Горячечное счастье туристов водников. Карелия, Лоу

- Архангельский поезд, июль 2019 -

Набирала силу и матово светилась белая ночь.
Пронесся, остался позади Ладожский вокзал с
провожавшими Полину и её походных товарищей. Затем —
плотина первой ГЭС над Волховом и построенные рядом
новые красные корпуса. Архангельский поезд, наконец,
набрал нужную скорость и торжественно помчался к
русскому северу.

Полина прислушалась и изумилась: нет привычного
мягкого постукивания колес внизу. Что, рельсы без
стыков?

В купе шуршали пакетами с домашними пирогами, прямо
из бутылочек глотали жидкий йогурт и резали колбасу.
Гудел кондиционер. В конце коридора, над дверью
тамбура горели синим и менялись цифры температуры. А
под полом струились стальные рельсы на надежных
бетонных шпалах и бешено вращались колеса. Через
какой-нибудь час в теплом, сложно пахнущем вагоне
взрослые расписывали пулю, а дети играли на
телефонах. Не играли только Полина и новый походный
товарищ Денис. Он, как сам себя называл ненормальный
папаша, вез в поход десятилетнего сынишку Никитку, у
которого, если не доглядеть, мог случиться тяжелый
приступ аллергии.

Денис не играл неизвестно почему, но Полине
вспомнилось, как ей шепнули, что от Дениса ушла
жена. Он сидел неподвижно у стола напротив нее,
опустив голову, которая теперь в маленьком
пространстве купе казалась слишком большой для его
ладной фигуры. А Полина, прилетевшая на каникулы из
университетского городка в Скалистых Горах, не
играла потому, что хотела подумать о том, как
счастлива сейчас. Двадцать лет она не ходила в
водные походы и теперь ехала со старой компанией на
три недели в Карелию на особую тайную реку. Внизу,
под нижней полкой, между продуктовой сумкой и баулом
байдарки, в крепком походном запахе лежали её
рюкзак, каска и спасжилет. На рассвете они должны
были выйти на станции Лоухи, погрузиться в буханки и
ехать грунтовой дорогой к реке, где ждало их летнее
горячечное счастье туристов-водников. 

Смаковать бы это счастье… Да в полудрёме её память
соскользнула — на полном ходу с подножки летнего
поезда — прямиком в прошлый май. А ведь она
строго-настрого запретила себе думать о бывшем
бойфренде Марке, который бросил её в этом мае во
второй раз, когда они встретились вновь после
десятилетней разлуки.

- Скалистые горы, весна 2019 -

Апрельским утром Полина бежала по кампусу
университета. Жесткий ультрафиолет высокогорья
выдувал пузыри из снега на дорожках. В воздухе
сверкали иголочки-снежинки. Булькала воробьиная
капель. Студенты на байках мчались по окрестным
тропам, сжигая мышцы на вздыбленных песчаниках
юрского периода. В чёрных солнечных батареях крыш
отражались вершины Скалистых гор. И, как воздушные
змеи, в синем небе стояли краснопёрые ястребы.

Полина поскользнулась на лужице, но удержала
равновесие. Воровато оглянулась. Нет ли поблизости
студентов? Пошла медленнее. Никак не привыкну, что я
профессор. Марк… Наш разрыв — десять лет прошло.
Тогда и швырнуло меня сюда. А он — в пяти часах
перелета расстреливает сейчас гамма-пушкой опухоли в
мозгах пациентов.
 
Полина юркнула в аудиторию, стряхнула снежинки с
чёлки и встала к мрамору лабораторной скамьи.
Вдохнула привычную сладость формальдегида с
привкусом химикатов, как в хозтоварах. Рука
вспомнила тяжесть рукояти пистолета пипетки.
Прошлась взглядом поверх чёрных столов, обсиженных
белыми халатами студентов и упёрлась в долговязого
незнакомца. Новый куратор… декан обещал прислать…

Долговязый дрогнул раскосыми веками и родным давним
жестом Марка опёрся на разделочный стол, выпятив
острие плеча. И в мареве лабораторных прожекторов ей
привиделось, что вплыл призрак Марка. Полину ожгло
холодом растаявшей снежинки — капля с ключицы
проползла под бюстгальтер. Вспухла память о давней
его шуточке, что поцелуям не разучишься, это как
велосипед. Полина скрючилась, прикрывая соски,
вставшие под кашемиром свитерка, кивнула:
«Начинайте!» и выскочила из класса. Прошла длинным
коридором и захлопнула дверь своего кабинета.
Оставшись одна, она вдруг заплакала о нём, о них
вместе и о пустых годах без него.

И начала писать роман, их любовную повесть, глядя на
давнее фото над столом.

Там двое — сдвинув кресла и развернувшись друг к
другу, словно в детской молчанке «замри!» — застыли
в секунде от объятья. Русалочьи глаза Полины дерзко
смотрят из-под огненной чёлки, а припухшие губы
сдерживают весёлую нежность. Марк улыбается в ответ
на её спрятанный смех, сцепив, усмиряя себя, длинные
пальцы. На его щёках шрамики от прыщей. Прыщи он
перерос, но оспины остались, и остался страх перед
женщинами, особенно красивыми. Он превратился бы в
робота, но Полина влетела в его жизнь прямиком из
славянской культуры и высвободила в нём страстного
самца.

Расскажу, как любила, и он вернётся. Или пусть,
наконец, отпустит. Утирая слёзы под песню
Тимберлейка «Наплачь мне реку» она писала историю их
любви. И когда текст был готов, поняла, что
выплакала свою любовь к нему — давнему, тому. И что
его давнего, того Марка больше нет. Всё кончилось, я
выплакала это горе и страдания. По нашей любви, по
нашей несостоявшейся жизни вместе, по его доброте,
пониманию, чувственности. Я выплакала это навсегда.
Текст готов и переведён на английский. Для него. Но
как передать? Тут и прилетел мейл Джона, бывшего
наставника по аспирантуре, что он болен и уходит на
пенсию.

<Джон@университет> Полине: итак, у меня было 2
операции, одна в 2016 году и экстренная операция по
поводу разрыва диска летом 2017 года. обезболивания
нет, больше 10 мин сидеть не могу. невозможно
продолжать академическую жизнь, и я ухожу: мой отдел
официально закрыт. Джон

Полина переслала мейл Марку.

<Полина@университет> Марку очень грустно, и я
не знаю, как его поддержать.  представляешь, что он
сейчас чувствует? Полина

Марк откликнулся сразу.

<Марк@госпиталь> Полине: ого, я в шоке, если
не сказать больше. я не знал. надеюсь, он
выздоровеет. может, нам устроить для него вечеринку?

Так вот стали переписываться, словно не прерывали
разговор, начатый давным-давно. И спланировали
вечеринку в любимом пабе Джона на Манхэттене.

<Полина@университет> Марку: привет! однозначно
— да! отличная идея! надо свести логистику: когда и
где. как насчёт того, чтобы пригласить и остальных
«птенцов джонова гнезда»??

<Марк@госпиталь> Полине: сегодня пытался
дозвониться тебе. зашёл на голосовую почту. мы
определённо можем пригласить других. ужин в
нью-йорке? я смогу на выходные.

И только в самолете, когда летела на встречу,
Полина, наконец, ужаснулась. Зачем лечу на
Манхэттен? Страшно увидеть тебя. Вот глупая то дура!
Ведь и тогда, десять лет назад, всё у нас с Марком
было вопреки: я с плохим английским и чуждой ему
культурой, да и он, амбициозный аспирант, желал
одного — построить карьеру нейрохирурга. И ведь
построил!

- Архангельский поезд, июль 2019 -

Поезд дернулся, Полина стукнулась о столик между
нижними полками, очнулась, улыбнулась Денису и
Никитке, и больше не могла усидеть спокойно.
Оборачивалась, она провожала взглядом дачные участки
и пятиэтажки городков. Зелень и белизну берез, и
лиловые факелы иван-чая. Мимо проносились полустанки
с кочками картошки на огородиках и стопки старых
смоляных деревянных шпал. А в верхнем окне вагона
пульсировала линия проводов на столбах вдоль путей.

Не отдыхал в вагоне и еще один человек — проводник.
Он был в годах, чудовищно сутул, голова была мала и
безволоса, так что даже поблескивала, когда он
устало наклонялся мести ковровую дорожку под
столиком. Его узкие киргизские глаза разглядывали
Полину, удивляясь тому, чем женщина с маникюром и
модной стрижкой связана со своими спутниками. А
компания — разношерстная: трое молодых мужчин, их
дети разного возраста и двое пожилых — один седой,
другой лысый. Полина учуяла чуждость смуглого
проводника гнилому болотному пространству,
освещенному зеленоватым светом летней ночи и его
глухую тоску по ласкам семьи и ярости южного солнца.
Полине захотелось сказать ему что-нибудь ободряющее,
но совестно было беспокоить незнакомца.

Она ощупала свою санитарную сумку, набитую
лекарствами на случай любых несчастий, придуманных
ею за этот месяц перед походом. Потом достала
дневник и стала изучать маршрут водного пути с
порогами — чертила, чтобы победить страх.

— У тебя карта порогов Писты? Сама рисовала? —
услыхала она шепот Дениса, — Страшно за Никитку. Это
наш первый поход с этой компанией.

Показывая Денису схему реки с овалами озёр, штрихами
мостов и полосками грунтовых дорог, Полина
потянулась к нему через стол и близко взглянула ему
в лицо. Перевела взгляд на Никитку, погруженного в
телефон, и поразилась, как сын похож на отца — будто
клон. Жаль Дениса: семейная жизнь раскололась. Нет,
скованность его не от робости новичка перед нашей
компанией. Грустит, как и я, о разбитой любви.
Ладно, нечего придумывать — на реке расспрошу.

Полина отвела любопытный взгляд и вернулась к схеме
маршрута. Она с наслаждением поглаживала перекрестья
дорог с мостами: там в случае чего можно будет сойти
с маршрута. Она не знала, что самое смешное и
страшное будет потом, когда с реки из байдарки она
увидит, что вместо мостов, обозначенных ею на карте,
торчат полуразрушенные опоры, а по грунтовым
дорогам, идущим к мостам, никто не ездит. Деревеньки
Карелии пустеют быстрее, чем обновляются
интернет-карты, мосты обрушиваются, дороги
зарастают. Но пока в уюте купе ее сморило и опять
вынесло назад, в весну, о которой хотела забыть, но
все никак не могла.

Под мягкое покачивание поезда зазвучали в душе строки
"Кто нам сказал, что все исчезает?" Марины
Цветаевой.
И в память ворвался ирландский паб на Манхеттене.


- Манхеттен, май 2019-


На следующий вечер по прилету в Нью-Йорк Полина
ждала Марка у приоконной стойки паба. Она, не глядя,
приняла из рук Джона пинту тёмного Гиннесса,
автоматически улыбнулась ему и слизнула пену,
стекающую по запотевшему стакану. Её трясло как в
ознобе, а сердце колотилось так быстро, словно его
не было, зубы клацали по краю пинты. Звенела
фальшивая ирландская песенка, но Полина не могла
понять откуда: из бара или с улицы, а может, мелодия
у неё в мозгу? Она пыталась сосредоточиться, но
слова Джона тонули в вязких звуках, лица на фотках
его мобильника расплывались, а в голове крутилось:
«Где Марк?»

Она ещё раз посмотрела на улицу, откуда прилетали
синие выхлопы и доносился противный писк сирен. В
прежние годы по пятницам этот ирландский паб служил
гаванью Джону. Отчаливая из лаборатории, он кивал
Полине и Марку: «Звоните, если что, а меня бургер с
кровью ждёт». Они отшучивались: «Роботы Джона всегда
на посту», лишь к вечеру начиная долгий эксперимент.
Джон признавался, что любит рёв футбольных фанатов в
пабе. Их дикие крики замыкают его в непроницаемую
скорлупу, и тогда к нему легче приходят новые идеи и
решаются научные ребусы. Сейчас, после двух
неудачных операций на позвоночнике, ожидая третью,
он закрыл лабораторию. Конец целой эпохи. И сегодня
они собрались здесь, чтобы поддержать бывшего шефа.

Стеклянная стена паба козырьком вздёргивалась вверх
над тротуаром, и выхлопы машин мешались с запахом
еды и гомоном посетителей. Полина вдохнула и
задержала вдох, когда Марк, балансируя длинной
коробкой с подарком, наконец появился на
перекрёстке. Испуганно выдохнула, когда его скрыла
толпа на переходе. Он вынырнул на тротуаре перед
ней, её губы широко растянулись, и Полина
испугалась, что похожа на клоуна. Марк отзеркалил её
улыбку, скрылся в предбаннике и ступил внутрь.

Паб в сердце среднего Манхэттена в вечер субботы!
Огромный экран, там носятся потные парни — чемпионат
по регби. Громкая ирландская джига сжимается и будто
умолкает в те длинные мгновения взрывов рёва толпы,
когда команда Ирландии пропускает гол. Пот.
Алкогольные пары. Слюни из кричащих глоток. Сотни
блестящих кранов сочатся разнообразным, живым,
ароматным, густым нектаром. Кухня хлопает створками
дверей, выстреливая очумевшими официантами. На
подносах — острые, сочные, жирные бургеры, хворост
картошки фри, пастушьи картофельно-мясные пироги на
огнедышащих чугунных сковородках.

Малиновые блики неона рекламы пива запрыгали
отсветами на сером льне модного пиджака Марка. Они
заговорили, будто расстались вчера. И Полина
заиграла, командуя, что ему заказывать, где сесть,
когда говорить речь шефу, а он радостно, как
ребёнку, уступал ей.

Полина за вечер сделала лишь пару глотков Гиннесса,
да подцепила вилкой и, покрутив, положила обратно
ломтик жареного картофеля — так и не вспомнила, что
с этим делают. Она словно взлетала над полом в
плотном воздухе, насыщенном пивными парами и
кухонной гарью. Полина отметила и тут же позабыла,
как по-новому неприятно торчат вверх его острые уши.
Марк был для неё по-прежнему — секс. Ей нравилось,
как он двигается со спокойной уверенностью на
длинных ногах в модных джинсах, как жестикулирует
тонкими пальцами и как темно и страшно вглядывается
ей в глаза. Он словно впитывал её болтовню, а когда
она от торопливости забывала начало, он подхватывал
мысль и завершал её за неё. Однако она невольно
отметила, как покоробили её некоторые его напыщенные
и мелочные высказывания

Начались речи в честь Джона, и Марк, его первый
аспирант, сказал несколько смешных слов. Потом он
обернулся и попытался легко выпихнуть её вперёд.
Рука Марка легла на её спину, как бывало десять лет
назад, и они оба вдруг замерли посреди веселья и
шума гостей. Он смотрел на неё не отрываясь, и по
инерции пытался ободрить. Она хотела ответить, что
не знает, что говорить, но так и не сумела вдохнуть.
Джон сам заговорил о Полине: как у неё вышел удачный
эксперимент с первой попытки. Только они с Марком
знали, как это далеко от правды, и переглянулись
понимающе и с любовью. Он смотрел на неё как вечный
её защитник, а она — как вечная его ужасная
лабораторная бэби. Полина дёрнула головой, отрицая
похвалу. Марк хорошо знал эту её ужимку. Он
опомнился и убрал руку.

Вечеринка двигалась своим чередом. Джон сиял, его
оперившиеся птенцы гоготали, вспоминали смешные
моменты и сплетничали от души. Джон радовался как
ребёнок, проиграв несколько тактов мелодии Дуэйна
Оллмена на подаренной электрогитаре.

В полночь Полина и Марк расцеловали шефа и вышли из
паба. Они двинулись знакомым маршрутом в плотной
толпе ночного Манхэттена. Двое, будто их втиснули в
один скафандр, не слышали ни гудков сирен, ни
разноязычного гомона, не видели ярости реклам и не
различали рыбью прель в ветерке с Гудзона. Полина
говорила, как в бреду:

— Идти здесь сейчас с тобой, посреди ночи, быть с
тобой в толпе в сердце Манхэттена — что-то
нереальное, какой-то сюрреалистический опыт.

— Почему? — спросил Марк, понял и прижал её к себе,
продираясь сквозь густую, потную, голосящую толпу
туристов.

Они пробились на Таймс-сквер к кафе и сели за
столик, волнорезом разделяющем людской поток. Полина
глотала голос Марка, позабыв о книге, что лежала в
её рюкзаке. Полина спросила, и Марк рассказал, как,
преодолевая кризис в карьере, проходил через стресс.
И Полина начинала ненавидеть начальников, которые
заставляли его делать рутинные операции. Он
признался, что все же не наука, а нейрохирургия —
это его. Он рассказывал, как в операциях он должен
иногда принимать решения за долю секунды. И Полина
начинала гордиться им. Марк вдруг замолчал, робко
взглянул на нее и вдруг заметил: 

— Знаешь, Полина, с пациентами нужно быть психологом.

— Ты хорошо подготовлен, ты всегда манипулировал
мной! — вырвалось у Полины. Она даже не успела
понять, что она сказала.

— Нет! Это ты! Ты мной манипулировала! — тонко
вскрикнул Марк, впервые за вечер приоткрывшись ей.

— Нет! Это ты! Ты! — кричала Полина.

Марк примолк, заякорил руки на кромке стола, а потом
нежно и грустно заключил, как бывало и раньше в их
спорах:

— Мы оба были наивными.

— Да… — тихо смирилась она, не согласившись.

Полина, понимая, что упускает свой шанс, никак не
могла признаться: «И я все так же тебя люблю».
Некстати вспомнилось, что в седьмом классе она
открылась матери, что влюблена, а та смеялась с
соседкой, что у Полины двойки, гормоны и мальчики. И
вдруг её пронзило: «А ведь важное мы с Марком уже
проскочили!»

Они заговорили о планах на лето. Марк сказал, что
хочет заняться скакалкой. Полина засмеялась. Он
достал мобильник и включил ей видео Мухаммеда Али,
легенды бокса, где тот тренируется на скакалке.
Полина смеялась от неожиданного совпадения. На
обложке её романа — иллюстрация Сальвадора Дали.
Другая девочка — Алиса из Страны чудес — взвила над
головой скакалку. «Да, все мы проскакали!» Не отдала
Полина роман Марку. Не надо ему её наивное и
страстное:

«Они парили в вечности, оставляя там свои слитые
тела и души. Там, в его маленькой квартире на шестом
этаже, с пением птиц по утрам, с его нежными руками
и смуглым телом, что пахнет как цветок».

И не надо ему видеть на обложке скакалку — символ
свободы! Они допили кофе и пошли по Парк-авеню.
Опять! Опять я его провожаю, когда он уходит от
меня, теперь к его гостинице. Полина уже собиралась
сказать ему спокойной ночи и бежать, бежать, бежать
отсюда, как вдруг он затормозил посреди шума, толпы,
гудков, музыки и прокричал:

— Я плохой?

И Полина крикнула ему в ответ так громко, что чёрная
молодая пара шарахнулась от них со смехом понимания.

— Я плохая?

И этот первый за весь вечер необходимый каждому
выкрик, как зов через потерянное ими время. И как
прощание навеки. И он ушел, ушел, ушел…

- Писта, июль 2019 -

На окраине поселка Лоухи они купили двадцать буханок
свежего хлеба в последней оставшейся в живых
карельской пекарне на дровах. В походе Полине
поручили сохранять хлеб от сырости. На стоянке она
ласково вытягивала упругие кирпичики из гермы —
рыжего «поросенка», мокрого снаружи чудом сухого
внутри. Выкладывала рядами на стволе поваленной
березы, вдыхала острый аромат. Аромат печеного хлеба
— феромон в затерянности их автономного похода. Не
имея сил больше сдерживаться, Полина воззвала к
Денису:

— Ну почему мне так глубоко, хорошо и спокойно
сейчас — видеть ровные рядки золотого хлеба на белом
теле березы?

— Жизнь, — Денис невольно сглотнул. Повторил, — Жизнь.

Полину изнутри всё ещё несло волной тоски к Марку.
После дневного перехода, когда она засыпала на
всегда сдувающемся к утру матрасе, ей казалось, что
отливала вся кровь. Сердце прокачивало сквозь
артерии кипящую ядовитую смесь возрождённой страсти,
нежности и тоски по ароматному телу любовника. Тоски
по потерянным годам, которые у них могли бы быть с
Марком. По упущенному второму шансу. Но постепенно
она — единственная женщина в автономном походе, не
осознавая до конца мощи своей женской силы, —
почувствовала общее мужское обожание. Марк в цветных
снах потерял индивидуальные черты. Однажды,
проснувшись, когда луч солнца пронзил её комариную
сетку, она сказала себе: «Хочу молодого любовника».

И это было не о Марке. В то утро Марк отпустил её —
и больше не возвращался.

Денис пек блины на маленьком костерке, выверяя
ровный жар каждой новой щепочкой. Зрелище было
настолько эротичным, что Полина прилипла к траве
возле него. Облизывая взглядом его руки и нежное
сосредоточенное лицо, она просидела все долгое
действо выпекания тридцати именинных блинов для
черничного торта. В то лето не было ни комаров, ни
грибов, ни черники. Именинник Севка, капитан
Полининой байдарки, вернувшись из-за поворота реки,
процедил:

— Я видел поляну на другом берегу. Там будет черника.

Экспедиция из детей, Полины и Дениса на двух
байдарках отправилась на поиски начинки для пирога и
нашли кусты с десятком ягод на каждом. Нашли и
комаров. Опустили накомарники и смогли собрать
майонезную баночку черники.

А Полина нашла Дениса.

Полина с Денисом побрели к холму в центре островка,
поросшего сосновым лесом. Сосны стояли по колено в
бесплодном черничнике. Карабкаясь вверх и помогая
друг другу, они не покрыли ягодами и донышко кружки.
Каждая драгоценная ягодка звенела и подскакивала.
Полина повернулась к Денису, сказать, что хватит,
надоело, именинный пирог и со сгущенкой хорош. И
оторопела. Денис, не отрываясь, жарко и властно
смотрел на неё, подняв накомарник и не замечая
комаров. 

— Денис, ты что?  Не надо…

Полина подошла к нему, провела ладонью по лицу,
снимая комаров, и хотела опустить его накомарник. Он
взял её руку, прихлопнул комара и слизнул капельку
крови.
— Ты не понимаешь, какая ты Полина…

Денис был единственный чужой в этом походе,
единственный, с кем можно было нарушить табу дружбы
их старой компании. После блинного торта все ушли
спать. Полина и Денис вымыли посуду и сели у
догорающего костра. Денис заговорил:

— Ты заметила, конечно, моя бывшая не пришла
проводить. Семья рухнула. Когда я начинал бизнес в
жирные нулевые, это был космос! У меня в центре
Питера хостел. Все шло по нарастающей. Женился. А
теперь трудности в бизнесе, трудности в семье.
Наверное, надо было бы попробовать что-то склеить.
Но я так устал…

Полина потянулась погладить его руку, но
остановилась, подняла сухую веточку и бросила на
угли. Сухие еловые иголки вспыхнули и погасли. А
Денис продолжил:

— Когда она сказала, что уходит я думал, сдохну
прямо там. Слова пронзили меня, как нож. Как будто
жизнь закончилась. Боль была такой глубокой, что я
сгибался пополам. Не мог есть, не мог спать.

Полина откликнулась.

— Я понимаю. Сама в мае потеряла во второй раз
любимого. Мы встретились спустя десять лет. И
потратили время впустую на разговоры о его бытовых
проблемах, а не о нас. А я была готова изменить свою
жизнь — если бы он меня попросил — получила пощёчину
от судьбы. Как иронично!

Она взглянула на Дениса: не слишком ли много болтаю?
Но он слушал. И она продолжила.

— Но я выжила. Но теперь я уверена — мечтами об этом
лете, о походе, о Карелии.

Она помолчала и добавила виновато.

— Наш поцелуй с тобой… Это всего лишь поцелуй.
Дружеский поцелуй. Но то, что он сделал, было
сильнее всего, что я когда-либо испытывала.

Денис вдруг ответил:

— Да, можно любить и не знать. Настоящая любовь —
она как кровь в венах, не спрашивает разрешения.
Поймёшь, когда почти потеряешь. Не из-за чужой тени
— из-за смерти самой. Нет других угроз. Любовь — это
ты сам. Твоё сердце бьётся само, без команды. Он —
так же. Естественно. Неотвратимо.

После таких слов Дениса оставалось только уйти в
свою палатку и перебирать их, как драгоценности. Так
Полина и сделала. В эту ночь ей приснилось другое —
давнее и черничное — Карельское лето.

- Сон Полины -

Карелия плавится черникой и жаром середины июля.
Черника – созрела, перезрела, перехотела быть
съеденной – дотронешься до ягоды, а та – скок с
кустика, да в мох. Мох мягкий. Мох в кочках. Черника
в мягких подушках. Я сижу, вернее, полулежу в
черничных подушках. Черника красит походные штаны и
трусы под ними и мое тело. Мне лень встать. Поедая
ягоду, я перекатываюсь от куста к кусту, от кочки к
кочке. 

Жара. Пляж жжет песком и редкой галькой. Наша дневка
на берегу озера. Заливчик – подковой входит в наш
Черничный островок.
Озеро – Суоярви. А разве еще озера бывают? Если и
бывают, то зачем? Только Суоярви.
Суо Шуя болото. Болотное озеро? Верховья Шуи.

Просыпаюсь от вспышки на сетчатке. Комариную сетку
палатки прожгла красная точка. Луч идет с дальнего
берега и проясняет плоскость, там, где воды озера
смыкались с бледным в розовых полосах небом. Небом
карельской ночи. Точка горит каплей – горячечной
новой крови – ярка в черном рванье верхушек сосен
дальнего берега.

Точка надувается как воздушный шарик. Растет, пухнет
и, наконец, кровавый аэростат отрывается от линии
горизонта. Солнце всходит. Все еще кроваво-огненное.
И все еще кровав цилиндр – полосатое отражение
солнца в воде. Неподвижной и плоской.

Я смахнула комара, выгнала слепня и упустила
мгновение, когда вся кровь ушла из солнца и оно
засияло чистым огнем, плавя жаром черничный подлесок
на нашем островке, окуней и щук в рыбьих ямах озера,
и тонко-звонкие стволы долговязых и золотых сосен,
березки и ольху в гальке пляжа, и палатки маленькой
команды туристов водников.
Лагерь спит. Половина пятого.
Восход состоялся.

Дневали на островке у Петуха, веселого порога Писты,
где над глубинными валунами ревут стоячие волны
петушиного гребня. Дети кричали, перекрывая шум
воды: «Полина, давай к нам, на спасжилетах через
пороги!». А она просидела с книгой над слиянием реки
с порогом так, что временами ее накрывало
женственной могучей силой воды. Напитавшись
звуками-бликами-экстазом, Полина захлопнула «Дар»
Набокова и поскакала по камням к берегу. Переход
через протоку внезапно, точно и нежно перенес ее в
детство, и она живо ощутила присутствие умершего
отца. И она пережила острое счастье, мгновенно
отлетевшее.
Первую рыбку в этот безрыбный июль выловил Никитка.
Полина взяла ложечку припущенной на костре молоки
лосося. Отдалась наслаждению: рассасывала молоку и
ощущала, как та мягко тает во рту и обволакивает
небо, слизистую щек и горла. Палитра вкуса была
богаче любимых февральских устриц в баре
Гранд-Централа на Манхеттене. Вторую ложечку с
молокой она вложила в рот Денису.

А вообще, байдарочные походы это про эротику? Об
экстазе на порогах, об осуществлённом желании и
побежденной строптивой реке. О настоящем? О
настоящем в мужчинах, делающих трудную смертельную
опасную работу…

По дороге к поезду на Питер, трясясь в буханке по
колдобинам, Полина отрезала ломти свежего, только
что купленного деревенского хлеба, покрывала их
толстым куском колбасы и протягивала мужчинам.

— А я? — взмолился Денис.

— Конечно! — мгновенно среагировала Полина.

- Питер, август 2019 -

Полина поджидала Дениса в маленькой кофейне на
Фонтанке: три ступеньки вниз, три окна на уровне
тротуара, три кошки на подоконнике. Полноватый
музыкант небрежно наигрывал джаз. Полина
пристроилась у барной стойки и завороженно
наблюдала, как томились медные джезвы в горячем
песке. В дверях показался Денис, отыскавший наконец
парковку. Денис пригнулся, спустился по ступенькам,
набросил куртку на распялку у входа, и подошел к
Полине — все это проделывая, не спуская с нее глаз.
Полина открутила барное кресло спиной к кофейникам,
и потянулась к нему. Он нагнулся и сглодал помаду и
смех с ее губ. Они перешли к столику у сцены и
вместе разом кивнули музыканту. Бариста принес два
жарких крошечных кофейника, марокканские чашечки и
тарелочку с бразильскими орехами. Потом вернулся и,
не спрашивая поставил тирамису:

— Настоящее, по рецепту из Тосканы.

— Вашей бабушки? — Полина благодарно рассмеялась.

Бариста расцвел усталым лицом, а Денис подхватил
шутку:

— Синьорина в восхищении!

Музыкант заиграл новую джазовую композицию. Денис
поднял голову:

— Неужели «Наплачь мне реку» божественной Эллы
Фицджералд?

Пианист кивнул, не оборачиваясь. Денис продолжил:

— Я родился не в ту эпоху. Такая музыка... Я бы
хотел оказаться в накуренном баре и слушать это
вживую.

Полина взглянула в перекошенное от нежности лицо
Дениса. Её сердце наполнилось тяжелой кровью и
словно стукнуло о потолок. Загадочная, затаённая
страсть этой мелодии накрыла их обоих, словно день
обернулся тёмным напряжением ночи.

14 февраля 2026