Мой соловей свободы

Дирижёр отбивал жёсткий такт репетиций.
Но во мне – не приказ, а минорное эхо,
Тот соловей в ночи, без дат и границ.

Я не умею быть пунктуальным, не судите.
Меня уносит в дрему, как в печальный туман.
Мой таймер – не часы, а полёт кометы,
Что ищет свой путь среди ветвей и ран.

За кулисами шум. Полушепот суфлёра.
Я шёл сюда сквозь город, сбитый на паузу,
Неся в кармане звёздный осколок зимы.
Опоздал. Я ловил закат. И думал о ней.
Где-то пело эхо той песни, что не спета до тюрьмы.

А мечта – за стеной, и стена та немая,
Но сквозь толщу её мне слышны скрипки.
И едва голос смолкнет, цепляясь за края,
Наступает та тишь, где звонят все просчёты.

И шагну на подмостки – и свет, как река,
Смоет прочь остроту, что сквозила в кулисах.
Страх, что дышал в складках ночного занавеса,
Растворится в сиянье придуманных истин.

И тогда – я лечу. Над пространством чужим,
Над дыханьем зала, над их мерой и верой.
Иглой мысли – тончайшею, острой, святой –
Прошиваю узор, где сплетаются эры.

Не ту роль, что в тетради с пометками строгими,
А ту, что на сердце – из нежности, дрожи и снов.
Что знакома до слёз, до последней надежды,
Как та песня в лесу, что поёт средь стволов.

Они не ждали. Я пришёл невольно.
Меж нами – тишина, что гуще всех слов.
Я счастлив в ином – в горьком и окольном,
Где мои распевы и сбитые сроки – основ.

Я не сержусь. Искусство – не обида.
Оно, как осень, длится и грустит.
Я просто знаю: где-то наше эхо
Ещё звенит в садах, где снег не убит.

А если вдруг в морозную разлуку
Ей приснится тот забытый мотив –
Пусть знает: это я бреду по звуку
С тем самым светом, что накрыл нас и смыл.

Я не прошу. Я просто помню крепко.
И пусть не вовремя, и пусть не в лад –
Я тем и жив, что вечно опаздываю
Туда, где вечность не стучит, как набат.