Клоун на троне

В современной истории есть удивительные, но совершенно реальные факты превращения заурядного и вульгарного лицедея в президента страны. И не просто страны, а страны проблемной, чей опыт осмысленной государственности едва перевалил за тридцать лет. То, что из этого получилось, сегодня наблюдают все — с чувством где-то между изумлением и клиническим ужасом. Единственное светлое пятно во всём этом — надежда, что люди вынесут из произошедшего урок на всю жизнь.

Как такое могло произойти? Чем всё это кончится для самой страны, для её народа и для президента-клоуна? Об этом и пойдёт — предельно кратко — речь в эссе, исследующем природу феномена через образы карнавала, маски и трагедии, избегая прямых оскорбительных характеристик, но сохраняя суть метафоры «клоуна на троне».

Диалектика карнавала и бездны провала

В истории есть сюжеты, которые кажутся насмешкой Творца над рациональностью, грубой мазнёй на строгом полотне гегелевской логики. Один из таких сюжетов — восхождение на престол не воина, не жреца и не мужа государственного, а лицедея. Того, чьим ремеслом всегда было смешить, кривляться и передразнивать власть. После одного удивительного по своей пошлости эпизода он заслуженно получил в народе прозвище «пианист». И вдруг этот клоун берёт в руки ту самую государственную власть — не в театре теней, а в самой что ни на есть суровой реальности. Событие столь парадоксальное, что разум отказывается верить в его подлинность. Однако факт свершился: театральная маска приросла к лицу, бутафорская корона оказалась выкованной из тяжёлого металла истории, а балаганный шут стал лидером государства и верховным главнокомандующим. Судьба людей целого государства оказалась в его руках.

Как такое могло произойти? Ответ кроется в метафизической усталости общества. Когда народ разуверяется в серьёзности серьёзного, когда политики-традиционалисты воспринимаются как заезженные пластинки, проигрывающие одну и ту же мелодию лжи, возникает запрос на тотальное отстранение. Избиратель перестаёт искать «отца нации» или «эффективного менеджера»; он начинает искать чистую форму протеста. Идеальной формой протеста против Системы становится Антисистема, воплощённая в фигуре трикстера*. Вульгарность здесь — не баг, а главная функция. Заурядность — не недостаток, а гарантия «свойскости». Полное отсутствие опыта государственного управления в сознании избирателя с лихвой компенсируется мгновенными экспромтами и заразительным сарказмом. Лицедей, веками стоявший у подножия трона, чтобы веселить монарха, в эпоху победившего постмодерна просто занял само кресло. Ликующей публике это подали как бунт периферии против центра, торжество профанации над сакральным — и публика, разумеется, захлопала.

Но в этом восхождении и заключена великая экзистенциальная ловушка. Проблема «проблемной страны» в том, что она требует не просто символа, а профессионального архитектора реальности. Управление государством — это не жонглирование словами на ток-шоу, а тяжкая повинность, где каждое ошибочное решение умножает энтропию страдания. Лицедей, привыкший работать с воображаемым, неизбежно сталкивается с неподатливостью материи. Он пытается перенести законы сцены в геополитику: ему нужна драматургия, а не стратегия, аплодисменты зала (читай: мирового сообщества), а не тихое согласие граждан и совместный труд, яркий жест, а не скучная работа институтов. Реальность же, в отличие от театрального реквизита, имеет свойство ломаться не понарошку и кровоточить по-настоящему. Происходит чудовищная подмена: народ, пришедший за ним на карнавал, внезапно обнаруживает себя запертым в античной трагедии, где хор обречён петь о грядущей гибели, кровавом побоище.

Весёлый хоровод вокруг новоиспечённого «Цезаря» постепенно замедляет темп, и самые догадливые начинают понимать: перед ними не Цезарь. Скорее — Нерон, который, как сухо сообщают историки, во время Великого пожара Рима наблюдал за огнём с безопасного расстояния (благо из Антиума вид открывается отличный), одетый в театральный костюм, и аккомпанировал себе на струнном инструменте, одновременно декламируя поэму о гибели Трои. Преемственность налицо — разве что инструмент сегодня дешевле, а поэмы короче.

Чем это заканчивается для страны, посадившей его на трон? Страна, управляемая по законам драматургии, сама превращается в декорацию. Её поля становятся задниками для селфи, её граждане — массовкой, чья смертность — лишь строчка в сценарии, необходимая для усиления драматического эффекта. Государственный опыт подменяется театрализованной искренностью игры в государственного мужа. Беда в том, что в политике искренность не равна компетентности. Можно абсолютно искренне верить, что ведёшь народ к свету, и при этом бодро вести его прямиком в пропасть. Чем выше накал игры и чем громче овации внешних наблюдателей, тем быстрее сгорает ресурс самой страны. Трон, на который сел клоун, перестаёт быть символом единства и превращается в табуретку на пороховой бочке.

Что же станется с самим лицедеем? Финал, как показывает история, трагичен — ведь клоун, в отличие от политика, не может уйти на пенсию, сохранив лицо. Маска шута не снимается безнаказанно. Как только он пытается стать серьёзным, его перестают узнавать те, кто его возвёл, — они жаждали беззаботной и веселой жизни. Но если он продолжает паясничать перед лицом катастрофы, он превращается в пугающий символ безумия, в того самого Нерона, играющего на лире, или в голого короля из сказки Андерсена, чья свита профессионально восхваляет несуществующее платье. Его трагедия — это трагедия самозванца, который наедине с зеркалом понимает, что не владеет магией. Той самой, что необходима для власти. Он обречён на вечное одиночество в толпе, на прогрессирующий страх разоблачения, который будет глушить новой, ещё более отчаянной игрой. Он перестаёт быть субъектом истории, становясь её заложником, марионеткой в руках тех, кто дёргал за нитки с самого начала, используя его талант перевоплощения в своих — обычно весьма далёких от смеха — целях.

Исход для народа — это экзистенциальное отрезвление. Однажды занавес падёт. И когда смех стихнет, в гробовой тишине народ увидит не весёлую комедию, а руины. В этом для него суть возмездия за инфантилизм: перепоручив реальность фигляру, общество получает фиглярство вместо судьбы и невосполнимую потерю исторического времени. Такова цена попытки убежать от скучной ответственности в яркий мир шоу.

В конечном счёте история клоуна на троне — это жестокая притча о природе Власти. Власть никогда не бывает пустой. Если трон занимает тот, чья сущность — пустота, прикрытая гримасой и набором масок, эта пустота начинает засасывать в себя само бытие страны, превращая трагедию в фарс, а фарс — в пепел. И лишь в самом конце, когда уже ничего нельзя исправить, становится ясно, что корону носить тяжело не из-за веса металла, а из-за бремени духа, которого у лицедея никогда не было и быть не могло.

* Трикстер (от англ. trickster — обманщик, ловкач) — это архетипичный персонаж в современной культуре, который нарушает правила, плетет интриги и переворачивает привычный уклад вещей с ног на голову.