Час доброго кота

«Помни: любовь — это лишь эволюционный механизм, заставляющий особь жертвовать ресурсом ради генетического эха», — так учил нас «Учебник рационального гражданина», и я, Александр, сотрудник Министерства Контроля Чувств пятого разряда, повторял это каждое утро, заваривая растворимый «Бодрость-3» в надтреснутой кружке с гербом Города. (Вы и сами знаете этот вкус, дорогой читатель: химия, обещающая тепло, но оставляющая на языке налёт горькой лжи.) Я стоял у окна без стекла — после прошлогодней экологической коррекции с Великих Равнин всё ещё дуло йодом и падалью, но в тот час ветер принёс запах миндаля. Миндаль и озонированный воздух после грозы — так пахла она, Елена, чьё имя было вымарано изо всех реестров, кроме моего левого желудочка. О, моя Елена! Её зрачки хранили отсветы всех угасших созвездий, а голос был цвета топлёного молока, пролитого на чёрный бархат. Простите за эту метафору — я бывший преподаватель изящной словесности, а теперь винтик машины, искореняющей метафоры.
Тень моя, отделившись, забилась в углу и зашептала истерично, в манере героев господина Андреева: «Она мертва, мертва, мертва, и прах её смешан с уличной пылью, а ты всё нюхаешь воздух, болван!» Я заткнул уши, но голос прорастал сквозь пальцы. И в этом-то аду раздался стук — три удара, сухих и вежливых.
На пороге стоял огромный белый кот. Шерсть его лоснилась, словно лунный свет, пропущенный через сахарный сироп, а в передней лапе он держал портфель крокодиловой кожи. «Инспекция Отдела Скорби и Утешения, — промурлыкал кот, сверкнув круглыми очками-полумесяцами. — Вы, Александр, слишком долго пестуете запрещённую эмоциональную привязанность. Но мы не варвары. Мы предлагаем бартер». Он шевелил усами, и каждый волосок был туго натянут, как струна, на которой играют похоронный марш.
Знаете, господа, что меня поразило? Не то, что кот говорил. А то, что из портфеля пахло её духами — миндалём и озоном. «Цена проста, — кот положил на стол бланк. — В соседней камере содержится диссидент, распространявший стихи о бабочках как символе анархической свободы. Вы должны письменно подтвердить, что видели его встречу с врагом народа. Одна подпись — и ваша Елена войдёт в эту дверь. Живая, тёплая, без административных взысканий».
Внутренний голос диктовал сухо: «Любая власть держится на цепочке предательств. Прерви цепь — и вид обречён. Сохрани звено — и личная эволюция завершится духовной стерилизацией». Но чёрт возьми, как же я хотел её увидеть! Нашу маленькую квартирку на семнадцатом уровне, где мы пили запрещённый чёрный чай, и она читала мне набоковские строки о стрекозах и черёмухе, смеясь сквозь слёзы. Любовь — это не просто эволюционный механизм, это и есть единственный акт восстания, когда двое создают вселенную, неподвластную Министерству.
Я взял ручку. Тень моя в углу взвыла. Кот улыбнулся, обнажив слишком человеческие зубы. И тогда я увидел её лицо в тёмном стекле — не Елены, а моё собственное отражение, искажённое гримасой того, кого я собирался отправить в небытие. Я узнал эту гримасу: она была точной копией выражения моего отца, когда за ним пришли в детстве. (Дорогой читатель, я ведь не говорил, что мой отец был точно таким же диссидентом? Вот видите, даже рассказчик утаивает правду.)
Я разорвал бланк. Кот зевнул, и зевок его превратился в воронку, затянувшую всю комнату. Стены оплавились, запахло серой и раскалённым песком Великих Равнин. А когда всё утихло, передо мной стояла Елена — бледная, с седыми прядями, но живая. «Испытание закончено, Саша», — сказала она голосом кота и засмеялась. — «Теперь мы оба — неконвертируемые. Через час за нами придут».
Я прижал её к себе. Сердце билось рвано, как строка запрещённого поэта. За окном без стекла уже слышался мерный топот сапог, и в воздухе плыл запах хлорки, которым замывают кровь с казённых полов. Но в этот миг — только в этот миг — пахло миндалём и озоном. И пусть они идут. Вы и сами знаете: иногда час перед концом стоит целой жизни. А тень моя, кстати, замолчала навсегда.