В застенках карцера

Сырой, промозглый воздух Красноярской тюрьмы пропитывал всё. В блоке приговорённых к казни, где каждый шорох отдавался эхом в тишине, царила особая, гнетущая атмосфера. Надзиратель Сидоренко, вертухай с громадным седалищем и  лицом, высеченным из гранита, и глазами, видевшими слишком много, медленно шагал вдоль камер.

Он остановился у одной из камер. Внутри, на койке, сидел приговорённый невысокий, с тонкими чертами лица, он выглядел скорее как профессор, чем как серийный преступник. Это был Никольский, приговорённый к исключительной мере за серию чудовищных растерзаний. Дело было громким, шокирующим. Жертвы – дамы из эскорта, студентки. Улики – неопровержимые, казалось.

"Ну что, Никольский," – голос Сидоренко был ровным, без тени эмоций, но в нём проскальзывала усталость. "Последние месяцы или недели."

В глазах Никольского не было страха, только глубокая печаль и какая-то странная отрешённость. "Я знаю, товарищ надзиратель. Но вы ведь не верите в мою вину, верно?"

Сидоренко замер. Он не знал, почему, но слова Никольского задели его. Он видел много преступников, но в этом человеке было что-то иное. "Да все вы тут не виновны, всех ложно обвинили, поэтому и приговорили к казни. Я делаю свою работу, Никольский. А работа моя – исполнять приговоры. Кстати сам не исполняю, нанимаем тех кто за премию стреляет в приговрённых."

"Но если бы вы знали, товарищ Сидоренко," – Никольский говорил тихо, но каждое слово звучало весомо. "Если бы вы знали, что я невиновен. Что я лекарь. Что я лечил вашу жену."

Сидоренко вздрогнул. Его жена, Анна, тяжело болела. Несколько месяцев назад, когда врачи уже разводили руками, именно Никольский из  больницы, Никольский, смог подобрать ей верное лечение. Он помнил её слова, её благодарность. И теперь этот человек, этот же Никольский, сидел здесь, в блоке приговорённых.

"Моя жена..." – Сидоренко запнулся. "Вы... вы её лечили?"

"Да, товарищ Сидоренко. И я знаю, что кто-то подкинул мне эти вещи. Улики. Это не мои." Никольский говорил с такой убеждённостью, что Сидоренко почувствовал, как внутри него что-то начинает рушиться. Он вспомнил, как тщательно велось следствие, как быстро было принято решение. Но теперь, услышав слова Никольского, он начал сомневаться.

"Кто?" – спросил Сидоренко, его голос стал жёстче.

"Я не знаю. Но я уверен, что это кто-то из моих коллег. Кто-то, кто имел доступ к моим вещам, к вещам жертв."

Сидоренко провёл рукой по лицу. Он чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Он попытался связаться с начальством, с прокурором. Он говорил о своих сомнениях, о словах Никольского, о том, что он знает его как человека, как врача. Но его слова тонули в бюрократической машине. "Не время для сомнений, Сидоренко. Приговор есть приговор."

На следующий день Никольского казнили. Сидоренко стоял у окна, глядя на серый рассвет. Он не мог смириться. Он не мог поверить, что невиновный человек погиб из-за чьей-то подлости.

Он начал своё собственное расследование. Он ходил по больнице, где работал Никольский, разговаривал с коллегами, изучал документы. Он искал ту самую ниточку, которая могла бы вывести его на истинного преступника.

В больничных коридорах, где пахло хлоркой, Сидоренко чувствовал себя чужим. Он, привыкший к запаху пороха и страха, теперь пытался разобраться в тонкостях медицинских терминов и врачебных интриг. Он расспрашивал медсестёр, санитаров, даже пациентов, которые могли что-то заметить. Многие говорили о Никольском с уважением, вспоминали его как талантливого и доброго врача. Но были и те, кто говорил о нём с некоторой завистью, с намёками на его успех, на его стремление к совершенству.

Однажды, просматривая старые журналы учёта, Сидоренко наткнулся на запись о пропаже нескольких ампул сильнодействующего анестетика. Пропажа была списана на ошибку учёта, но Сидоренко почувствовал, что это может быть связано. Он начал копать глубже, выясняя, кто имел доступ к этим препаратам. И тут его взгляд упал на имя коллеги Никольского, анестезиолога по фамилии Петров. Петров был старше Никольского,  Сидоренко вспомнил, как Петров нервничал, когда говорил о Никольском, как он избегал прямого взгляда.

Сидоренко начал следить за Петровым. Он видел, как тот проводил ночи в больничной лаборатории, как он часто выпивал в одиночестве. Однажды, под покровом ночи, Сидоренко проник в кабинет Петрова. Он искал что-то, что могло бы подтвердить его подозрения. И он нашёл. В ящике стола, под стопкой старых медицинских журналов, лежали несколько мелких предметов: серебряная заколка, которую Сидоренко видел на фотографии одной из жертв, и небольшой, потрёпанный блокнот с записями, которые явно не имели отношения к медицине.

Сидоренко понял. Петров, движимый завистью и злобой, подстроил всё так, чтобы подставить Никольского. Он использовал свои знания и доступ к препаратам, чтобы совершить эти ужасные преступления, а затем подбросил улики, чтобы свалить вину на своего более успешного коллегу.

Собрав все доказательства, Сидоренко обратился к прокурору. На этот раз его слова были услышаны. Началось новое расследование, которое быстро вывело на Петрова. Его арестовали. На суде он пытался отрицать свою вину, но улики были неопровержимы. Он признался в содеянном, его слова были полны ненависти и сожаления.

Петрова приговорили к высшей мере наказания. Сидоренко присутствовал на его казни. Он смотрел на человека, который погубил невиновного, и чувствовал лишь опустошение. Он выполнил свой долг, но цена была слишком высока. Образ Никольского мерещился ему. И он знал, что даже в самой мрачной тюрьме, где порой казнили невиновных надо было разбираться в каждом деле, чтобы наказание было не ложным, а за вину.