Код жизни- её имя

    Я получил задание ехать в Эрбиль — город в иракском Курдистане. Там относительно спокойно. Наша группа шла под видом археологов: никакого оружия, только средства связи, которые официально проверит курдская администрация. По легенде мы вели раскопки в цитадели, которой шесть тысяч лет. Все мы — люди серьёзные, бородатые, в политику не вникаем. Прикрытие ООН. Настоящая цель — вытащить из тюрьмы одного важного человека, который сдал кучу агентов (к счастью, не нашего ведомства). Дело опасное. По возрасту и комплекции он был точь-в-точь как я. План простой: делаем подмену, он уходит, а я остаюсь сидеть и проходить допросы. Деньги за работу перечислили сразу.
     Перед отъездом я сказал своей невесте Гейл, что мне нужно уехать в Ирак на три месяца. Она устроила скандал — я ведь обещал завязать с такими поездками.
— Гейл, прости, но это просто надо. Не моя прихоть. Меня пока не уволили. Деньги я уже перевёл на счёт в твоём банке.
— Мне не нужны твои деньги! — взорвалась она. — Мне нужен живой мужчина рядом. Каждый день. Я устала от твоего вранья. Всегда приезжаешь полуживой, а как только я привожу тебя в чувство, ты снова уезжаешь и врёшь, что это в последний раз. Я верну деньги на твой счёт.
— Не кипятись, я вернусь через три месяца.
— Уезжай в свой Ирак, а я уеду к маме. Мне не двадцать лет, а тридцать пять. За пять лет ты сделал из йогини старуху! Я не сплю ночами, у меня уже расстройство психики из-за твоих «гуманитарных миссий». Прощай.
        Гейл хлопнула дверью. Такой скандал был не первым. И она была права. Я бы давно ушёл из команды, но отвык от мирной жизни. На гражданке в каждом встречном я видел угрозу. Это самое тяжёлое — потеря близких и друзей. С таким полузверем, как я, могла жить только Гейл. Я и в Бруклин-то возвращался только ради неё. А так мне без разницы, где куковать: жил в Турции, Ливане, Колумбии, Гондурасе. Мог бы остаться и в Ираке, если бы знал язык. Древности мне всегда нравились, потому и согласился.
        Мы копали недалеко от цитадели, как раз у дороги, по которой возили заключённых на допросы. Деньги решили все проблемы: охранники без шума устроили обмен. Адвокат был нашим человеком и не подал вида, что подзащитного подменили. Но когда меня вернули в тюрьму, в медпункте заметили, что у меня нет шрама на плече. Мы про этот шрам не знали.
В итоге я завис там на два года. Спасибо турецкой разведке MIT — вытащили из этой дыры и переправили в Штаты.
        Я прилетел в аэропорт Кеннеди, прошёл контроль. Никто меня не встречал. Нью-Йорк — мой город, но я никого не хотел видеть, кроме Гейл. Позвонил ей на сотовый — автомат ответил, что номер не обслуживается. Позвонил к ней на работу — сказали, уволилась год назад. Позвонил её маме — длинные гудки.
       Поехал домой на метро. Купил MetroCard на 30 дней — цены опять подняли, сняли с карты 132 доллара. Инфляция. Моя квартира была на автоплатеже, деньги на счёте оставались, так что жильё меня дождалось. Добирался часа два. Что-то в городе изменилось, появилось какое-то глухое напряжение. Никто с чужаками не болтал, даже подростки. Когда вышел на своей станции «Бей-Ридж-авеню», заметил над мечетью новый минарет.
      Холодильник дома встретил пустотой, и я заглянул в лавку к Киму. Поздоровались. Корейцу здешние перемены тоже были не по душе.
— Ким, не пойму, что изменилось за два года?
— Это теперь не Бей-Ридж, друг. Это Бей-Рут.
— Спасибо. Всё понял.
За два года на Востоке я привык к этим лицам, так что их обилие в моём районе меня не насторожило. Сначала тут селились итальянцы и греки, потом латиносы и турки, затем русские, теперь вот арабы. Только китайцы неизменно держали свой Чайна-таун на 5-й авеню.
       Зашёл в подъезд, направился к смотрителю дома. Его не было, дверь открыла жена.
— Ох, как ты похудел за два года! — ахнула она.
— Низкокалорийная диета, Ханна.
— Да где тебя держали-то? Цвет лица же землистый!
— В тюрьме. Дорогу в неположенном месте перешёл, полицейского побил  вот и дали два года.
— Ладно тебе врать. Твоя Гейл полтора года назад забрала вещи и съехала.
— А куда?
— Сказала, будет жить в Манхэттене, больше ничего не знаю. Полгода сидела одна, не дождалась.
— Понял.
Я залез в дорожную сумку и достал турецкие сладости.
— Вот, детям. Товар от производителя, ха-ха.
— Спасибо, любишь ты моих девчонок.
— Ладно, мужу привет. Завтра зайду к обеду, покормишь?
— А то как же. И надо переделать автоплатёж: стоимость киловатта подняли, а твой банк целый год платит по старому тарифу. Уже скандалить начинают.
— Завтра всё уладим. Пока.
Поднялся на свой этаж, открыл дверь. Тишина. Пыль в палец толщиной, воздух спёртый. Открыл окна, проветрил, перекусил тем, что купил у Кима, и взялся за уборку.
Тёр квартиру весь день. К вечеру вымотался, дошёл до 69-го пирса и долго сидел у воды. Гейл всегда сторонилась соцсетей, но я всё же проверил — пусто. Можно было бы зайти в управление и навести справки через своих, но после двух лет отсидки в иракской яме желания общаться с властями не было. Конечно, руководство меня прикрыло бы, но лишний шум ни к чему.
Я ходил по кафе и барам, куда мы заглядывали вместе, показывал фотографию. Гейл никто не помнил. Так, в бесплодных поисках, пролетели два месяца.
В погожий апрельский день я пришёл в Бэттери-парк. Там всегда полно уличных художников, некоторых я знал лично. Подошёл к набережной и вдруг увидел её. Гейл. Она шла с маленьким мальчиком. Первым порывом было развернуться и уйти, но потом я решил просто поздравить её с рождением сына. Узнавать её новую фамилию я не собирался — зачем портить человеку жизнь?
Я подошёл и сел на лавку рядом.
— Доброе утро, Гейл.
Она повернулась и резко выдохнула:
— А я думала…
— Что я погиб?
— Да. Ты ведь обещал вернуться через три месяца.
— Так получилось. Ты родила сына? Поздравляю.
— Ты его не узнаёшь?
— Гейл, мне плохо без тебя. Я два месяца ищу тебя по всему городу. Если ты вышла замуж — я искренне рад за тебя. Извини, я пойду.
— Постой. Это твой сын. Ты что, себя в нём не видишь?
— Не надо так шутить.
— Я не шучу. У меня есть анализ ДНК — и твой, и его. Ты его отец.
— Я верю тебе, бумаги не нужны. Мне просто обидно, что ты не доверилась мне, когда забеременела… Где ты сейчас живёшь?
— В приюте. У меня нет ни работы, ни денег. А мама умерла. Отдавать сына в ясли в таком возрасте и впахивать за копейки на полставки я не хочу. Лучше быть нищей.
— Я понял. Как назвала?
— Саша. На твой, русский лад.
— Может… вернёшься ко мне?
— Я вижу, ты не рад нам, — тихо сказала она.
— Я измотан, Гейл. Два года в курдской тюрьме. Во мне почти не осталось жизни. Приехал — а тебя нет.
— Тебя били?
— В тюрьмах не бьют, Гейл. Там допрашивают. А потом ты дня два или три просто лежишь, уставившись в потолок, впадаешь в забытье и тысячи раз шепчешь одно имя — Гейл. За нарушение режима и молчание бросают в карцер. Там интервальное голодание, выражаясь научным языком. И всё, что меня держало, — это твоё имя. Оно меня и спасло, я язык не развязал. Меня выпустили, турки помогли, я никого не сдал. Контора выплатила деньги за два года и премию за «проглоченный язык». И с почётом уволила. Теперь я никуда не уеду, даже через Гудзон не переберусь. Внутри сидит глухой страх оказаться далеко от дома. Я психически болен, меня там постоянно чем-то кололи. Если я тебе такой, поломанный, не противен — поехали домой. Прежнего меня больше нет и не будет.
— Ты ничего не сказал о сыне. Почему?
— Я боюсь смотреть на него, Гейл. Боюсь нервного срыва. Мне нужно свыкнуться с мыслью, что у меня есть сын. Посмотри на него: он видел, что я подошёл, сел рядом, но даже не оторвался от игры. Во мне нет энергии. Люди не боятся меня и не любят — они меня просто не замечают. Я никому не нужен, даже тебе. Ты сидишь без эмоций, как следователь, и спокойно задаёшь вопросы. Мне не нужна такая встреча. Скажи, сколько денег тебе переводить на алименты, чтобы вы начали нормальную жизнь? Я всё сделаю. А пока — прощай. Где меня найти, ты знаешь.
     Я поднялся со скамейки и, не оборачиваясь, пошёл к метро. Через полчаса был дома. Выпил кофе и отправился на пирс. Уже смеркалось. На нашем обычном месте сидел мой куратор — мы живём в одном квартале.
— Привет, Уилсон.
— Ну как, Алехандро, ожил немного?
— Сегодня встретил в парке Гейл с сыном.
— И как? Плохо встретила?
— Как следователь. Вопросы задавала.
— Понятно. А сын чей?
— Говорит, мой. Но я его толком не разглядел, он на траве играл.
— Ты так себя угробишь, парень. Давай завтра встретимся здесь же перед закатом. Я посмотрю вакансии, устрою тебя к себе в офис. Будешь беседовать с задержанными в аэропорту. Нам нужны люди, умеющие молчать и слушать.
— Хорошо. Договорились.
Через неделю я вышел на работу. На мне снова была форма, и это потихоньку возвращало к жизни. Гейл я больше не искал.
Прошёл месяц. Одним вечером раздался звонок домофона. Я нажал кнопку, открыл входную дверь подъезда, а сам вернулся на кухню. Обычно звонят, когда забывают ключи, а смотрителя нет на месте — наугад, в чьих окнах горит свет.
Через пять минут постучали в дверь. Я открыл. На пороге стояла Гейл с чемоданом и сумкой, а за её спиной прятался малыш.
— Проходите. Я как раз ужин готовлю, будем есть.
Я подхватил вещи и унёс их в спальню. Гейл вошла в квартиру и легонько подтолкнула сына вперёд. Малец с любопытством посмотрел на меня, подошёл, взял за руку и требовательно произнёс: «Ням-ням». Меня это рассмешило — впервые за долгое время. Я подхватил его на руки и понёс на кухню.
— Эх, Сашка, Сашка… Наконец-то ты дома.
Сашка обрадовался и ухватил меня за ухо.
— Деди! — звонко сказал он и рассмеялся.
Гейл в это время разбирала вещи. Она вошла на кухню, посмотрела на нас и спросила:
— Уже познакомились?
— Настоящий джигит!
— Алехандро, иди займись сыном, а я приготовлю ужин, — сказала Гейл и привычным жестом надела фартук, висевший на крючке.

Послесловие. Баллада Алехандро
Я слышал тысячи голосов, но ни один не смог меня тронуть. Где бы я ни был, в моей душе живет только твое имя. Я пытаюсь забыть его, спрятать за чужими проблемами и приказами, но мне это не удается. Какая бы мечта ни возникала в моей голове, она всё равно ведет меня к тебе.
Во всех взлетах моей души есть твой свет. Ты — то единственное, что мне по-настоящему дорого. Даже когда силы иссякали и казалось, что я вот-вот сломаюсь или сойду с ума, твое имя становилось моей молитвой. Оно помогало моему уму бороться с физической и психологической болью, удерживало сознание на плаву и совершало чудо: я оставался самим собой. Так было всегда, как бы далеко от тебя меня ни бросало. В моем сердце звучит только одна мелодия, которую я не устаю слушать.
Куда бы я ни посмотрел, я вижу твое лицо и твою улыбку, которую никто не способен заменить. Когда я пишу эти строки, каждая из них нашёптывает мне о тебе. Какую бы музыку я ни играл, какую бы песню ни пел, в их такте всегда присутствуешь ты.
Мир спешит вперед, люди уходят, а я остаюсь с тобою в нашем «вчера». Время может стереть из памяти детали, даты и лица, но только не тебя. Никто и никогда не займет твое место.
В моей жизни были взлеты и падения, но ты спасала меня на любом расстоянии. Если наш залив высохнет и звезды упадут с неба, я все равно буду хранить тебя в памяти. Я буду нести это чувство в себе, пока есть дыхание в груди. И даже когда меня не станет, моя любовь останется на земле. Она не умрет. Ничто не может изменить то, что однажды вошло в сердце мужчины и стало символом его удачи.
В моем сердце только ты. Только ты поднимаешь меня на ноги и ведешь домой. Связь между нами никогда не разрушится.