Начало нового. часть 1. Алексей

НАЧАЛО НОВОГО



Часть 1. Алексей. 

Глава 1             


Алексей стоял на крыльце военного госпиталя и жадно вдыхал влажный, пропитанный лекарствами воздух.  Сверху, с небольшого, железного, никогда не ремонтировавшегося козырька, тонкой струйкой текла вода, переливаясь и искрясь под лучами, по весеннему теплого солнца. Во внутреннем дворе всё ещё лежал клочьями грязный и мокрый снег, изрезанный весёлыми ручьями и тёмными проталинами. То тут, то там, раздавалось громкое карканье больших, серых ворон, кружащих вокруг больничной помойки.     
         Солнце жарило по доброму, стараясь протопить каждый промёрзший комок земли, проникнуть в каждый темный уголок больничного двора, в душу каждого отчаявшегося и поникшего духом. Кругом бушевала весна!  Жизнь стремилась поскорее сбросить оковы льда, холода, темноты и заполнить собой все пространство вокруг. Все двигалось, журчало, кричало, искрилось и выпрыгивало наружу. Весна! 

             Чиркнув спичкой, солдат  Алексей Смирнов, жадно затянулся горьким дымом из трофейной мятой сигареты без фильтра. Дым обжёг горло и вызвал привычный кашель. «Чёртовы сигареты!» - выругался про себя Алексей, однако ругательство его носило больше ритуальный характер, нежели эмоциональный.  Спустя пару секунд, красноармеец Смирнов, уже  выпускал из ноздрей густой дым и не без удовольствия подставлял морщинистое, обветренное лицо ласковому весеннему солнцу. «Вот она - новая жизнь!» - думал Алексей, глядя на искрящиеся ручьи, пробивающуюся в проталинах молодую зелень, шныряющих между ворон, воробьев и стрижей.   
               С удивлением он обнаружил, что почти не помнит себя прежним. Не помнит, каким он был до войны. Весёлым? Добрым? Отзывчивым? Может, легкомысленным, беспечным? Или наоборот, серьёзным, вдумчивым, склонным к долгим размышлениям?  Образы прошлого расплывались, словно дым  его сигареты - туманные, неуловимые, почти нереальные. Словно и не было  никогда этого периода в его жизни - «до войны».

За спиной остались четыре года боли, огня, грязи, потерь. Всего лишь четыре года— по календарю, по счету, по сухим строкам военных ведомостей.      
           В мирное время это всего лишь четыре раза собрать урожай с полей. Это четыре класса обучения в школе, четыре заготовки дров на зиму.  На войне эти четыре года растянулись в вечность, в целую жизнь. Жизнь, наполненную горем и лишениями, смертью и страхом, голодом и страданиями.  Каждый день - испытание на прочность, каждый час борьба за то, чтобы остаться человеком.  Не сломаться, не ожесточиться окончательно. И все же это была жизнь со своими маленькими радостями, надеждами, мечтами. Радостью от глотка горячей воды в мороз, от случайно найденной сухой ветки для костра, от  короткого письма, прорвавшегося сквозь хаос войны. Надеждой, что завтра будет чуть легче, что удастся увидеть небо без разорванных снарядами облаков, что однажды непременно зазвучит слово «Победа». Мечтой о доме, тепле, тишине. Мечтой о встречи с теми, кто ждет, кто верит что жив, что обязательно вернешься и считают дни и часы где то далеко, за линией фронта.

С довоенным временем, Алексея связывала лишь мятая фотокарточка, которую он бережно хранил в нагрудном кармане у самого сердца. Тонкая и выцветшая, потрёпанная по краям,  фотокарточка с изображением жены и дочки.  Он доставал её украдкой, в моменты отдыха или затишья перед боем. Вглядывался в родные лица, пытаясь воскресить в памяти голоса, прикосновения, запахи дома. Это был не просто снимок. Это была та нить, которая связывала его с прежней жизнью, с тем Алексеем, который когда то смеялся, строил планы на будущее, любил. Нить тонкая, но прочная, не дававшая ему потеряться, растворится, пропасть в жутком безобразии войны.
Этот бумажный квадратик с изображенными на нем родными людьми напоминал о том, ради чего стоит  выстоять и ради чего нужно выжить любой ценой. В адском пламени войны, где каждый день сжигает частицу души, где страх и отчаянье пытаются поглотить всё человеческое, эта фотокарточка была единственным лучиком надежды, путеводной звездой, укрытием от зла и холода душевных терзаний. Она давала смысл не сойти с ума, не потерять себя, вернутся к тем, кто верит, ждет, любит. Вернуться и может быть, постепенно, по крупицам собрать заново тот мир, который когда то казался таким простым и понятным: мир без взрывов, без потерь, без боли и душевных мук. Мир где есть место смеху, теплу, надежде и любви.

              Звонко смеясь и бренча пустыми ведрами  с написанными белой краской огромными и неровными буквами «х.о.», по территории двора, шли две девушки  санитарки.  Девушкам было от силы лет по пятнадцать. Они о чем то разговаривали и весело смеялись, то и дело бросая  взгляды на раненых солдат, которых в зоне видимости было достаточно. Цинковые ведра ударяясь друг о друга издавали глухой, металлический звук, словно колокола, без языков. «хо -хо, - болтались ведра в руках санитарок- хо-хо»
«Девчонки совсем - подумал Алексей и в этот же момент поймал на себе, как ему показалось, оценивающий взгляд одной из девушек. - А глаза то и не детские …» - неприятно отметил он про себя и отвел взгляд от санитарок в небо.

Какое то удивительное, совершенно синее небо, без единого намека на облака, казалось всеобъятным, манящим своей непроглядной глубиной. Вглядываясь в бездонную, светящуюся синевой высь, Алексей вдруг почувствовал как сильно он хочет туда, в эту величественную вселенную бесконечного спокойствия и умиротворения. Туда где, его сердце наполнится этим синим эфиром и тоска навсегда покинет его. Туда, где тревоги, сомнения, радости и печали сольются в одно огромное и тихое в своем величии чувство бесконечной свободы и силы. Туда где есть всё и нет ничего… туда, где заканчивается всё и начинается всё…               

            По нелепой случайности, а скорее по какому то неведомому никому провидению, Алексей был тяжело ранен уже под самый конец войны. Все четыре года удавалось ему избегать тяжёлых ранений, о чём он даже хвастал сослуживцам, шутя, что: «пуля дура, а я, видать, везучий». Однако в один из последних ожесточённых боёв вражеский снаряд разорвался слишком близко.  Так близко, что земля под ногами вздыбилась, словно живое существо, и швырнула его в небытие. Так для Алексея закончилась война. Резко, в один миг, весь мир захлопнулся, превратившись в бездонную пустоту.

            Алексея доставили в госпиталь без сознания. Врачи констатировали крайнюю степень контузии. Сёстры перешёптывались: - «Не выкарабкается». Но Алексей выкарабкался. Видимо, так было нужно. Видимо, цена билета в новую мирную жизнь такова, что нужно непременно забыть всю боль, грязь и кровь войны. Слишком непомерная ноша для человека в мирной жизни, слишком несопоставимы муки и страдания на войне с радостью бытия в мирное время.

            Первые месяцы после контузии, Алексей больше походил на истерзанное и затравленное животное, нежели на человека. Бешено вращая глазами, он кидался на врачей и санитаров, в приступах  гнева разрывал свою одежду и расцарапывал кожу на груди в кровь. Не спал сутками. Отказывался от еды и не разговаривал. Он мог часами орать от боли в голове, пока ртом не начинала идти пена, после чего впадал в забытье и уже сквозь сон продолжал стонать, вызывая у других пациентов и медсестёр жалость и нестерпимую жажду облегчить его состояние.
         По каплям, усилиями всего персонала и своими волевыми способностями Алексей выкарабкивался из ада, порожденного войной в мир, к людям, к человеческому рассудку. Все реже случались припадки агрессии, вызванной болью физической и душевной. Все длиннее и спокойнее становился ночной сон. Все больше слов заменяли нечеловеческое мычание и стоны.

            Алексей ничего не забыл, но острота восприятия минувших военных лет ушла. Растворились, как туман по утру, запахи крови, пота и жжёной земли. Пропали звуки постоянного рёва разрывающихся снарядов, оглушительные хлопки пушечных выстрелов, стрекочущие и свистящие звуки несущих смерть и увечья пуль. Теперь вместо них были другие звуки.  Далёкий гудок паровоза, щебет воробьёв под крышей, журчание воды в весенних ручейках. Поначалу эти простые, мирные звуки казались ему чужими, почти нереальными. Он ловил себя на том, что прислушивается, ждёт знакомого гула , но тишина больше не взрывалась грохотом снарядов, а воздух не шипел от количества летящих пуль. 
           С каждым днем все яснее для Алексея становилась мысль, что война осталась где;то позади. Она всё ещё жила во снах, в случайных вздрагиваниях от резкого звука, в ноющих по ночам шрамах. Но теперь она была отделена от него тонкой, но прочной завесой времени.
Практически, полгода выхаживали Алексея в госпитале, пока он наконец то не стал похожим на нормального человека. От контузии остались лишь незначительные, но зато почти постоянные боли у правого виска, слепота на тот же правый глаз, да ещё заикание в моменты эмоциональных волнений.

            Солнце припекало лицо красноармейца, а он всё смотрел и смотрел в бесконечный небесный  мир, словно под гипнозом, не в силах оторвать взгляд от бездонной, величественной синевы, пока наконец глаза не начали слезится. Щурясь от света, Алексей затянулся в последний раз, бросил окурок и решительно спустился по ступенькам. Пора было учиться жить заново.



Глава 2


              Шёл 1946 год. Первый год после окончания войны. Время резких контрастов.  Время эйфории победы и всепроникающей скорби, надежд на новую жизнь и жестокой реальности разрухи.
                Страна лежала в руинах. Разрушенные города и сёла, нехватка рабочих рук. В городах царили очереди, карточки, дефицит всего, от продуктов до одежды. Люди возвращались из эвакуации, искали родных, пытались восстановить дома и семьи.
                На улицах всё чаще встречались инвалиды войны. Безногие на тележках, слепые с поводырями, люди с изувеченными лицами. Дети, выросшие без отцов, рано взрослели и брались за взрослую работу. Женщины, привыкшие за годы войны к тяжёлому труду, продолжали строить, пахать, лечить, учить,  и одновременно пытались создать хоть какой;то уют в своих полуразрушенных домах.
             В деревнях ситуация была ещё тяжелее. Поля заросли бурьяном, скота не хватало, техника вышла из строя. Колхозы восстанавливали хозяйство ценой невероятных усилий.
            Миллионы солдат возвращались домой.

***

            Окутанный клубами пара, поезд  медленно подходил к станции.  Алексей вжался лбом в запылённое окно. Он так долго мечтал об этом моменте  возвращения домой. «Катя, Лида… какие они теперь? Лида совсем большая должно быть. Катя… Какие у нее теперь глаза? У нее всегда были очень красивые глаза… - Алексей жадно вглядывался в лица встречающих - Это даже лучше, что на станции их нет. Застану дома. Вот радость будет! Надо  зайти непременно с заднего двора и понаблюдать за ними. Вот Лида тащит ведро с водой, а  Катя развешивает белье после стирки… Потом появлюсь как бы ниоткуда и скажу им: - Здравствуйте, родные мои!»

        Наконец состав остановился. Алексей спрыгнул с подножки, закинул вещмешок за плечо и зашагал знакомой дорогой, мимо берёзовой рощи, через поле, к виднеющимся вдали  крышам родного села. Ноги, казалось шли сами собой, душа пела: «Скоро! Ещё немного и дом!»

          Со спины послышался шум мотора и уже через минуту мимо пронеслась полуторка, подпрыгивая на каждой кочке и гремя кузовом. Метров через сто машина резко остановилась и из кабины высунулся коренастый мужчина в кепке сдвинутой назад и вбок одновременно.
-  Эй, далеко ли собрался, земляк?- крикнул шофер, обращаясь к Алексею.
-В Сосновку. Домой иду! - отвечал солдат с улыбкой.
-Ну, садись, подброшу. - продолжал  шофер. Он похлопал ладонью о дверь грузовика. - Конь добрый, вмиг до Сосновки доедем!
- Ну, коли добрый, поехали! -  Алексей закинул вещмешок в кабину и ловко запрыгнул следом.
-Федор. - первым протянул ладонь водитель.
-Алексей.- красноармеец пожал раскрытую ладонь шофера..
Машина тронулась с места.  Федор заговорил первым:
- Ну, что, брат, домой значит?
- Да, пора бы… А ты? - Алексей замялся.
- А я, брат, уже пять месяцев как вернулся! - рассмеялся Федор -  Вот, на автобазу устроился, грузы вожу. Работы много.
- И как? Привыкаешь?
- Понемногу… Да работа то знакомая. Я и до войны баранку крутил. Только вот… - Федор задумался- По другому сейчас всё. Не как раньше. Непривычно всё.
-Да. Понимаю. - задумчиво ответил Алексей, глядя на меняющийся пейзаж за окном грузовика.
У меня двое братьев не вернулись. И родители… Снаряд в дом попал... Разом все. Я из Федяково сам. Вернулся, а дома нет. Я да сынишка мой… Мишка… вдвоём остались…  - Федор сжал руль так, что побелели пальцы - Да так не только у меня. Там в Федяково и восстанавливать больше нечего. Вот от военкомата сюда направили. На автобазу значит. - Федор замолчал. 
    Какое-то время ехали молча, слушая дребезжание кузова полуторки.

- А я в госпитале полгода отлежал.  Контузия. Мои то думают наверное, что погиб. - Прервал молчание Алексей.
-Семья?
- Жена, дочка. - Алексей вытащил из грудного кармана фотокарточку- Вот смотри, красавицы мои.
- Красавицы, точно! Наградил Бог!  Сам-то, кем до войны работал?
- Учителем. Математики.
- Учителем?- Федер присвистнул - Ну, брат! Учителя сейчас ой как нужны!
- Да я не знаю, смогу ли сейчас к доске  встать. Пальцы вон под автомат согнулись, удержат ли мел? Уж не говорю перо взять. Всё война перевернула.- Алексей посмотрел на свои огрубевшие, шершавые ладони.
- Война всему учит. И плохому и хорошему. Я вот жизнь ценить стал. Понимаешь? Каждую минуту ценю! Раньше всё спешил куда то, не замечал ничего. Теперь еду по дороге, вижу как трава растёт, как птицы летают. Мелочи вроде, а важно. - Фёдор говорил не отвлекаясь от дороги, которая петляла между лужами и огромными ямами.
- А люди? Люди то как разделились. И проявились все, кто есть кто. Кто человек, а кто, так… червяк. - Алексей, кинул взгляд на Фёдора, который продолжал вглядываться в грязное лобовое стекло.
- А, ну, у нас такое тоже есть! - Федор поправил съехавшую на очередном ухабе кепку- Всю войну в гараже отсиделся один, а теперь заливает, как на передовую ходил. А я помню его сытого, холеного, в кожанке… Морда! Медали ведь нацепил! Ну, каждый свое возьмёт!

              Машина бренчала и дребезжала на каждом ухабе. Местами дорога делала крутые повороты, с которыми мастерски справлялся водитель, местами въезжала в такие глубокие лужи, что казалось не выедет. Федор только и успевал вращать руль, объезжая совсем уж непроходимые участки дороги. Алексей все время не отрываясь смотрел в окно. Наконец он произнес:
- Поля то пустые. До войны тут пшеница колосилась, а теперь…Заросло всё.
- Так ведь мужиков то нет. Кто покалеченный вернулся, а кто и не вернулся вовсе. Трактора стоят, запчастей нет. Мы вот, возим что можем, гвозди, доски… Да только, все это капли. Руки нужны.
- Работы много, чего уж там. - Алексей продолжал смотреть в окно- Война всё порушила! Дома, дороги… Жизни. Всё исковеркала. Треклятая.
- И души. - тихо сказал Фёдор.
- Чего? - Алексей повернулся к Федору лицом.
- Души говорю, искалечила. Видел я тут одного. Безногого. Сидит на крыльце и смотрит в одну точку. Жена рядом, дети бегают, а он будто не с ними. Сидит и смотрит. Жалко мне его стало. Сердце разрывается, а как помочь? Вот и думаешь, победить то победили, а сами без штанов ходим. Разруха везде. Сколько лет ещё восстанавливать все? А людей как починишь? Как войну из головы убрать?
- Думаешь, годы нужны? Десятилетия нужны, чтобы из голов наших войну вычистить! А скорее и не получится это. Дети наши будут жить. Не мы. Наша война, брат не окончена ещё! Нам работать и работать ещё, тогда может дети наши спасибо нам скажут!
- Верно говоришь, Алексей. Мы вот на автобазе тоже решили так, по выходным будем помогать, чем сможем. Кому забор поставить, кому крышу залатать. Вместе оно сподручнее как то.
- Вот и я приеду, пойду в колхоз. Руки- ноги целы, голова на месте. Надо землю поднимать. Дома восстанавливать. Дети должны в тепле жить, а не на улице.
- Это верно. Война для нас не закончилась. Только бои теперь не за победу, а за будущее наше. - серьёзно сказал Фёдор.
В этот момент машину тряхнуло так, что оба чуть не повылетали из кабины.
- Ах ты ж! - выдохнул Федор, отчаянно вращая баранку- Дороги! Мать их!
- Ничего… -  Потирая ушибленную макушку, улыбнулся Алексей- Починим! И дома починим, и дороги! И людей! Все теперь в наших руках! Горы свернем, а жизнь наладим!
- Верно. Верно говоришь, учитель математики- Рассмеялся Федор - Ну, вот и Сосновка, тебя где высадить?
- Да я прям тут сойду.  Хочу до дома своего ногами пройтись.
Машина остановилась. Алексей спрыгнул на землю.
- Федь, спасибо тебе. И за разговор тоже. Даже на душе легче стало.
- И тебе спасибо, Алексей! Свидимся ещё. Устраивайся и передавай привет жене с дочуркой!

           Машина тронулась. «Не прощаюсь!»- Крикнул в открытое окно Федор. Алексей помахал рукой удаляющейся дребезжащей полуторке, закинул на плечо вещмешок и зашагал по знакомой с детства улице, в направлении к дому.

          Алексей шёл по знакомым улицам и не узнавал их. Село выглядело если не мёртвым, то крайне запущенным. Разбитые окна, покосившиеся заборы, выгоревшие крыши. Куда делось все великолепие большого, некогда утопающего в зелени, села? Всегда многолюдного и шумного, теперь же тихого и пустого. Какие то дома сохранились, но выглядели бедно и неухоженно, какие-то совсем стояли заброшенными и поросшими бурьяном. Редкие прохожие, попадающиеся на пути были неулыбчивы и словно бы шли вовсе без какого то дела. Никого из них Алексей не узнал. Одна женщина в повязанном, кое как черном платке на седые волосы, кинулась было к Алексею, но тут же остановилась, опустила взор и поспешила пройти мимо.  Алексей свернул на свою улицу.  Чем ближе он подходил к своему дому, тем сильнее сжималось сердце.Алексей ускорил шаг, почти побежал. Вот и их дом — тот самый, с резными наличниками, который он сам когда;то украшал.

          Дом стоял, но выглядел чужим. Дверь на одной петле, окна выбиты. Во дворе бурьян выше колена. Алексей застыл на тропинке, не в силах сделать шаг. Вещмешок соскользнул с плеча и глухо упал в грязь.
- Катя? Лидочка? - хрипло позвал он, хотя уже понимал, что ответа не будет.

           Он вошёл внутрь. В доме царила тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц под сапогами. Всё было перевернуто вверх дном. Полки опустошены, посуда разбита, на полу всюду следы грязных сапог. На стене, прямо над столом,  где они когда;то завтракали всей семьёй, темнело пятно, будто кто;то пролил чернила. Алексей подошёл ближе. Это была засохшая кровь.

          Он опустился на колени, сжал в кулаке клочок ткани. Это был краешек Лидочкиного платьица, зацепившийся за обломок стула. В ушах зазвучал её голос: «Папа, когда ты вернёшься?» Он обещал, что скоро. Он клялся, что защитит их.

          Алексей вышел во двор, сел на ступеньку крыльца и уставился в небо. Солнце светило также ярко, как в тот день, когда он уходил на фронт. Тогда Катя плакала, а Лидочка, стараясь быть взрослой, крепко держала его за руку и шептала: «Возвращайся скорее, папа».
          Теперь вокруг была пустота. Невыносимая, давящая, всепоглощающая пустота. Горе накрыло его, как тяжёлая волна, лишая дыхания.Он хотел закричать, но из груди вырвался лишь хрип. Хотел заплакать, но глаза были сухими, будто вся влага в нём иссякла.
- Зачем я выжил? -  думал он. - Для чего прошёл через ад, если здесь меня ждёт ещё больший ад?
            Руки сами потянулись к нагрудному карману, где лежал последний снимок семьи. Он достал его, провёл пальцем по улыбающимся лицам. Катя, такая красивая, с тёплым взглядом. Лидочка, с косичками и веснушками. Они смотрели на него с фотографии, и словно спрашивали: «Почему тебя не было рядом?»
           Алексей сжал снимок в кулаке, смял его, но тут же, дрожащими руками разгладил складки.
- Нет! Он не имеет права жить! Зачем? Почему так несправедливо? Зачем ему такая жизнь!?
           Где;то вдалеке прокричала кукушка. Алексей поднял голову. В небе плыли облака, и весело носились стрижи. Жизнь продолжалась даже здесь, в опустошённом селе.
- Н-н-н-н-еверно! Всё н-н-н-н-еверно! Так не д-д-д-олжно быть! Это все о-о-о-б-б-ман! Это н-н-не наш д-д-д-дом! -  Алексей выл на крыльце не в силах встать на ноги.
           Вслед за заиканием, внезапно появилась дикая боль в правой половине головы. Боль стремительно нарастала и становилась невыносимой. Алексей ухватил голову руками и покатился с крыльца. Он задыхался от слез. Но слез не из глаз, а из груди, из самого сердца. Они душили его, не давая сделать вдох. И боль. Безжалостная, резкая, острая, нестерпимая. Она пульсировала и била в глаз изнутри, словно кто то методично забивал гвозди в череп. Каждый удар сердца отдавался мучительными вибрациями от виска в глаз. Все вокруг потеряло четкость, предметы расплывались, дрожали и распадались на части, а звуки стали подобными звукам из под воды. Мир вокруг стал враждебным, чужим, зыбким и страшным.  Все теряло смысл. Оставалась только боль. Боль, заполнившая собой всё.
Алексей потерял сознание.




Глава 3

         Евдокия знала с детства, что если идти по направлению к самой яркой звезде, то обязательно из леса выйдешь, поэтому не боялась. Небо было до того ясное и звёздное, что на первый взгляд трудно было выделить самую яркую, но стоило только присмотреться, как безошибочно было видно её.  Огромную, с четырьмя лучами, словно метки сторон света у компаса. Она мерцала высоко над кронами, манила и обещала верный путь. Странность была и в том, что, когда идёшь по направлению к звезде, то огромная жёлтая луна всегда оказывалась со спины. Она освещала путь, как огромный прожектор, свет которого был приятен глазу и не давал теням ни шанса. Тени съежились, прижались к стволам деревьев и затаились, боясь нарушить эту волшебную игру света и тьмы. Воздух был пропитан запахом хвои и влажной земли, а где;то вдалеке раздавался крик ночной птицы, то ли предостерегающий, то ли зовущий.
           Шаги Евдокии звучали тихо, почти неслышно. Она ступала осторожно, но уверенно, ведомая таинственным светом. Деревья вокруг словно расступались перед ней, открывая тропу, которой раньше здесь не было. Спустя минуту, лес расступился окончательно, и взору Дуни предстала большая поляна, залитая лунным серебром.  На поляне, прямо в центре,  в лунном свете, гордо стоял олень с огромными ветвистыми рогами. Олень был великолепен: величавый, гордый, с поднятым передним копытом, будто замер в момент торжественного шага. Его шерсть отливала тёмной бронзой, а глаза светились внутренним светом, но не пугающе, а завораживающе, словно отражая далёкие звёзды. Он казался частью этого ночного мира, его хранителем, воплощением лесной магии.
             Только Евдокия вышла на поляну, олень встрепенулся, вскинул голову, и его рога на мгновение вспыхнули лунным отблеском. Затем он развернулся и поскакал вглубь леса, легко перепрыгивая через корни и кусты. Евдокия бросилась за ним, сама не понимая, что движет ею: любопытство, зов судьбы или что;то ещё, древнее и неуловимое. Босые ноги не чувствовали земли. Она неслась, словно летела, ветер свистел в ушах, а деревья сливались в тёмную стену по сторонам. В груди билось что;то восторженное и тревожное одновременно, словно она была на пороге великого открытия. Но вдруг, внезапно, поляна закончилась крутым обрывом, и Евдокия, не сумев остановиться, прыгнула в бездну…

             Она открыла глаза. Настенные ходики показывали четыре часа утра. За окном было ещё темно, лишь на востоке угадывалась бледная полоска приближающегося рассвета. «Боже Святый, приснится же!» - Дуня перевернулась на другой бок и попыталась уснуть. Сон не шёл. Перед глазами всё ещё стоял олень, его светящиеся глаза и тот обрыв, за которым неизвестно что. Она вздохнула, прислушалась к мерному тиканью часов и подумала: « А вдруг это был не просто сон?», - И тут же отмахнулась:- «Да ну, ерунда какая.»

         Никаких снов Евдокия не видела с тех пор как осталась одна. Все ее мужчины, дед, отец и брат не вернулись с фронта. Мать умерла не сумев пережить горе.  Единственный человек, кто остался у Дуни, это ее школьная подруга и соседка по улице Маша. У Марии муж вернулся калекой. Осколок в позвоночнике парализовал Ивана ниже пояса. Смастерив себе коляску из деревяшек и подшипников от трактора, Иван старался помогать жене как мог. Мог и дров нарубить, и по дому прибрать и на огороде кое чего поделать. Пока Маша трудилась на колхозных полях, Иван готовил еду, убирал дом, мастерил что нибудь. Без дела не сидел. Последнее время наладил, мелкий ремонт предлагать. Кому нож наточит, кому чайник залудит, за что и получил прозвище «Иван-точильщик». Все заработанные деньги, он отдавал жене, и даже сигареты покупать, просил Марию.
         Дуня радовалась за подругу. Какой ни есть, а живая душа в доме. Все не одна. Сама же старалась в их семью не лезть, только иногда, когда было совсем одиноко и тоскливо, приходила она к Маше поболтать, а скорее выплакаться. Вот так,  вечерами после работы, иногда сидели две женщины на лавочке у крыльца и ревели друг другу каждая о своей боли. Помогало.
         Евдокия трудилась в колхозе.   Часто задерживалась допоздна. Порой ей приходилось пешком преодолевать километры по разбитым просёлочным дорогам. Ни машины, ни лошади под рукой, только собственные ноги, которые к вечеру уже едва слушались, а спина ныла от усталости. Но и дома отдыха не предвиделось. Очаг запускать нельзя. Печь нужно растопить, воду принести, поесть приготовить, в избе прибрать. Был у Дуни и какой никакой, но огород. Картошка, морковь, капуста сами по себе не вырастут, а запустишь, то останешься зимой без запасов.
       Так и жила Евдокия: от рассвета до темноты, от заботы к заботе. Каждый день был похож на предыдущий. Такой же тяжёлый, но необходимый, наполненный трудом, который, хоть и не виден сразу, кормил, согревал и держал на плаву.

        С первыми петухами, Евдокия уже переделала кучу дел. Покормила кур, привела себя в порядок, убралась в доме, позавтракала. Села на табурет, подперла голову руками. Тишина. Только часы тикают. На работу идти рано, а дома сидеть  тошно. Взяла чемоданчик свой с нехитрым перекусом на обед, платок накинула и вышла из дому.
         Евдокия шла по изрытой колёсами,  раскисшей  от дождей дороге, обходя многочисленные лужи с мутной водой. По обочинам валялись ржавые остатки техники, обрывки танковых траков, разбитые колёса, искорёженный металл. Шла мимо уставших, серых изб. Одни избы были с провалами вместо окон, заколоченными досками, другие  с провалившимися крышами, сквозь которые виднелись почерневшие стропила. У нескольких изб небыло крыш вовсе,  только остовы стен, облезлые и серые, будто выцветшие от горя. Возле одного дома, где когда;то цвела сирень, теперь торчали только сухие ветки, а на заборе висел обрывок потрепанного ветром, выцветшего на солнце,  красного флага.

         На востоке, за лесом, небо начинало светлеть. Сначала бледно;голубым, потом нежно;розовым. Заря разливалась по небу, как акварель, и всё вокруг менялось. Ржавчина на металле вдруг оказалась не уродливой, а золотистой, словно старинная бронза. Развалины домов в мягком свете утра теряли свою угрюмость и их неровные контуры смягчались, тени становились не зловещими, а скорее таинственными. Первые лучи солнца коснулись уцелевших крыш, окрасив их в тёплый медовый цвет. На уцелевшем заборе запела какая;то птица. Она заливалась звонко, радостно, будто и не было никакой войны. В воздухе поплыл запах влажной земли, молодой травы и цветущих вишен. Ветви этих вишен, несмотря ни на что, покрылись белыми кистями, словно невесты. Где;то запел петух, ему ответил другой, третий. Из трубы одного дома потянулся дымок. Заря окрашивала всё в свои волшебные цвета. Она словно напоминала: « Жизнь продолжается !».

         Евдокия шла не спеша, разглядывая родное село в свете утренней зари, как вдруг с удивлением увидела тело человека лежащего навзничь на крыльце одного из запущенных домов. Оторопев в первую секунду, Евдокия рассмотрела,  что человек в военной форме и по всем признакам живой. «Пьяный может?»- подумала Дуня, но любопытство взяло вверх и она осторожно открыла калитку. «Эй..  солдат..» - позвала она негромким голосом. Ответа не последовало, зато она четко услышала стон. Отбросив страхи и сомнения Евдокия бросилась к лежащему красноармейцу: «Господи! Давай переверну, да ты не пьян! Что с тобой?»- Дуня обтерла лицо мужчины, расстегнула ему ворот, стала растирать щеки. Солдат открыл глаза но взор его оставался ещё мутным. «Катя…» - прошептал солдат сухими губами. «Ну, слава тебе Господи!- выдохнула Дуня- живой! Дай ка я помогу тебе подняться. Сидеть сможешь?»
             Невольно Евдокия рассмотрела лицо солдата. Смуглая, обветренная кожа не придавала ему грубости. Скорее наоборот, в контрасте с мягкими скулами придавала его лицу благородное выражение умудренного опытом человека. Морщинистый лоб пересекал тонкий шрам, разделяющий левую бровь пополам. Но главное это глаза. Светло;серого цвета, ясные и пронзительные, они казались одновременно молодыми и бесконечно старыми. В них не было отчаяния, только тихая, гордая печаль человека, видевшего слишком многое. В глубине этих глаз таилась печаль. Она не рвалась наружу слезами, а жила где;то внутри, как приглушённый звук далёкой песни, памяти о доме, о тех, кого уже не вернуть. Евдокия на миг загляделась в эти глаза, но тут же поняв, что любуется ими, засмущавшись отвела взгляд. Заметив эту неловкость, солдат не придал этому никакого значения: «Ну ка.. помоги подняться..» - он оперся на Дунино плечо.  На секунду их взгляды встретились и он наконец увидел ее лицо. Это было лицо женщины со спокойной, зрелой красотой.  Не броской, но притягательной. Овальное, с мягкими линиями, оно словно излучало тепло. Кожа, чуть тронутая едва заметными морщинками у глаз, выглядела ухоженной и свежей, с лёгким естественным румянцем. Большие карие глаза, обрамлённые густыми ресницами, лучились добротой и пониманием. В них читался богатый жизненный опыт, но без горечи, а с мудростью и принятием. Лёгкая улыбка, то и дело появлявшаяся на губах, делала её облик ещё более располагающим. Казалось, она могла утешить одним только взглядом или вселить надежду, всего парой слов.
-Звать тебя как, спасительница? - Чувствуя себя несколько обязанным, спросил солдат
-Дуня. Евдокия.
-А.. Ясно.. - Солдат уже твердо стоял на ногах и вроде бы собирался подняться в дом
-А вас? Вас как зовут? - Не удержалась Евдокия.
-Алексей. - Красноармеец поднял свой вещмешок и поднялся на крыльцо. Перед дверью задержался на секунду, повернулся к Евдокии и произнес одно слово: «спасибо», затем зашел в дом и закрыл за собой дверь.


Глава 4
 
               
             Говорят, время это лучшее лекарство. Наверное так оно и есть. Оно не смывает горечь, не стирает страницы памяти, не забирает из сердца все плохое, оставив только приятное.  Время меняет фокус.  То, что когда;то заполняло весь мир, постепенно отступает на задний план, уступая место новым  впечатлениям, смыслам, переживаниям. Разве можно забыть горе? Разве можно стереть из памяти лица ушедших родных нам людей? Горе остается с нами навсегда. Оно живет с нами, но где то глубоко, и проявляется, как только мы начинаем вспоминать. Словно шрам на теле, который не беспокоит постоянно, но только тронь его, отзывается резкой болью. Бежать от воспоминаний глупо, они все равно настигнут и тогда быть беде. Воспоминаниям нужно дать шанс на переосмысление происшедшего. Держать в узде воспоминания большая мудрость.  Время это самый верный помощник на пути к мудрости. Сила времени не в том чтобы убрать воспоминания, а в том чтобы пройти сквозь них, став при этом мудрее, честнее и ближе к самому себе.

***

              На сельсовете постановили, всех мужчин села собираться в бригады и помогать в постройке новых домов. Колхоз выделял деньги, лес, инструмент на стройку. Катастрофически мало, но это было хоть что то. Постепенно, Сосновка приобретала новый образ. Вместе с новыми крышами и стенами менялась и сама атмосфера села, как будто раненый и изможденный зверь делал свой первый глубокий вдох после долгих лет лечения тяжелой болезни.
            Постепенно улицы обретали порядок. Появились прямые линии заборов, дорожки, выложенные кирпичом, палисадники с розами и пионами. У колодца стали собираться женщины в цветастых платках. Они обменивались новостями, а рядом крутились ребятишки, которые уже не смотрели с опаской в небо, в ожидании очередной бомбежки, а весело играли самодельными саблями из палок и куклами из лоскутков старой одежды. .
          В центре села вырос новый клуб  с колоннами из оштукатуренного кирпича и большим залом, где по выходным играли на гармошке и крутили кино. Рядом поставили доску почёта с портретами передовиков и фронтовиков в рамках. А неподалёку, на месте старого пожарища, разбили сквер с берёзами. Сажали всем миром, и каждый знал, что эти деревья не просто зелень, а память о тех, кто не дожил до этих дней.
            Менялся и быт. В домах появились радиоприёмники. Теперь вечером вся семья собиралась у чёрной тарелки динамика, слушая новости и сообщения.  На подоконниках зацвели герани, а на  стенах появились цветные вышивки. Кто-то достал из сундука довоенные фарфоровые чашки, кто-то купил новую швейную машинку.  Не для нужды, а для радости, чтобы шить платья с воланами. Молодёжь смотрела в будущее смелее. Парни, вернувшиеся с фронта, брались за работу с упорством, будто хотели наверстать потерянные годы. Девушки мечтали о том, чтобы в селе открылась школа-семилетка, а потом и библиотека. По вечерам они гуляли вдоль речки, пели «Катюшу» и «Синий платочек». Эти песни, которые когда;то помогали выживать, теперь звучали как гимн новой жизни.

              Алексей работал учителем школы рабочей молодежи, где молодые колхозники учились, не отрываясь от работы. В школе его уважали. Он мог говорить спокойно и рассудительно, разъясняя сложные вещи простыми словами. Но никто не догадывался какая пустота скрывается за этой рассудительностью и спокойствием.
            Жизнь вокруг менялась, менялся и он сам. В доме, где когда то царило семейное счастье теперь царила тишина. То тут, то там, Алексею слышался голос Лидочки: «папа, папа, смотри что нарисовала!» или Кати: «Алёша, пойдем есть, я яиц нажарила»… Единственная фотография на которой были изображены жена с дочкой, совсем потрепалась. Алексей больше не носил ее с собой, аккуратно разгладил и вставив под стекло, повесил на стену.
            Тишина в доме Алексея,  давила сильнее чем ожидание бомбежки в окопах. По вечерам он зажигал лампу, садился у окна и смотрел как по стенам ползут тени, словно воспоминания от которых невозможно избавиться. Иногда ему казалось, что вот-вот скрипнет дверь, раздастся знакомый голос, и всё станет, как раньше. Но тишина оставалась глухой и беспощадной. Казалось навечно в его сердце поселилась тоска . Тяжёлая, вязкая, как осенняя грязь на дорогах. Она не отпускала ни днём, ни ночью. Во сне ему снились лица, которые он больше никогда не увидит. Просыпаясь, он ловил себя на том, что шепчет их имена. В школе он учил людей преодолевать жизненные  трудности и верить в то, что добро всегда победит. Но сам давно в это не верил. Головные боли стали мучить почти ежедневно. Сначала для сна, а потом уж и просто по привычке Алексей стал выпивать. Вечером, один. Нальет стакан, поставит фотокарточку в рамке напротив и сидит вспоминает довоенное время, когда планы были, смысл жить был, будущее было. Выпивал стакан, занюхивал ржаным хлебом и проваливался в тяжелый липкий сон.

           Школа где работал Алексей была переоборудована из чудом уцелевшей, бывшей барской усадьбы. Здание отапливалось «по черному», но в классах все равно  было сыро и холодно. Внутри царил устойчивый запах керосиновых ламп. Не смотря на такие спартанские условия, работу свою Алексей любил. Больше потому, что она позволяла ему забыть на время свою боль, спрятать своё одиночество за натянутой улыбкой, хотя бы какое то время не думать о своем горе.
           В тот день, по  обыкновению, он задержался допоздна. Проверял листки с задачами, чертил на доске график на завтрашний день. В школе оставались только он и сторож дед Матвей. Алексей проверил последний листок, нарезал из газет новых, сложил аккуратно стопки листов на столе и собирался уходить, как вдруг, услышал крик Матвея:
- Пожар! Горим!
             Из коридора повалил густой дым. Алексей бросился к двери, но выйти в коридор было категорически невозможно. Коридор был охвачен пламенем. Всё заполнено едким дымом. Он метнулся к окну- второй этаж, высоко. «Разобьюсь и конец всему» - пронеслось в голове у Алексея. В этот момент ему послышался детский плач. Не может быть! Точно - за стеной, в соседнем кабинете кто то был! Не медля ни секунды Алексей выскочил в коридор и с ноги открыв соседнею дверь ворвался в класс. В классе у стены стояли двое школьников лет десяти. Один из них - внук сторожа, а другой его приятель принесли деду ужин, да захотели посмотреть на чучела зверей в кабинете биологии. И вот теперь оказались в ловушке. Алексей бросился в детям.
- Ребята, спокойно. Берите тряпки мочите их водой и дышите через них. Смотрите как делаю я.-  Мальчишки намочили тряпки и прижали их к лицу. - теперь слушайте меня внимательно. Мы сейчас выйдем из кабинета и пойдем вдоль стены гуськом. Я впереди и вы за мной. Тряпки от лица не убирайте. Все поняли?
              Мальчишки кивнули, держа мокрые тряпки обеими руками у своих лиц. Когда Алексей открыл дверь, огонь уже лизал перила лестницы, дым ел глаза, но учитель шёл уверенно, считая шаги, выбирая безопасные участки пола. Добравшись до пожарной лестницы, он первым спустился, потом помог мальчикам. К школе уже бежали люди с ведрами и лопатами. Отовсюду слышались крики: «Пожар! Пожар!»
             Алексей огляделся по сторонам, сторожа нигде не было. «Матвей! Матвей !» - кричал он, пытаясь пробраться сквозь огонь и дым в сторожку. Дым был такой плотный, что не видно пальцев на руке. На ощупь Алексей ввалился в сторожку к Матвею. Тот лежал на полу и уже не подавал признаков жизни. Алексей уже теряя сознание от удушья, взвалил тело сторожа себе на спину и потащил к выходу. Позади с грохотом рухнула горящая балка. Уже теряя сознание Алексей с Матвеем на спине вывалился из двери на улицу. Обоих тут же окатили водой из ведра.  Очухавшись, сильно обгоревший Алексей схватил ведра и вместе с другими продолжал заливать огонь.
         Уже поздно ночью пожар потушили. Школа сгорела практически полностью.
             На утро председатель сельсовета объявил, что пока не построят новую школу, уроки будут проводить в клубе и долго жал руку Алексею. Измученный и уставший от ночного кошмара, Алексей хотел только одного - поскорее уйти домой. Руки и лицо болели от ожогов. Он смущенно и односложно отвечал на множественные вопросы односельчан, отшучивался и готов был «провалится под землю» от такого количества благодарностей.
-Алексей! Ты? - сквозь толпу прорывался Федор, шофер с автобазы. Он тоже тушил пожар вместе со всеми, но в ночной суматохе своего попутчика не узнал. Теперь же был удивлен и искренне рад встрече -  Вот дела!
- Я.  - Смущенно пробормотал учитель
- Брат! Ты брат мне теперь!- Фёдор, протиснувшись сквозь народ, обнял Алексея и стал хлопать его по плечам- Мужик! Герой!
- Да я… чего там… - лепетал Алексей
- Ты понимаешь чего ты сделал? Ты понимаешь, брат? Ты мне сына спас! Я тебе по гроб обязан! - Фёдор продолжал хлопать  Алексея, в чувствах благодарности и восхищения.
-Да любой бы… - Вяло сопротивляясь объятиям, продолжал лепетать Алексей.
    
           Оказалось, что второй мальчишка, который был приятелем внука сторожа и был родным и единственным сыном Фёдора.

         Удивительна жизнь. Все люди, кто встречается нам на пути, не случайность, а часть чего то большего, часть какого то незримого узора, который плетётся день за днём. Словно путники на перекрёстке, мы оказываемся рядом с кем;то, и каждая встреча что;то меняет в нас.
          Кто;то приходит, как весенний ветер. Легко, свежо, без обязательств. Улыбка в метро, совет от незнакомца на вокзале, шутка от попутчика в поезде. Ты даже имени его не запомнишь, но его слова вдруг всплывут в памяти, в самый нужный момент и помогут сделать выбор, найти силы, улыбнуться в трудный час.
          Другие становятся указателями, как дорожные знаки на извилистой дороге. Учитель, который не просто дал знания, а научил смотреть глубже. Коллега, показавший, что упорство важнее таланта. Сосед, чья доброта напомнила о том,  что мир не чёрно;белый. Эти встречи не стираются со временем. Они оседают в характере, формируют привычки, меняют взгляд на мир.
           А есть и те, кто приходит как испытание. Человек, причинивший боль. Тот, кто обманул доверие, предал. Сначала кажется, зачем это? Но позже понимаешь , что они учат границам. Учат различать искренность и фальшь. Учат прощать,  сначала других, а потом и себя.
            И, конечно, есть люди;маяки. Они появляются, когда ты потерялся в тумане собственных сомнений. Друг, который выслушает без осуждения. Наставник, который увидит в тебе то, чего ты сам в себе не замечаешь. Любимый человек, который верит в тебя даже тогда, когда ты сам в себя не веришь. Они не спасают тебя, но они напоминают, что ты способен спасти себя сам.
              Судьба не сводит нас с людьми наугад. Кто;то зажигает в нас искру, кто;то закаляет в огне, кто;то просто светит рядом, чтобы не было темно. И только спустя годы, оглядываясь назад, мы видим, что каждая встреча была нужна. Каждый человек,  будь то мимолётный прохожий или близкий друг, оставил свой след, сложил свой кирпичик в здание твоей души.

***

          Скоро после пожара в Сосновке, впервые за долгое время, случился праздник по поводу успешного завершения уборочного сезона. Улицы украшали транспарантами, флагами, и гирляндами из берёзовых веток. В центре села, около клуба, на длинных столах под навесом дымились чугунки с картошкой, стояли миски с солёными огурцами, квашеной капустой, караваи хлеба. Гармонь заливалась, бабы в цветастых платках притоптывали, парни кружили их в пляске.  Вечером в клубе должно  было состоятся торжественное мероприятие с награждением лучших работников и в завершении - танцами. Почти для всех жителей это было настоящее событие. Со времен войны, праздник в таком масштабе отмечали впервые.
            В списке награждаемых числился и Алексей  и как не хотелось ему этот вечер провести по обыкновению в одиночестве, пришлось вечером идти в клуб.
         
           От дыхания десятков людей в тесном зале клуба было душно. Горький,  сизый, махорочный дым висел над людьми плотной завесой. Было шумно и весело. Атмосфера праздника чувствовалась во всём, и даже официальная часть собрания, с докладами о проделанной работе, прошла весело и непринужденно. Сельчане выкрикивали с места шутки, пожелания и остроты. Настроение у всех собравшихся было праздничное и может быть впервые после войны, каждый из присутствующих чувствовал себя счастливым и свободным.
          Затем были награждения победителей соц соревнований и ветеранов войны. Вручили почетную грамоту и Алексею. Наконец собрание закончилось и все высыпались на улицу, где уже играли гармонисты и пели девушки. Мужчины неуклюже приглашали своих спутниц на танцы. Многие женщины танцевали в одиночку или друг с другом, так как мужского полу было явно меньше чем женского.

             Алексей стоял чуть в стороне от танцующих. Засунув одну руку в карман своего единственного пиджака, а другой неуклюже держа грамоту, явно не зная куда ее деть, он наблюдал за танцующими. Весь его вид говорил о том, что душа его находится не здесь. Отрешенными, пустыми глазами, сопровождал он танцующие пары, не замечая никого и ничего вокруг. Он улыбался, но и улыбка его была натянутой, восковой, неискренней. Словно маска, надетая по специальному случаю.
             Евдокия заметила Алексее давно. Еще в клубе. С той первой встречи, когда Алексей потерял сознание на крыльце своего дома, она все время думала о нем, хотя и гнала свои мысли прочь. Что то было в этом солдате такое, что тянуло к нему. Увидев его сейчас, сердце её смутилось. Она старалась, чтобы он сам  заметил ее, но его взгляд упорно скользил мимо. И сейчас, танцуя в паре со своей подругой Марией, Дуня почти не сводила взгляд со стоявшего в стороне Алексея.
          Наконец, разгоряченная танцем и набравшись смелости, Евдокия сама подошла к Алексею.
-Алексей, здравствуйте. Вы меня помните? А вы почему не с нами? - весело спросила она. - Праздник ведь!
Он поднял глаза, и вдруг, в них что;то дрогнуло. Может, её улыбка, открытая и тёплая, или атмосфера праздника, напомнившая о доме, о семье, которой у него давно не было.
- Да я так… - Пробормотал он. - Не привык к веселью.
-  Так привыкайте, - улыбнулась Дуня. -  Теперь всё заново начинать. И жить тоже.

             Впервые за столько лет, такие простые слова, такой незначительный пустяк,  вызвал в душе Алексея такое смешение чувств, такую бурю эмоций, что сердце заколотилось быстрее, а воздух став плотным как кисель, отказывался выходить из легких. Слова Дуни подействовали на Алексея как разряд молнии, которая ударила в каменный саркофаг, расколов его и в один миг выпустив давно похороненные в нем чувства нежности, заботы, доброты и ещё чего то нового, неизвестного, манящего и хорошего.
              Алексей вдруг почувствовал себя ребенком. Беззащитным, одиноким, всеми брошенным и забытым. На его глазах появились слезы, а ком в горле не давал выдавить ни слова. Выронив грамоту из рук, он обнял Дуню и тут же провалился в еле уловимый запах ее волос. Это был запах домашнего уюта, детского смеха, спокойствия и простого человеческого счастья.
            Время остановилось.  Казалось, Алексей был готов вечно стоять тут среди танцующих пар, в окружении праздничных плакатов, обняв Дуняшу и чувствуя ее всем своим израненным сердцем.

              Белый листок с напечатанными на нем крупными буквами словом:  «грамота», сначала тоже кружился в танце, среди ног в калошах и сапогах, то взмывая в воздух, подброшенный легким ветерком, то скользя по притоптанной земле, перепрыгивая лужи и ухабы. Наконец музыка смолкла, а потрепанный и уже совсем не белый листок прилип к очередной луже далеко за пределами села. Светало.



Глава 5.


            
              Свадьба Алексея и Евдокии была скромной но душевной и веселой. Гуляли почти всем селом. Каждый, кто приходил,  приносил что то с собой. Кто то принес картошки, кто то  грибов, кто то пирогов. Иван- точильщик нагнал самогону на клюкве. Мужчины жали руку Алексею и искренне желали счастья. Женщины в тайне завидовали Дуняше - такого мужа отхватила! Умный, здоровый, и внешне очень даже!
              После свадьбы поселились в доме Алексея. Дуня своими руками белила стены, вешала занавески, сажала цветы у крыльца. По вечерам варила картошку с грибами, которые собирала в лесу, пекла лепёшки. Алексей сидел за столом, проверял листки с заданиями, иногда поднимал глаза, смотрел на жену с теплотой и заботой. Иногда, вроде бы невпопад, говорил: «Хорошая ты, Дуня. Спасибо тебе». Тогда Дуня обнимала Алексея и шептала ему на ухо: «Это тебе спасибо, это ты мой хороший. Алешенька».
             Их чувства родились не из лёгкости и беззаботности, а из необходимости держаться за что;то живое, тёплое, настоящее. В объятиях Евдокии,  Алексей впервые за долгие годы почувствовал, что ещё способен дышать полной грудью. А Евдокия, в свою очередь, обрела опору в человеке, который понимал её без слов.

***

            Село продолжало восстанавливаться, но быт оставался тяжелым. Электричество давали только вечером, на несколько часов. Воду носили из колодца, топили печь дровами, которые заготавливали сами. В школе не хватало учебников и Алексей чертил схемы на доске, объяснял на пальцах. В колхозе трудились от зари до зари: сеяли, пахали, убирали. Платили трудоднями, а не деньгами. За отработанные в колхозе дни,  выдавали зерно, овощи, иногда ткань.

            В семье Смирновых царила гармония, но всё изменилось, когда Евдокия забеременела. Поначалу Алексей радовался. Новая жизнь казалась ему символом исцеления, шансом начать всё с чистого листа. Он мастерил колыбельку, тщательно ошкуривал каждую дощечку, чтобы нигде не торчала заноза. Но чем ближе был срок родов, тем мрачнее становилось его настроение.
            В тихие вечера, когда Евдокия уже засыпала, Алексей доставал из заначки бутылку, садился у окна и смотрел в темноту. В голове крутились воспоминания. Смех его дочери Лиды, как она цеплялась за его палец крошечной ручкой. Жена, которая махала ему на прощание, стоя у калитки… Теперь он готовился стать отцом снова  и эта мысль жгла его изнутри.
«Я предаю их, - шептал он в темноте. - живой, смеюсь, жду ребёнка… А они  там…».
            Через год родилась дочь. Назвали Лизой. Дуня сияла. Она кормила дочку, пела колыбельные, показывала мужу, какие у девочки его глаза, его нос. Алексей брал малышку на руки, улыбался, шутил с ней. Дуня вставала на рассвете, кормила Лизу, шла в колхоз. Лизу брали с собой на работу по очереди. Иногда оставляли соседям, в чьих семьях жили инвалиды, кто не мог работать. Вечером возвращались домой, оба валились с ног, но Дуня находила в себе силы убрать, приготовить, поговорить с мужем.
          
            Несмотря на трудности, жили хорошо. Только вот, однажды ночью Дуня проснулась от того, что Алексей метался в кровати и сквозь сон бормотал: «Катя.. Доченька… Лидочка…» Дуня обняла мужа:
тише Алеша, тише. Это сон. Ты здесь. Со мной. 
Алексей открыл глаза, увидел Дуню и отвернулся к стене.
Я не должен забывать их, - сквозь зубы процедил Алексей - не имею права.
А кто сказал, что забываешь? - Тихо отвечала Дуня, гладя мужа по плечу- память ведь не в том, чтобы страдать. Память в том чтобы жить, так как они хотели. Катя разве хотела чтобы ты мучился?
Алексей молчал. Слова Дуни доходили до его сердца но никак не могли заглушить его тупую боль.

                Алексей пил все больше. Раньше по субботам только, теперь же каждый вечер. «Чтобы сон крепче был». Евдокия уговаривала мужа:
- Алеша, ну зачем? Лиза растет. Ей отец нужен. Трезвый.
- Ну я ж немного- отмахивался Алексей- вижу её, а в голове Лида. Она есть а её нет! И жены нет! И дома нет!
-Что ж ты говоришь такое? Алеша! - тихо отвечала Дуня- Есть у тебя дом. И семья есть. И я и Лиза! Мы тебя очень любим.

         Алексей смотрел на Дуню мутными, пьяными глазами и молчал.  На утро, он извинялся, целовал Дуню и божился, что «черт попутал его такое говорить», а в Дуне с дочкой он «души не чает».  Но к вечеру все повторялось по новой.
           Время шло, а в семье Смирновых ничего не менялось.


***

      Это был день рождения Марии - подруги Дуни. Они договорились встретиться вечером после работы у Маши дома. Не часто выпадало поболтать с подругой о том о сем. Семья, дети, работа- все это отнимает очень много времени. На себя не остается совсем. И рада была бы забежать, перекинуться парой новостей или сплетен, и  живут то на соседней улице, но нет. То с работы плетется еле волоча ноги, то Лиза прихворнула, то Алексей до поздна на работе. Все на потом откладывала. И вот такой случай.
       Дуня испекла пирог с грибами.  Примерила новое ситцевое платье. Лизе нашла платок получше. Алексей проверял тетради, лишь изредка бросая недовольные взгляды на собирающуюся в гости жену.
Ну зачем мы пойдем? Дел чтоли дома нет? - Ворчал Алексей- Вот придумала тоже…
Алеша, ну пойдем развеемся, что такого?- Не век же дела делать, общаться тоже нужно
Ну иди сама и общайся, раз тебе нужно и дочь свою забирай
Ну дочь, то допустим наша, а не моя! - подперла руками бока Евдокия
Твоя, наша… какая разница! Идите обе! Отдохну от вас.
Ишь ты . Устал чтоли? Гляди ка, уработался прям! Пойдем, никуда твои тетрадки не денутся!
Мёртвого поднимешь…- Алексей нехотя встал из за стола и накинул свой пиджак- пойдем, пообщаемся.

           Дома у Марии и Ивана было чисто и уютно. С порога видна Богородица с лампадкой. Под иконой стол накрытый скатертью. На столе чугунок с дымящейся картошкой, соленья, хлеб. Бутыль самогона в самом центре стола среди тарелок и чашек. Лавки, полавочники чистые, видно строганные недавно. Везде прибрано, подметено. Чугунки и прочая утварь аккуратно разложены у печи. Дерюга на полу и та чистая и без дыр. Мария с Иваном гостям обрадовались. Иван подарил Лизе куклу, которую сделал сам из тряпок и соломы. Лиза очень обрадовалась подарку и тут же стала играть ей.  Сели за стол. Подруги не могли наговорится и наперебой рассказывали каждая о своей жизни. Мужчины выпивали и вспоминали военные годы.
 - Ну, рассказывай, Машенька, как живете можете? Тяжело небось… Дуня запнулась, мимолетом глянув на безногого Ивана и покраснела смутившись.
- Да как сказать… тяжело конечно… - не обращая внимание на Дунино смущение отвечала Мария- Так ведь я не одна. Мы с Иваном как нитка с иголкой. Пока я в колхозе, Ваня дров нарубит, воды натаскает, в избе приберет. На прошлой неделе вот кур новых завели. Три несушки. Глядишь, к осени яйца будут.
- Ой, а я то всё думаю, как вы, чего вы. Все думаю забегу да дел невпроворот- крышу вот залатали на днях, забор поправили.
Алексей, молча отпивавший из кружки усмехнулся:
-Да что там подлатать… бревешко подставил да гвоздь вогнал- дело нехитрое.
Лиза оторвалась от куклы и важно заявила:
-А я папе помогала! Я гвозди подавала!
Все засмеялись.
-Вот помощница растет, - подмигнул Лизе Иван- из тебя, Лизка настоящий мастер выйдет! Будешь чинить все, как я. Забегай, я тебя многому научу.
-Я не только чинить! - возмутилась девочка- я ещё рисовать умею и буквы знаю! Меня папа буквам научил!
-Ну надо же- развел руками Иван- и какие же буквы ты знаешь?
-«А», «Б», «В» .. - начала загибать пальчики Лиза.
-Молодец! Умница, - похвалил Иван и повернулся к столу- ну, а в колхозе как дела, Евдокия?
-Да по разному. Земля то наша скудная стала. Урожаи небольшие. В этом году хоть весна ранняя была, успели посеять вовремя. Да и бригадир у нас толковый, порядок держит.
Алексей добавил:
-Бригадир толковый… хоть бы мельницу подлатали! Старую то еще до войны строили, давно пора в порядок привести. Сделали бы мельницу и муку бы свою мололи, а не в город возили.
-Дело говоришь, - одобрил Иван- без мельницы туго. А я вот хотел бы ещё пчел завести, да боюсь опыта нет. Спрашивал тут одного, обещал научить как ульи ставить, что там да как следить. Вот глядите, скоро мёд буду собирать.
Мария, накладывая картошку по тарелкам, улыбнулась:
-Вот и славно. Мёд и к чаю радость и от болезни польза. Малина вон у нас уродилась в этом году - только успевай собирать. Насушу, будет в зиму с чем чаи пить.
-Ишь ты! - подмигнул Марии Алексей- Сразу видно, хозяйка ты умелая! У тебя, Маша, и изба светлая, и стол богатый.
-Да не у меня, у нас- отмахнулась Мария и обняла Ивана за плечи.
-Ну, за дом, за хозяек наших, за мирную жизнь- поднял кружку Иван- чтобы дети наши росли в тепле и сытости, чтобы бед никаких не знали.

         Смех, разговоры, звон посуды наполняли избу. За окном темнело, лампадка перед иконой мягко мерцала, а в печи потрескивали дрова. В доме царили уют, тепло и надежда на лучшее.
         Далеко за полночь, Дуня прощалась с Марией. Мужчины курили на крыльце. «Моего домой гони, поздно уже» - напоследок услышала Дуня голос подруги. Дуня собралась уже открыть дверь в сенях, но услышала голос Алексея и замерла.
-Понимаешь, Иван, больно мне. Видеть их не могу!
-Да ты верно, дурак, Алексей! - Иван хлопнул ладонью по культе- Раз такое говоришь! Тебе бог все для счастья дал, а ты нос воротишь!
-Нет никакого бога, Ваня! Нету… - задумчиво выпустил дым ноздрями Алексей
-Ну точно, дурак! Дурак и есть! - констатировал Иван. - Гляди на меня. Вот где судьба посмеялась. И живой вроде и обуза всем одновременно. Да и вот… детей пять же… не дал бог.  Иногда такая злость разбирает! Зачем такая жизнь? А вот гляну на Марию, и жаль ее. Одна ведь все тащит! Хоть бы и женщина, а тащит… - Иван затянулся самокруткой- а я может и не мужчина уже, но пол мужчины то осталось- Криво усмехнулся Иван.
-Вот именно! Ты от Марии на фронт ушел, к Марии и вернулся! А я? Что с того что у меня руки ноги на месте, если сердца нет! Сердце мое с Катей осталось, да с Лидой… - Алексей кивнул на дом- А тут… что с того, что она хорошая? Мне может только хуже с того… Жалеет меня… Любит… А я не люблю! Я, Иван, Лизу боюсь Лидой назвать! С ума схожу!
-Ещё раз тебе повторяю, Алексей! Ты дурак!- Иван, ткнул пальцем в грудь Алексея.

               Дуня стояла прислонившись лбом в шершавые доски двери. Слезы текли по её щекам размазывая сажу с ресниц.
               Наконец, какой то внутренней женской силой, Евдокия взяла себя в руки. Резким, почти жестким движением вытерла слезы и рывком распахнула дверь:
Алеша пойдем домой, поздно уже.

              До дому шли молча. Впереди шла сонная Лиза с куклой, позади нее шатающейся походкой, охая и икая, шёл Алексей и позади всех брела Дуня. Она шла медленно. Рукава вязанной кофты натянула на кисти рук, голову втянула в плечи. Ветер трепал выбившиеся из;под платка пряди волос, дёргал за края кофты, но она не замечала ни холода, ни ветра. В голове крутились слова Алексея: «видеть их не могу… не люблю…». Эти слова звучали как выстрелы. Каждое слово точно в сердце, разрывая его в клочья на кровавые ошметки. Они оставляли после себя лишь боль. Тупую, невыносимую боль. Она вспоминала, как ещё час назад всё казалось возможным. Как она строила планы, верила, что вот;вот всё наладится. А теперь… Теперь внутри была пустота, похожая на глубокую яму, которую не заполнить ни словами, ни делами. И эта пустота тянула вниз, заставляла сутулиться, прятать лицо, втягивать голову в плечи,  словно только так можно было спрятаться от всего мира.
Дуня шла позади всех и никто тогда не видел её слез.



Глава 6
      
      После той ночи, Евдокия изменилась. Не для всех. Внешне она продолжала работать, шутить, разговаривать с мужем, но внутри у нее что то надломилось. Что то важное и непоправимое. Что то, что носило её на крыльях, что отличало её от других, что то, что делало её счастливой. Она больше не ловила себя на том, что напевает, замешивая тесто, не замирала, засмотревшись на закат, не смеялась до слёз над простой шуткой. В глазах появилась тень, не горечи, а какой;то тихой усталости, будто она теперь видела мир без фильтров, без той волшебной искры, что делала его тёплым и родным.

***
      Скоро у Лизы появился младший брат Андрюша , а вместе с ним и куча обязанностей по уходу за ним. Она старалась быть хорошей сестрой. Качала люльку, пела колыбельные, кормила с ложечки. Но иногда, когда Андрюша начинал плакать в самый неподходящий момент, а мама устало просила: «Лиза, займись им», -  внутри всё сжималось. Ей хотелось крикнуть: «А обо мне кто позаботится?» -Но она лишь кивала и шла к брату, пряча обиду где;то глубоко внутри.

     Алексей продолжал работать в школе, не смотря на то, что его  правый глаз ослеп полностью а головные боли практически не прекращались, то затихая и уходя на задний план, то с новой силой мучившие Алексея днём и ночью.  Он тоже изменился. Стал более замкнутым, холодным. Изменился и внешне. Его походка стала тяжелой и шумной. Кожа на лице огрубела и приобрела серый оттенок. Глубокие морщины у рта и на лбу и самое главное - взгляд. Теперь он смотрел прямо, не мигая и тяжело словно под грузом век. Улыбался Алексей редко. Завидев детей,  бегущих к нему, отводил взгляд и отстранялся быстрее, чем они хотели обнять его.
А ну, не баловаться! - хмуро бросал Алексей детям - Работать надо.

         В доме Смирновых царил порядок. У всех были свои обязанности. У жены следить за хозяйством, готовить, стирать, поддерживать чистоту, у детей помогать по дому, учиться прилежно и без лишних вопросов выполнять то, что велено.
Характер закалять надо.  - строго сообщал Алесей детям, когда те просили чего нибудь, будь то кусок сахара или лишний час на игры-  Жизнь не сказка. Будете слабыми,  переломает. 

         По ночам Алексей не спал, ворочался, выходил курить, вздрагивал и окончательно просыпался с восходом солнца. Требовал этого же от жены и детей. В его понимании любовь выражалась не в ласке и объятиях, а в том, чтобы научить детей быть сильными, выносливыми, готовыми к любым испытаниям. Евдокия, хоть и жалела порой детей, никогда не перечила мужу. Она знала, что его суровость это не жестокость, а последствия войны. Она видела мужа другим- добрым, отзывчивым, ранимым, больным. Вместо утешений она подбадривала ребят тихим словом, подсовывала им в карманы кусочки сахара или тёплого хлеба, а по вечерам, тихо рассказывала сказки, так, чтобы он не слышал.
       Алексей пил каждый день и уже ничего не могло остановить его. Глоток и на миг лицо его смягчалось, еще глоток и возвращалась горечь и боль, а с ними злость. Вспышки гнева накатывали внезапно. Резкий окрик, тяжелый взгляд, иногда удар ладонью по столу так, что дребезжала посуда. Однажды, не сдержавшись в порыве гнева, он замахнулся на Дуню. Дуня тогда отпрянула в страхе, и в этот миг в её зрачках Алексей увидел отражение того, что когда то пережил сам. Беспомощность. Беспомощность перед силой, которая должна защищать, но вместо этого убивает.
         Были и редкие моменты, когда маска суровости на лице Алексея трескалась. Например, зимним вечером, когда все сидели у печи, он мог вдруг рассказать что;то из своего детства — коротко, скупо, но с тенью улыбки. Или незаметно поправить сползшее одеяло на спящем Андрюше. Эти мгновения были драгоценны тем, что они напоминали о том,  что за жёсткими правилами и тяжёлым взглядом скрывается человек, который по своему любит свою семью.  Просто иначе, чем принято.

           В Сосновке построили настоящую школу и теперь каждое утро туда спешили ребятишки разных возрастов. Дома все отстроили, провели радио и электричество. Появилась даже автостанция с которой ежедневно отправлялся автобус до города. После пуска автобуса, в город потянулась и молодежь. На селе условия жизни оставались тяжелыми, а в городах уже была совсем другая жизнь. Масштабные стройки и рабочие места, образование, досуг, жилье молодым специалистам и ещё много чего привлекало молодых людей из сел и деревень, где только только отменили налог на плодовые деревья и в колхозах начали платить хоть какие-то деньги.
         Изменения в Сосновке хоть и были существенными, но все же они не затронули ритм жизни сельчан. Дни жизни на селе были наполнены работой от зари до зари и казалось, ничего не предвещали. Впрочем однажды произошел один случай, который встрепенул буквально всех жителей Сосновки и разделил их на два лагеря.

        Это случилось осенью. Небо висело низко, затянутое серой пеленой туч, из которых часами сеялся мелкий, нудный дождь. Улицы раскисли. Глинистая дорога превратилась в вязкую кашу, в которой застревали колёса телег и сапоги прохожих. По обочинам темнели лужи, в которых плавали жёлтые листья,  последние остатки былой золотой красоты. Ветер, холодный и настойчивый, срывал с деревьев остатки листвы и гнал её вдоль заборов, забрасывал на крылечки домов, заметал в углы сараев.
        Алексей Смирнов только что вернулся с работы и по обыкновению закурил на крыльце перед тем как войти внутрь. В этот момент он услышал громкий и злобный лай своры собак. Лай доносился прямо у калитки. Алексей замер прислушиваясь. Лай нарастал, и вдруг среди звериного рычания, Алексей услышал детский визг, полный ужаса. Сердце ухнуло в груди. Алексей отбросил папиросу и рванул за калитку. То, что он увидел, обожгло сознание, как раскалённое железо.
           Лиза! Его Лиза, прижатая к забору, лицо белое, глаза расширенные от страха. Трое псов окружили её. Три крупные дворняги, шерсть свалялась клочьями, глаза горят жёлтым.   Самая большая, с рваным ухом, оскалилась и из пасти закапала слюна. Вторая, чёрная, прижала уши и зарычала низко, утробно. Третья, поджарая и худая, медленно обходила сбоку, будто отрезая путь к отступлению.  Вдруг, один из псов, самый крупный, кинулся в ногу девочке. Лиза завизжала от боли. На юбке проступили следы крови. Девочка кричала, отбивалась портфелем, но собаки будто обезумели.
         «Назад!» - рявкнул Алексей, и голос его прозвучал нечеловечески, словно из самой глубины звериной ярости. В один прыжок он выскочил на улицу и  как бешеный зверь  кинулся голыми руками на пса, вцепившегося в ногу дочери. Пёс развернулся к нему, оскалился, зарычал. В этот момент второй пёс с прыжка  ухватил его в предплечье. Адская боль пронзила руку, но эта боль явилась соовно каким то животным допингом. Алексей с силой сбросил с себя собаку и тут же успел схватил  за загривок вторую, кинувшуюся ему в горло.  Он рвал её за загривок, старался ударить коленом в бок. Собака взвизгнула, но не отпустила. Они покатились по земле.  Грязь, кровь, хрипы, рычание. Алексей чувствовал, как зубы рвут рукав, как когти полоснули по спине. Боль была где;то далеко, за гранью сознания. Наконец он извернулся, нащупал под рукой тяжёлый булыжник. Размахнулся и со всего маху ударил пса в голову.  Глухой стук. Пёс взвизгнул, ослабил хватку. Ещё удар. Ещё. И ещё. Алексей не останавливался. Он бил и бил, даже когда тело под ним обмякло, когда глаза пса остекленели, когда кровь потекла по его рукам, смешиваясь с грязью. Он бил, пока не почувствовал, что больше не может.  И снова бил в уже кровавое месиво вместо пёсей морды.
       Лиза сидела на земле, прижимая к себе раненую ногу. Она не кричала больше. Просто смотрела на отца. Она смотрела на его окровавленное лицо, на руки, сжимающие камень, на глаза, в которых ещё горела та самая животная ярость, что пугала её сильнее, чем собаки.
Папа…- прошептала она.

        Алексей очнулся. Бросил камень, поднялся пошатываясь. Подошел к дочери и осторожно поднял её на руки. Лиза не обняла его в ответ. Она вжалась в его плечо и дрожала всем телом.
- Матери покажи, пусть обработает- сухо сказал Алексей, донеся Лизу до двери дома. Сам же остался на крыльце. Достал свои папиросы и закурил. 

       Когда Алексей зашел в дом, Евдокия уже перевязывала ногу Лизе, охала, и целовала дочку. Девочка сидела, уставившись в одну точку. Она не плакала. Не говорила. Только вздрогнула, когда взгляд её скользнул по окровавленной рубахе отца. Алексей молчал. Он смотрел на дочь и понимал: она боится не собак. Она боится его. Того, кем он стал в тот момент. Не отцом, а диким зверем, способным на слепую, уничтожающую всё, жестокость, которую она никогда, до сей поры не встречала.
      
Село гудело.
-Слишком жестоко- качали головами одни.
-Мог бы просто отогнать. Зачем убивать то? Да ещё так …
-Он же дочь спасал!- горячились другие- Ты бы на его месте стоял и смотрел чтоли?
-А девочка то теперь, как?- сокрушались бабы- Видела какой у неё взгляд? Буд то душу вынули…
 
          Алексей слышал эти разговоры, но они доносились до него как из под толщи воды. Глухо. Далеко. Он чувствовал, что между ним и Лизой легла тень. Тень той секунды, которая превратила скупую отцовскую любовь в дикую, свирепую ярость, а защиту в жестокость. Тень, которая, казалось никогда не исчезнет.




Глава 7

        - Алексей, поешь хоть немного. Картошка горячая. Я укропчику добавила - Евдокия, аккуратно поставила тарелку перед мужем
-Оставь. Без твоих наставлений обойдусь- Не поднимая глаз от стопки, огрызнулся Алексей.
-Да я ж … ничего… Новый год просто… хотелось бы хоть сегодня…- тихо бормотала Евдокия себе под нос.

           В горницу вошла Лиза. Высокая, статная девушка с уже обветренным недетским лицом. Волосы русые, выгоревшие на солнце заплетены в тугую косу. В светло- карих глазах Лизы сверкал огонь. Тут же Лиза заметила младшего брата Андрюшу, который лез на полку за краюхой ржаного хлеба.
-Андрей, не лезь, упадешь. Давай подам- Лиза взяла с полки хлеб и отломив кусок протянула его брату.
-Лиза, а ты меня с собой гулять возьмешь? - спросил Андрюша, увидев, что сестра одета "для улицы"
-Тебе кто сказал такое? Никаких гулянок не будет! Матери помогли бы лучше! - резко пресек сына отец, наливая очередную рюмку.
            Андрюша  испугался такого тона родителя. Он прижался к Лизе и испуганно смотрел на пьяного отца. 
-Но ты же… Мы же … - на глазах Андрюши заблестели слезы
Лиза гневно посмотрела на отца:
-Что же ты делаешь то а? Сколько же можно терпеть то! Опять его напугал! Только и умеешь пить да пугать! Война закончилась давно, да ты, там наверное и остался по сих пор!  Сердца у тебя нет, чтоли!?
-Ты что несешь!? Девчонка! - Алексей вскочил с лавки но не устоял на ногах и плюхнулся на место- Ты что знаешь то? О войне? Что ты вообще понимаешь в жизни! Я в окопах вшей кормил, чтобы всякая мелочь рот разевала?! Чтобы ты тут…
-Чтобы я тут что? - гневно перебила отца Елизавета- Боялась тебя? Чтобы пряталась и боялась рот раскрыть? Ты не герой! Ты пьяница! Жуткий пьяница и живёшь только в прошлом! И нас всех туда тянешь!
-Лизонька, доченька, не надо.. Папа хороший… Он устал просто… - Евдокия металась от дочери к мужу
-Замолчи, Евдокия! - Алексей с размаху грохнул пустой рюмкой о стол, от чего осколки брызнули в разные стороны- Ты всегда её покрываешь! Ни дисциплины, ни уважения! Одна дерзость!
Андрюша захныкал:
- Не ругайтесь, я только гулять хотел…И чтобы все были добрые…
- Тише Андрюша, не плачь, это твоих слез не стоит- гладила по голове младшего брата Елизавета- А знаете что? Уйду я! Не могу все это терпеть больше!
-Лизонька, опомнись, метель на улице! - Евдокия метнулась к дочери и схватила её за рукав
-Пустите, мама, я все равно уйду!- Лиза с силой выдернула руку
-Да пусть идет! Сопли наморозит, вернется- Алексей не найдя стопки, отхлебнул из бутылки самогона- Дожили…

Лиза обвела взглядом, полным решимости каждого, накинула ватник и выскочила из дома.
Не смотря на позднее время и мороз, почти во всех окнах соседних изб горел свет. Отовсюду доносились пения и звуки гармони. Люди готовились встретить новый 1966 год.