Вне Системы. Код кочевника - Дубай. ОАЭ

    Есть такая особая категория человеческого безумия, которая не лечится ни каплями, ни теплыми разговорами при свечах. Она называется «синдромом внезапного карьерного восхождения». Человек годами сидит на Бауманской, тихо покрывается офисной пылью, пьет растворимый кофе из синей банки, а потом — бац! — его назначают ведущим архитектором высоконагруженных систем. И все. Пиши пропало. В глазах появляется этот жутковатый, маслянистый блеск, в лексиконе намертво поселяется слово «ассеты», а в кармане — непреодолимое, почти религиозное желание уехать туда, где все дорого, бессмысленно и залито безжалостным солнцем.
    В Дубай меня, разумеется, занесло не из-за любви к пустыне. Моя любовь к пустыням ограничивается созерцанием кактуса на подоконнике у Тамары Ивановны, да и тот, признаться, в последнее время выглядит оптимистичнее, чем я. Причина была прозаичнее, масштабнее и, как всегда, отдавала легким душком корпоративного деспотизма.
    Иван Васильевич на прошлой неделе внезапно осознал, что мир стремительно уходит вперед, пока наш «Пром Проджект» топчется на месте. Наш генеральный директор, чей серый пиджак, кажется, помнит еще денежную реформу девяносто седьмого года, притащил в переговорную глянцевый журнал. На обложке сиял Дубай. Небоскребы, пальмы, стекло, бетон. Красиво, в общем. Пахло от журнала дорогим парфюмом и легким безумием. Иван Васильевич хлопнул ладонью по столу так, что колючий Эдуард-кактус испуганно вздрогнул. «Мы открываем ближневосточный хаб», — торжественно объявил шеф. Звучало это так, будто мы как минимум собираемся запускать ракеты на Марс, а не переписывать кривой код для отслеживания фур с тушенкой.
    Оказалось, что для этого самого хаба нам кровь из носу нужна юридическая интеграция с местной платежной системой. А кто у нас главный специалист по интеграциям, который к тому же умудрился не уволиться после берлинского инцидента? Правильно, Антон. То есть я. «Сделай мне красиво, Антоша, — вкрадчиво сказал Иван Васильевич, глядя на меня поверх своих допотопных очков. — Съезди, подыши воздухом свободы. Заодно проведаешь Вадимку. Он же там теперь... независимый элемент. Самостоятельный, так сказать, коммерсант. Может, подскажет, как там правильно налоги оптимизировать, чтобы нам местная полиция ласты не завернула».
    Вадим. Ну конечно.
    Вадик был ходячим памятником ИТ-эволюции. Еще года два назад он сидел со мной в одном кабинете, носил растянутый свитер цвета мокрого асфальта и искренне считал, что предел человеческого счастья — это пицца с двойным сыром по пятницам. Но потом его покусал успешный успех. Он уволился из нашей богадельни, ушел на вольные хлеба, стал гордо именовать себя «Senior Solutions Architect» и уехал в Дубай за «тяжелым люксом». Тбилисское вино и лиссабонский бриз казались ему развлечением для нищих студентов. Ему нужен был размах. Ему нужно было золото.
   
    Самолет приземлился в аэропорту DXB примерно в два часа дня. Когда я вышел из терминала, у меня возникло четкое, физически осязаемое ощущение, что меня засунули головой в огромный, работающий на полную мощность фен для волос. Причем фен этот предварительно забыли выключить в бане. Воздух был густым, плотным и горячим, как суп. Плюс сорок пять в тени. Но тени, что характерно, нигде не было.
    Такси везло меня по двенадцатиполосному шоссе шейха Зайеда. Вокруг высились стеклянные башни, похожие на гигантские шприцы, вонзенные в выцветшее, белесое от жары небо. Все сияло. Все кричало о деньгах. Но это был странный блеск. Безжизненный. Как натертый до блеска никелированный чайник. В Гоа, где Леха до сих пор, наверное, пытается поймать дзен в компании бродячих коров, пахло специями и тухлой рыбой, но там была жизнь. В Тбилиси у Паши стены трещали от истории и сырости, но там хотелось дышать. Здесь хотелось немедленно найти кондиционер и умереть под ним.
    Студия Вадима обнаружилась в районе Business Bay. Здание называлось как-то вроде «Diamond Luxury Platinum Residence», но внутри пахло точно так же, как в новом человейнике где-нибудь в Мурино — строительной пылью и амбициями.
    Я поднялся на сорок второй этаж. Дверь открылась, и на меня пахнуло таким холодом, что у меня мгновенно заледенели мочки ушей. В Дубае кондиционеры работают в режиме «вечная мерзлота». Плюс семнадцать. Настоящий, суровый заполярный мороз посреди аравийской пустыни.
    Вадим стоял посреди комнаты. На нем были шорты от Gucci (я узнал их по характерной зеленой полоске, про которую он трижды рассказывал в соцсетях) и... толстая шерстяная толстовка с начесом. Капюшон был натянут на самые глаза. Нос у него был подозрительно красным.
    — О, Антоха, — прохрипел он, шмыгая носом. Голос у него был такой, словно он только что вернулся со смены на лесоповале в Сибири. — Заходи. Быстрее закрывай дверь, а то тепло набежит.
    Я шагнул внутрь. Дверь щелкнула.
    — Вадик, ты как? — осторожно спросил я, снимая свой пуховик, который, хвала богам, я догадался взять с собой из Москвы. Здесь он пришелся как нельзя кстати. — Выглядишь... роскошно. Настоящий тяжелый люкс. Особенно эти сопли. Очень статусно.
    Вадим махнул рукой и побрел вглубь студии.
    Комната была небольшой, но обставленной с той агрессивной роскошью, которую обычно выбирают люди, внезапно получившие доступ к безлимитной кредитке. Все глянцевое, все зеркальное. Мраморный пол, об который можно было разбивать кокосы. И огромное окно во всю стену. Я подошел поближе, ожидая увидеть море, пальмы или хотя бы Бурдж-Халифу.
    За окном был бетон.
    Буквально в тридцати метрах строилась точно такая же зеркальная башня. На строительных лесах, вяло шевелясь в мареве раскаленного воздуха, сидели рабочие в синих комбинезонах. Они выглядели как космонавты, заброшенные на враждебную планету. Больше за окном не было ничего. Ни единого кустика. Ни одной травинки. Только серая, раскаленная вертикаль и кусок неба цвета нестиранной простыни.
    — Вид — пушка, да? — Вадим пристроился рядом, кутаясь в толстовку. — Три тысячи долларов в месяц, Антоха. Плюс коммуналка. Тут за охлаждение воздуха берут столько, словно этот воздух лично шейх в мешках приносит.
    — И как оно? — я повернулся к нему. — Стоит того? Самостоятельная жизнь, международные контракты, Дубай-крипто-рай?
    Вадим молча пошел к дивану. Диван был кожаным, белым и таким холодным, что садиться на него без термобелья казалось актом неоправданного садомазохизма. Вадим сел. Плед — до подбородка. Лицо — такое, знаете, страдальческое. Как у святого Себастьяна, только без стрел, но с легким гайморитом.
    — Это ад, Антон, — тихо сказал он. — Кондиционированный, сука, ад.
    В углу комнаты пискнул огромный, двухдверный холодильник «Самсунг», который выглядел умнее, чем вся наша команда аналитиков вместе с Пашей. На кухонном столе выстроилась батарея пластиковых контейнеров. На каждом — наклейка с калорийностью и логотипом какой-то пафосной службы доставки.
    — Ты не готовишь? — спросил я, открывая один из контейнеров. Внутри уныло лежали три бледные креветки и кучка киноа, похожая на птичий корм.
    — Готовить? — Вадим горько усмехнулся. — Здесь никто не готовит. Чтобы приготовить яичницу, тебе нужно купить яйца. Чтобы купить яйца, тебе нужно либо выйти на улицу — а там, напомню, сейчас даже свинец плавится от солнца — либо заказать доставку. Доставка здесь — это национальный вид спорта. Тут люди заказывают пачку сигарет и бутылку воды через приложение. В итоге ты платишь за саму доставку больше, чем стоит еда. Я в прошлом месяце посчитал расходы. Половина моих доходов уходит на то, чтобы курьер на мопеде привез мне холодный бургер из Митте. То есть из Джумейры. Я трачу деньги со скоростью лесного пожара, Антон.
    — Зато ты фрилансер. Архитектор. Сам себе хозяин, — попытался подбодрить его я, хотя креветки выглядели настолько депрессивно, что мне захотелось их похоронить. — Никакого Ивана Васильевича с его капслоком. Никакой Тамары Ивановны.
    Вадим посмотрел на меня как на умалишенного.
    — Иван Васильевич — святой человек, Антон. Я это понял только здесь. Он хотя бы орал по-русски и понятно чего хотел. А здешние клиенты... Это стартаперы из Европы, у которых в головах сплошной смузи и блокчейн. Они присылают ТЗ в виде трех строчек в Телеграме и ждут, что я разверну им инфраструктуру уровня «Амазона» к вечеру четверга. А когда я говорю про контракт и предоплату, они делают круглые глаза и спрашивают: «Чувак, мы же крипто-комьюнити, где твой траст?» Траст, блин. Этим трастом потом аренду сорок второго этажа не оплатишь.
   
    В дверь негромко, но настойчиво постучали. Вадим вздрогнул. Рефлексы у человека, прожившего полгода в чужой стране без четкого юридического статуса, обостряются до предела.
    — Кто это? — шепотом спросил я.
    — Курьер, наверное, — так же тихо ответил Вадим, медленно выползая из-под пледа. — Я заказывал латте на овсяном молоке. Два часа назад.
    Он подошел к двери, приоткрыл ее на пару сантиметров и замер. Из коридора донесся сочный, раскатистый, чисто московский баритон, который невозможно было перепутать ни с чем.
    — Вадос! Дружище! Ну сколько можно чахнуть над своим кодом? Выходи, мы тут с пацанами решили на яхте покататься. Чистый нетворкинг, инвесторы из Абу-Даби, все дела!
    Дверь распахнулась шире. На пороге стоял Игорь.
    Тот самый Игорь. Наш старый знакомый, который в восьмой главе терзал меня в Неаполе своими рассказами про правильную пиццу и мафиозные разборки в порту. Похоже, Италия Игорю быстро наскучила, или же его оттуда попросили вежливые люди в карабинерских мундирах. Сейчас Игорь выглядел так, словно только что сошел со страниц каталога «Как выглядеть миллионером, если у тебя в кармане последние сто долларов». Белоснежные льняные брюки. Рубашка, расстегнутая до середины груди, являющая миру густую поросль и золотую цепь толщиной с хороший буксировочный трос. На носу — солнцезащитные очки размером со сварочную маску.
    — Опа! Антоха! — Игорь увидел меня и раскинул руки для объятий. От него пахло дорогим парфюмом, кальяном и легким, едва уловимым ароматом авантюризма. — Ты какими судьбами в наших краях? Неужели Иван Васильевич наконец-то разорился, и ты приехал на нормальную работу устраиваться?
    — Интеграция, Игорек, — я уклонился от объятий, сославшись на то, что уже успел простудиться в вадимовом холодильнике. — «Пром Проджект» расширяет горизонты. Строим хаб.
    Игорь презрительно фыркнул, проходя в комнату и без приглашения падая на белый кожаный диван. Диван под ним жалобно скрипнул.
    — Хаб они строят. Смешно. Ребята, забудьте вы про свой «Пром Проджект». Это же прошлый век. Логистика, фуры, коробки... Кому это надо в двадцать шестом году? Сейчас все здесь. В крипте. В мем-коинах. Мы вчера с пацанами запустили токен «Хабиби-Коин». Чисто под местный рынок. За три часа подняли двести тысяч баксов на пресейле. Вот это бизнес! А вы все свои миллисекунды в логах ловите.
    Вадим, который к этому моменту успел налить себе горячего чаю, посмотрел на Игоря с глубокой, профессиональной ненавистью сисадмина, который знает, как устроена база данных этого самого «Хабиби-Коина».
    — И где эти двести тысяч, Игорь? — тихо спросил Вадим. — В каком кошельке? И почему твой блокчейн вчера лежал три часа, пока я пытался понять, почему у меня смарт-контракт не деплоится?
    Игорь снисходительно улыбнулся и поправил очки.
    — Вадос, ты копаешь слишком глубоко. Архитектура, бэкенд... Это детали. Главное — маркетинг. Главное — показать инвесторам, что мы в тренде. Вот ты сидишь тут, мерзнешь в своей студии, платишь три штуки баксов. А мог бы с нами на вилле в Эмирейтс Хиллс жить. Нас там восемь человек в одной комнате, правда, зато район топовый. Соседи — сплошь вице-президенты каких-то фондов. Нетворкинг каждую ночь такой, что стены дрожат.
    Я сел на барный стул у кухонной стойки. Стул был металлическим и тоже ледяным. В этом городе, кажется, вообще не было теплых поверхностей, кроме тех, что находились на улице и могли поджарить яичницу без использования газа.
    — Игорь, а ты сам-то на чем зарабатываешь? — спросил я. — Ну, кроме запуска коинов, которые живут три часа.
    — Я? — Игорь гордо выпрямился. — Я сейчас... крипто-брокер. Помогаю серьезным людям переводить кэш в цифру и обратно. Тут знаешь какие объемы ходят? Ужас. Правда, вчера вот один клиент из Китая перепутал кошельки и отправил пятьдесят тысяч тезеров в никуда. Ну, то есть мне на старый адрес, который я потерял. Бывает. Издержки бизнеса.
    Он замолчал, уставившись в окно на серую бетонную стену строящегося небоскреба. Пауза затянулась. На сорок втором этаже было слышно только, как кондиционер с утробным воем выплевывает очередную порцию арктического воздуха. В этой тишине было столько невысказанной тоски по нормальной, человеческой жизни, что мне на секунду показалось, будто я вижу, как под льняной рубашкой Игоря бьется маленькое, испуганное сердце московского менеджера среднего звена, который очень хочет домой, к маме, в Чертаново.
    — Слушайте, пацаны, — вдруг сказал Игорь, меняя тон на более тихий и какой-то... приземленный. — А на Бауманской как там? Тамара Ивановна пирожки с капустой все еще печет по четвергам?
    — Печет, — кивнул я. — И Эдуард их ест. Новый тимлид наш. Ест и хвалит.
    Игорь тяжело вздохнул.
    — Эдуард... Сука. Приехали тут всякие. Ладно. Вадос, так что по поводу яхты? Погнали? Там девчонки будут из модельного агентства. Ну, то есть они говорят, что из модельного, а сами, по-моему, из Житомира, но выглядят нормально.
    — Не могу, — отрезал Вадим, снова залезая под плед. — У меня код. У меня релиз. И вообще, у меня, кажется, температура. Плюс тридцать восемь. Внутри. А снаружи — плюс семнадцать. Я запутался в терморегуляции.
    Игорь поднялся с дивана, разочарованно качая головой.
    — Ну и сиди тут. Зарастай мхом. Антоха, а ты? Пойдешь? Посмотрим на Дубай с воды. Там, говорят, если отплыть подальше, даже море синее, а не серое от строительного песка.
    — Не, Игорек, спасибо, — отказался я. — Мне нужно ТЗ для Ивана Васильевича составить. Если я не отправлю его до шести вечера, он начнет писать мне в личку капслоком, а у меня от его сообщений телефон вибрирует так, что со стола падает.
    — Эх, вы... Программисты, — выплюнул Игорь с легким раздражением. — Никакого полета фантазии. Ладно, я погнал. Меня Хамид ждет на «Ламборгини». Надо успеть до пробок, а то тут на шоссе если встанешь — то все, можно прямо в машине открывать филиал ада.
    Он ушел, громко хлопнув дверью. Холодный воздух в комнате слегка колыхнулся, принеся с собой на секунду запах бензина и раскаленного асфальта.
   
    Мы с Вадимом остались вдвоем.
    — Знаешь, что самое страшное, Антон? — тихо спросил Вадим через некоторое время. Он смотрел на экран своего ноутбука, где бесконечными строчками бежал зеленый код. — Самое страшное — это выходные.
    — А что с ними не так? — я открыл вторую коробку с едой. Там была какая-то серая масса, отдаленно напоминающая пюре из брокколи.
    — А то, что их нет, — Вадим повернулся ко мне. Лицо его в синеватом свете монитора выглядело совсем прозрачным. — В пятницу тут никто не работает, потому что священный день. В субботу и воскресенье не работает Европа, потому что у них уикенд. А в понедельник не работаю я, потому что у меня мигрень от этого гребаного кондиционера. В итоге ты работаешь всегда. Круглые сутки. Ложишься в три ночи, встаешь в шесть, потому что клиент из Сингапура проснулся и у него «срочный блокер». Ты зарабатываешь кучу денег, Антон. Действительно кучу. Но ты не можешь их потратить.
    — Почему? — я уставился на него. — Тут же куча торговых центров. «Дубай Молл» вон, размером с три Ватикана. Иди, покупай портупеи, как Никита в Берлине, или золото в слитках.
    — Чтобы идти в «Дубай Молл», нужно иметь силы, — Вадим горько улыбнулся. — А у меня силы есть только на то, чтобы доползти до туалета и обратно. Я за последние три месяца из этой квартиры выходил раз пять. И то — до аптеки. Мне фармацевт внизу уже без рецепта продает капли от насморка и антидепрессанты. Он думает, я местный резидент. А я просто сисадмин на удаленке, который перепутал роскошь с депортацией.
    Он замолчал, углубившись в чтение какого-то лога. На экране вспыхнула красная строка ошибки. Вадим тихо, грязно выругался по-матерному.
    — Что там? — спросил я.
    — Да бременские экспедиторы опять... — Вадим осекся, поняв, что сболтнул лишнего.
    Я медленно опустил пластиковую вилку.
    — Погоди, Вадик. Какие бременские экспедиторы? Это те самые, контракт с которыми у Ивана Васильевича летит из-за Никиты?
    Вадим покраснел еще сильнее, хотя, казалось, сильнее уже было некуда. Он отвел глаза в сторону строящегося небоскреба.
    — Ну... да, — нехотя признался он. — Понимаешь, Антоха... Когда Никита в Берлине забаррикадировался и перестал отвечать на звонки Тамары Ивановны, бременцы запаниковали. Им нужен был кто-то, кто подхватит их сервера. Ну они и вышли на меня через Линкедин. Предложили ставку в три раза выше, чем у нас. В евро. Ну я и согласился. Кто же знал, что у них там вся архитектура держится на честном слове и каких-то древних скриптах, которые еще при Бисмарке писались? Я теперь не могу бэкап поднять, потому что Никита зашифровал корневой каталог девичьей фамилией первой жены Ивана Васильевича. А я ее не знаю!
    Я рассхохотался. Громко, в голос, пугая Вадима и его депрессивные креветки. Абсурд ситуации достиг своего апогея. Иван Васильевич отправил меня в Дубай, чтобы я узнал у Вадима, как оптимизировать налоги, а Вадим в это время пытается взломать сервер бременских экспедиторов, используя девичью фамилию первой жены нашего гендиректора, которую знает только Никита, сидящий в портупее в клубе «Кит-Кат».
    Мировая логистика, великие хабы, цифровизация... Все это держалось на кучке испуганных русских программистов, разбросанных по миру и страдающих от гайморита.
    — И какая фамилия-то? — сквозь слезы спросил я. — У первой жены?
    — Да откуда ж я знаю! — Вадим едва не плакал. — Я у Ивана Васильевича только вторую жену видел, Наталью Петровну, которая к нам в бухгалтерию приходила за алиментами. А первая... Про нее вообще легенды ходят. Говорят, она была дочерью какого-то крупного чиновника из министерства путей сообщения еще в СССР. Никита ее как-то вычислил по старым базам данных.
    Я отсмеялся, вытер слезы куском серой салфетки (Вадим тоже покупал серую бумагу, видимо, это общий сисадминский фетиш по всему миру) и посмотрел на часы. Пять вечера. Скоро в Москве начнется релиз, про который говорил Эдуард.
   
    Ноутбук Вадима снова ожил. Но это был не Слак. Это был Скайп. Древний, полузабытый Скайп, который Иван Васильевич упорно отказывался удалять со своего компьютера, считая его «проверенным временем средством связи».
    На экране появилось лицо нашего генерального директора. Пиджак был на месте. Локти лоснились. Лицо выражало крайнюю степень управленческой озабоченности.
    — Вадим! — закричал Иван Васильевич, игнорируя тот факт, что видеосвязь работала нормально и орать в микрофон не было никакой необходимости. — Ты на связи? Мне тут бременцы звонили! Говорят, у них порты встали! Фуры из Гамбурга не могут выехать, потому что система их не видит! Ты что там делаешь, мерзавец? Я тебе за что... то есть, тьфу, ты же у нас не работаешь... Но ты же обещал помочь!
    Вадим поправил капюшон толстовки, бледнея на глазах.
    — Иван Васильевич, — тихо сказал он, косясь на меня. — Тут... технические сложности. Никита заблокировал доступ. Нужен root-пароль.
    — Какой еще пароль?! — шеф грохнул кулаком по столу. На заднем плане послышался испуганный вздох Тамары Ивановны. — Напишите этому вашему Никите, чтобы он немедленно все разблокировал! Иначе я... я его уволю!
    — Вы его не можете уволить, Иван Васильевич, — подал голос я, придвигаясь к камере ноутбука. — Он в Берлине. У него ВНЖ и портупея. Он сейчас в состоянии измененного синтаксиса в клубе «Кит-Кат». Будет только в понедельник.
    Иван Васильевич замер. Его челюсть медленно поползла вниз, открывая вид на золотую коронку, поставленную еще в эпоху развитого социализма.
    — Антоша? — удивленно произнес он. — А ты что там делаешь? Ты почему у Вадима в квартире? Я тебя зачем в Дубай послал? Хаб открывать! Налоги оптимизировать! А вы там... в толстовках сидите! У вас что, кондиционер сломался?
    — Он не сломался, Иван Васильевич, — вздохнул я. — Он работает слишком хорошо. Тут плюс семнадцать. Мы мерзнем.
    Шеф несколько секунд молча смотрел на нас через океаны и пустыни, через призму своего тридцатилетнего управленческого опыта. В его глазах отражалась вся боль российской логистики, столкнувшейся с безжалостным миром международного капитализма.
    — Так, — наконец сказал он, и голос его стал на удивление спокойным. — Записывайте. Фамилия ее была — Криворучко. Ольга Николаевна Криворучко. Студентка филфака, чтоб ее черти взяли. Никита, сука, романтик недоделанный... Вводите, пока бременцы нам иск не впаяли на триста тысяч евро.
    Вадим мгновенно застучал по клавишам. Пальцы его летали над клавиатурой со скоростью пулемета.
    — Есть! — выдохнул он через минуту. — Прошло! Сервера поднимаются. Потоки данных пошли. Гамбург ожил.
    Иван Васильевич на экране облегченно выдохнул, поправил свой лоснящийся пиджак и посмотрел на нас уже без прежней злости. С легкой, отеческой грустью.
    — Ну вот и ладно, — тихо сказал он. — А то «хабы», «интеграции»... Криворучко — вот главная интеграция нашей жизни. Все, Антоша, пиши ТЗ и возвращайся. Хватит там государственные деньги на кондиционеры тратить. У нас на Бауманской кактус зацвел. Эдуард который. Тамара Ивановна говорит — к деньгам.
   
    Связь оборвалась.
    Мы сидели в тишине. За окном бетонная стена строящегося небоскреба медленно окрашивалась в розоватые тона — дубайское солнце заходило за горизонт, оставляя город на растерзание неону и кондиционерам.
    Вадим закрыл ноутбук, откинулся на спинку дивана и глубоко вздохнул. На его лице впервые за весь день появилось нечто, отдаленно похожее на умиротворение. Гайморит, кажется, временно отступил перед лицом спасенной бременской логистики.
    — Знаешь, Антон, — тихо сказал он, не открывая глаз. — А ведь Иван Васильевич прав. На хрен мне этот тяжелый люкс? Завтра же начну искать билеты обратно. Куплю квартиру в Мытищах. С видом на нормальный, человеческий тополь. Поставлю там старый диван из Икеи. И кондиционер... Нет, кондиционер вообще ставить не буду. Буду открывать форточку. Чтобы пахло сырой землей и выхлопными газами от электричек. Это и есть настоящая свобода.
    Я промолчал. Я допивал теплое, горькое пиво, которое осталось от Игоря, и думал о том, что через два дня мне лететь обратно на Бауманскую. К колючему кактусу Эдуарду, к пирожкам Тамары Ивановны и к серому пиджаку Ивана Васильевича, который, как ни крути, оказался прочнее всех небоскребов Дубая вместе взятых.
    А за окном, в раскаленном мареве пустыни, миллионы огней продолжали сиять, отражаясь в зеркальном бетоне, словно пытаясь доказать кому-то, что все это имеет хоть какой-то смысл. Но мы-то с Вадимом знали, что смысл имеет только фамилия Криворучко, вовремя введенная в консоль на сорок втором этаже кондиционированного ада.