***

ФАЙЗМАН
АНГЛИЙСКИЙ ГОСТЬ
Повесть
Жанр: исторический, триллер
В мире, где наука подчинена власти, даже капля воды способна разделить человека и чудовище
Английский гость»: историческая драма с элементами политического триллера.
1872 год, Индия. Эпидемия холеры уносит тысячи жизней. Доктор Томас Грант в своей калькуттской лаборатории доказывает, что источник заразы — вода. Его открытие, вместо того чтобы стать основой для спасения людей, оказывается инструментом большой политики: британские власти решают использовать холеру как средство давления в Туркестане, где усиливается российское влияние.
Для выполнения секретной миссии в регион направляется агент британской разведки Эдвард Невилл, скрывающийся под личиной торговца Саида Мухаммада. Его задача — доставить и распространить заражённую воду. Операция проходит успешно, и болезнь начинает своё разрушительное движение. Однако, видя реальные последствия своих действий, Эдвард переживает глубокий моральный надлом. Он отказывается от наград и уходит в тень, тем самым подписывая себе приговор: теперь он опасен для своих бывших покровителей и становится мишенью для той самой империи, которой служил.

Глава первая.
Индия. Май 1872 года.
Массовая смерть, - холера*- которая уносит жизни сотен тысяч людей по всей Индии, до сих пор не собирается отступать. Она не рычит, как тигр в джунглях или бешеный слон. Она бесцветна, бесшумна. Холодно и быстро выполняет своё дело. Утром мужчину, работающего в поле, увозят, завернув его тело в одежду, пропитанную потом и кровью. Девочка, которая вчера пела песни и радовала грустное собрание, утром умирает, выражая безмолвный крик на обветренных губах. Матери под тенью мангового дерева молят бога Шиву защитить их детей. Какой-то ярый праведник сегодня не может найти сил завершить свои молитвы: болезнь забрала его юного сына сегодня из жизни.
Улицы городов Калькутта, Мадрас и Бомбей превратились в морги под открытым небом. Врачи — англичане и индийцы — запутались в цифрах и своих диагнозах. Почти все они чувствуют, что бессильны против этой болезни. Но даже в безысходности нельзя просто сидеть сложа руки. Бесчисленное количество трупов нужно срочно сжигать. Ведь это тоже медицинская мера.
 Колониальное правительство составляет отчёты. Солдаты выгоняют недовольную толпу из управлений. Местные чиновники закрывают дороги к святыням, священным для народа.
Но холера не подчиняется ни богам, ни правительству.
* (Холера - это заболевание, вызываемое бактерией vibrio cholerae, и основной причиной смертей от нее является обезвоживание. В 19 веке микробиология все еще находилась в зачаточном состоянии (Роберт Кох открыл возбудителя холеры только в 1883 году), поэтому люди не знали точно, как распространяется болезнь и как ее лечить. Однако экспериментально люди заметили, что вода и грязь связаны с распространением, и некоторые пытались применять меры — кипятить воду, чистить колодцы, менять рацион.)

Доктор Томас Грант вытер пот, стекавший в глаза, и вновь склонился над микроскопом. Он на миг зажмурился, потом снова открыл глаза. Неужели то, что он видит, — правда? Теперь не оставалось ни малейших сомнений. В воде из пруда в деревне Бхованипер, где совсем недавно умерли девяносто семь человек, действительно содержались микробы
Подумать только — до сих пор даже известнейшие европейские учёные утверждали, что болезнь распространяется через ядовитые испарения и зловоние. А ведь Томас, ещё неизвестный в научном мире, сумел в крошечной лаборатории калькуттской больницы доказать: холера передаётся через воду. Об этом срочно нужно сообщить властям. Это научное открытие может спасти жизни миллионов людей.
Взволнованный, доктор принялся писать. Слова словно сами лились на бумагу, как дождь:
«Господин губернатор!
В ходе научных исследований установлено: холера распространяется через воду. Прошу вас немедленно перекрыть все заражённые источники и запретить населению забор воды из прудов. Необходимо объявить, что употреблять можно только кипячёную воду.
Если срочно не принять меры, число жертв будет расти.
Прошу — каждое мгновение на вес золота».


Резиденция вице-губернатора Бенгалии Джорджа Кэмпбелла, выстроенная из красного песчаника, воплощала в себе черты английской архитектуры. Роскошные портреты, развешанные в застеклённой приёмной, невольно напоминали о далёкой родине за океаном.
Но сейчас внимание губернатора было сосредоточено не на них. Он пристально смотрел на лысоватого, невзрачного человека, сидевшего напротив за столом. Перед ним находился майор Саймон Кроуфорд, пришедший по исключительно важному делу.
— Наука делает нас ещё могущественнее. Не так ли, господин губернатор? — с улыбкой произнёс Саймон, бросая на стол лист бумаги. — Вы правильно сделали, что немедленно велели меня вызвать. В Лондоне это оценят.
— Я просто выполняю свой долг, — отозвался губернатор. — Эпидемия приобретает всё более массовый характер. В народе растёт недовольство, усиливаются настроения против британской власти. Я хотел посоветоваться с вами насчёт научного открытия доктора Гранта. Если он прав, мы можем спасти тысячи жизней.
— Или ещё больше укрепить могущество Британии, — добавил Саймон с холодной уверенностью.
Губернатор испытующе взглянул на собеседника. Интересно, что именно Саймон имел в виду?
— Об этом пока никто не должен знать. Абсолютно никто, — Кроуфорд перевёл взгляд на портрет короля. — Так требуют интересы Британской империи. С доктором мы договоримся лично.

Эдвард Невилл отпил глоток терпкого чая и вновь склонился над картой Туркестана, лежащей на столе. Его пальцы медленно скользнули по маршруту Пешавар — Термез — Самарканд. Он внимательно вглядывался в карту, словно пытался разглядеть за ней далёкие горные тропы, пустыни, города и деревни.
— Этот маршрут не предназначен для больших караванов. Горная тропа, — сказал Кроуфорд, положив тыльную часть ладони на карту. — Но для нашей операции это самый короткий путь. Нам нужно выиграть время. Правда, есть вероятность встретить по дороге грабителей.
— Они будут грабить. Но вряд ли убьют, в конце концов, — с иронией улыбнулся Эдвард. — Всякое может случиться. Думаю, нет нужды вас предупреждать об этом.
Кроуфорд встал и подошёл к окну. Держа в руке сигару, задумчиво посмотрел вдаль. В маленькой комнате агентства секретной службы курение сигар и тяжелое молчание наполнили пространство
— Капитан Невилл,  Британская империя возлагает на вас чрезвычайно важное задание, — сказал Кроуфорд, возвращаясь к столу. — Эта операция может изменить судьбы стран и тысячи людей.
-Вы отправляете меня заграницу?
-Да. Мы выбрали вас не случайно. Вы родились и выросли в Индии. Вы знаете урду и фарси. Ваш акцент подтверждает, что вы торговец из Пешавара— В голосе Кроуфорда слышалось чувство удовлетворения. — К тому же ваша внешность тоже характерна для восточных людей.
— В Англии моя внешность, наверное, вызывает много смущения, — ответил Невилл.
— В Англии вас ждёт огромная слава и почёт. Но давайте не будем сейчас увлекаться сладкими мечтами. В общем, вы присоединяетесь к каравану торговцев из Пешавара и направляетесь в Туркестан. Вы везёте шелк, чай и некоторое количество воды в мехах.
— Вода в мехах?

— Именно так. Мы установили, что в Индии холера распространяется через воду. Вы привезёте эту воду в Туркестан. Будете выливать её в колодцы, в водоёмы. И вскоре  Туркестан окажется охвачен эпидемией, — сказал Кроуфорд.
Невилл задумчиво замолчал. Он был готов к любому поручению, но в то, что услышал сейчас, ему не хотелось верить.
— Капитан, в наших руках оказалось мощное оружие, — повысил голос Кроуфорд. — Если мы не воспользуемся им сейчас, завтра пожалеем. Россия полностью захватила Туркестан. У наших границ растёт угроза. Мы можем ослабить русских этим оружием.
— Но если мы отравим источники воды, пострадают обычные люди, — тихо возразил Невилл.
— Ради интересов Британии мы должны быть готовы на всё. История не прощает слабых. Проявите решимость, капитан. Набирайте воду  в водохранилищах, где болезнь широко распространена. Там, где вы разольете воду, начнется эпидемия.1 литра воды достаточно для вес резервуара.
- Может ли заряженная вода сохранять свою идентичность в течение длительного времени? –спросил Эдвард после короткой пауза. 
- Несколько дней. И это зависит от погодных условий. Возьмите 6-8 бурдюков воды в Северной Афганистане. Там тоже холера не сидит тихо. И ещё: в Самарканде вы получаете информацию от нашего агента. Он ходит на базар каждые две недели, один раз в пятницу в полдень. Пароль: "У вас есть китайский шелк?  Знакомая просила”. Ответ: "Индийский шелк намного лучше. Возьмите. Ваша знакомая будет в восторге". Запомнили?
Эдвард кивнул.
- Вам нужен помошник. Думаю, Абдул Карим самой хороший кандидат. Вы его знаете.  В Пешаваре вместе работали.
- Хорошо.
Теперь вы торговец Саид Мухаммад из Пешавара. Получаете всё – документы, товары. Желаю удачи, капитан.
Это было началом операции, о которой не напишут в бюллетенях и не вспомнят в мемуарах. Операция, в которой болезнь станет оружием, где слова заменят выстрелы, а тени заменят армию.
Туркестан должен загореться — и вода вырвется наружу.
; СЕКРЕТНЫЙ ПРИКАЗ
Документ №42–ОТ/1872
Хранилище: Британский архив Восточного управления (засекречено)

Лондон, 2 мая 1872 года
Управление по делам Восточных территорий
Капитану Э. Н., Агент №17

Ввиду нестабильной обстановки в Среднеазиатском регионе Российской империи, а также отсутствия централизованного санитарного надзора,
приказываем:
1.Провести ограниченное биологическое испытание на территории Туркестанского края.
2.Использовать водный маршрут распространения холеры — как естественный и не отслеживаемый.
3.Доставить объект воздействия в район Самарканда под торговым прикрытием.
4.Взаимодействие с местным населением — минимизировать. Контакты — нейтральные или лояльные.
5.Любая информация о природе заражения подлежит немедленному уничтожению.
6.В случае утечки данных — устранить источник. Средства не ограничены.
7.Человеческие потери не подлежат учёту.

P.S.

; Документ засекречен до 1992 года. Разглашение карается по Закону о государственной тайне Британской империи (раздел V, пункт 12).
***
Сумерки медленно опускались на равнины, окрашивая небо акварелью янтарного и пурпурно-золотого цветов. Воздух был тяжелым от пряных ароматов жасмина и далеких благовоний, а багровое солнце опускалось за горизонт, словно не хотело быть свидетелем прощания.
Двое человек стояли на склоне холма над озером, где отражались последние отблески дня. Эдвард Невилл и Изабелла Уэйд. Она дочь известного хирурга, яркая, как утро в Кашмире, и такая же упрямая, как любой, кто добровольно отправлялся в деревни лечить бедных и умирающих.
-Я уезжаю на несколько недель, - сказал он, глядя ей в глаза. - Возможно, вглубь страны. По торговым делам. Обещаю, я скоро вернусь. И мы, — он взял ее за руку, — мы поженимся, как и договаривались.
Ее голос дрожал, но в глазах была решимость.
— Я тоже скоро уезжаю. Мы отправимся с группой медиков в деревни, к тем, кто давно забыт. Я не могу сидеть в Калькутте, пока умирают дети. Ты это знаешь.
Он кивнул. Горечь и гордость смешались в его груди. Он не сказал ей, что вовсе не собирался в мирное путешествие. Что в его вещах была тщательно спрятана оружие - холера. Что его цель – отравить водоемы в Туркестане.
Он не мог сказать ей ничего из этого. Ведь для неё он просто сотрудник торговой компании.
- А почему ты такой грустный? Что-то случилось?
- Нет. Всё хорошо.
- Тебя иногда не узнаю.
- Я сам себя иногда не могу узнать, - улыбнулся Эдвард. – Но я уверен, ты мне помогаешь узнать меня.
- Тогда после свадьбы я тебя познакомлю с тобой.
- Этого с нетерпением жду.
Они поцеловались, нежно, почти болезненно. Как прощаться с теми, кто знает, что следующий рассвет может не принести встречи.

Поздно ночью, когда город спал и в туманной дали лаяли собаки, по переулкам Калькутты скользнула фигура в темной одежде. Лицо его закрывал тюрбан, а за пояс был заткнут короткий кинжал. На используемом языке урду и фарси. Это Саид Мухаммад, торговец специями из Пешавара, направляющийся на север, в Самарканд, мимо деревень и русских застав.
Где-то далеко, в тихой ночи, Изабелла смотрела на ту же луну. В ее ладони белый носовой платок с вышитыми на нем инициалами. В ее сердце живет ожидание. И тайный страх.
Пока Восток спал, началась новая игра. И в ней не было места любви.
Пыльный ветер тянулся по каменистому ущелью, где среди бурой земли сновали вялыми тенями полудохлые козы. Лишь звон их колокольчиков нарушал глухую тишину этого края, где даже небо казалось выгоревшим от солнца и старых проклятий. Здесь, в трёх днях пути от Кабула, у засорённого арыка возле полуразрушенного кишлака, стояли двое.
Саид Мухаммад — в пыльном бурнусе и с лицом, которое не выдавало ни возраста, ни нации. Рядом сидел его компаньон — Абдул Карим, худой, с костлявыми пальцами, крепко державшими поводья. Когда-то он был каторжником за убийство британского солдата в Пешаваре. Теперь он служил той же короне, что когда-то пытался проклясть. Его вера сломалась в камере — или была отложена в сторону, как ненужный нож.
— Эта вода мертва, — произнёс Карим хрипло, указывая на гниющий арык.
— Ещё нет, — ответил Саид. — Но будет.
Он спрыгнул с мула и подошёл ближе. Вода в арыке была мутной, зелёной, с жирной плёнкой на поверхности. Среди сорняков и мёртвых кузнечиков плавала дохлая крыса. Воздух был тяжёл и тёплый, пах мочой, болотом и смертью. Это был идеальный источник — место, где вибрионы холеры не просто выживали, но процветали.
Саид достал один из кожаных бурдюков, заранее натёртых и плотно прошитых. Осторожно опустил его в воду, прижимая, пока воздух не вышел. Карим молча наблюдал.
— Думаешь, она ещё жива? — спросил он тихо.
— Я не сомневаюсь. Грязь и солнце — худшие враги людей, но лучшие союзники болезни.
— Ты хочешь, чтобы кто-то пил это?
Саид не ответил сразу. Он завязал бурдюк кожаным ремнём, оплёл его верёвкой и отложил в тень.
— Я хочу, чтобы война началась до того, как прозвучит первый выстрел.
Карим сплюнул. Он не боялся смерти — он спал с ней под одной крышей в Пешаварской тюрьме. Но даже ему было не по себе от этой миссии.
— Это грязнее, чем убийство. Это не война.
— Это империя, — спокойно ответил Саид.
Они наполнили ещё два бурдюка. Точно, быстро, молча. Затем спрятали их под мешками с другими товарами — официальным грузом «каравана». Отсюда путь шёл на север, к перевалу, где дороги вели к Самарканду и Бухаре, где вода в оазисах и колодцах была как золото.

Горные тропинки извивались между каменными массивами, словно вырезанными из самой плоти земли. Сквозь пыль и ветер, с недовольным скрипом вьюков, двигался караван: дюжина навьюченных мулов, погонщики, несколько старых верблюдов и - в самом сердце процессии — высокий мужчина в темно-зеленом бурнусе и его молчаливый, остроглазый спутник.
Солнце опускалось к хребтам, когда они вышли на узкое плато, поросшее желтой травой и разбитыми камнями. Тишина была странной, слишком полной. Внезапно - свист, топот, крики. Из-за валунов выскочили семеро мужчин: черные бурнусы, кривые сабли, лица закрыты тюрбанами.
"Стой!" Пригнись!" “Ложись на землю!” Воздух прорезал крик.
Один из погонщиков мулов закричал — и затих, когда его разрубили пополам. Разбойники напали на караван, как тени. Мулы зафыркали, и мужчины пали ниц, раскинув руки. Саид Мухаммад стоял неподвижно, его взгляд был спокоен. Он был связан, как и остальные, его руки были связаны кожаными ремнями. Казалось, все потеряно — на мгновение.
Торговцы от страха сидели молча.
Разбойник с длинными усами, положив меч на землю, поднял шёлковую ткань к солнцу и стал рассматривать её. Двое спорят за добычу за скалой, громко препираясь. Один из разбойников занят тем, что удерживает под уздцы вороного скакуна торговца Убайдуллы. Ещё трое пытаются взломать замок резного сундука. Саид Мухаммад незаметно развязал верёвку Абдула, которой были связаны его руки.
Карим, лежавший ничком, внезапно вскочил, как пружина. В его руке сверкнуло лезвие. Первый бандит упал с перерезанным горлом, а у второго не было времени обернуться. Саид одним прыжком оказался на ногах — ремни были предварительно перерезаны острым камнем. Тонкий кинжал вылетел из складок его одежды. Один. Второй. Третий. Бандиты упали в пыль, не понимая, кто их убивает. Пятый попытался убежать, но Невилл догнал его, сломав ему шею, как сухую ветку. Двое исчезли с глаз.
Торговцы, побелевшие как песок, застыли в изумлении и страхе. Всё произошло очень быстро. Саид и Абдул развязали верёвки на их руках и ногах.
— Ты наш спаситель, Саид, — сказал Убайдулла, сложив руки. — Как ты это сделал? Я даже ничего не заметил. Скажи, чем мы можем тебя отблагодарить?
— Скоро сюда придут их сообщники, — сказал Саид, вытирая кровь с меча тряпкой. — Нам нужно уходить немедленно. Хотите отблагодарить меня? Хорошо. Тогда внимательно послушайте. Никогда и никому не рассказывайте о том, что вы здесь увидели. Понятно?
Его голос был мягким, но в нем звенел металл.
Торговцы поспешно один за другим кивнули.

Караван подошёл к берегу Амударьи под вечер. Пыльный ветер с юга тянул прохладу от реки. Переправа была в двух вёрстах выше по течению — старик-туркмен, проводник, уверял, что там мельче. Купцы сбросили тюки с верблюдов, плотники уже начали связывать бурдюки верёвками. К утру они будут на другом берегу — если не унесёт. А уже на другом берегу — пыльные равнины Туркестана и надежда на убежище.
Но утро принесло новое испытание. Как только они отошли от берега, из-заплощадки появились всадники. Десять, не меньше. Впереди ехал молодой человек в форме с синими лацканами. Он поднял руку.
"Стой! Пограничный пост Российской империи. Покажи документы. Кто ты и куда направляешься?”
Саид Мухаммад посмотрел на Абдула. Ветер поднял пыль. Все зависело от следующих слов.


Русские всадники окружили караван полукругом. Солнце только поднималось, но воздух уже дрожал от жары. Офицер подошел ближе. Его шпоры зазвенели, а глаза — холодные, серые — скользнули с Саида Мухаммеда на Абдула, затем на погонщиков.
Саид медленно вытащил из-под бурнуса промасленный кожаный кошелек, за которым последовала стопка сложенных бумаг. Офицер развернул их. Но он не смог прочесть –  текст слишком сложный. Он вернул бумагу. Саид Мухаммад прочитал вслух на фарси:
- Саид Мухаммад ибн Рауф. Торговец. Уроженец Пешавара. Пункт назначения: Самарканд, Бухара, затем Хива. Товары: шали, чай, шелк, ковры, благовония, стекло и посуда.
Офицер подозрительно посмотрел на него.
- Значит, из Пешавара. Как добрались? (Он знал несколько слов на фарси.)
- Хорошо. Всё нормально.
Офицер кивнул. Подал знак. Двое солдат начали перебирать тюки. Они развязали один - шелковый, тонкий, почти прозрачный. Другой - саше с ароматическими благовониями. Третий - блюда, завернутые в козью шерсть. Затем бурдюк с водой.
- Зачем столько вода?  спросил офицер.
- Это целительная вода, - спокойно ответил Абдул. – Для себя. Желудок болит. Целитель назначил.
- Целительная вода? - повторил офицер. Он открыл бурдюк и понюхал. Поморщился. Он вопросительно уставился на Саида Мухаммеда.
 - Оно настояно на травах, - сказал Саид. — Старинный рецепт. Успокаивает дух и желудок.
Офицер задумчиво потер подбородок. Ему это не понравилось. Он чувствовал, что перед ним необычный человек. Но был ли он опасен?
- Что это? — - Внезапно спросил он, указывая на запястье Саида. Там, где пояса бандитов оставили слабые красные полосы.
"Упал с верблюда вчера", - мгновенно ответил мужчина, не меняя выражения лица.
"Упал", - повторил офицер. Он долго смотрел на это. Потом кивнул. И вдруг рассмеялся. Смех был хриплым, но не злым.
— Все в порядке. Сейчас я напишу тебе пропуск. Оплати пошлину - говорил по-русски. – Но я предупреждаю вас: в Самарканде сейчас много беспорядков. Новых людей сразу замечают. Особенно таких, как вы, молчаливых и гордых. Не высовывайся. Понял?"
Он вернул бумаги.
— Теперь можешь идти.
Караван двинулся вперед. Медленно, как будто ледяная вода снова побежала по венам. Пройдя пару сотен шагов, Саид оглянулся. Русские стояли на холме, как памятники. За ними — волны золотой степи и тишина.
Абдул, ехавший рядом с ним, тихо сказал:
- Они кое-что поняли.
"Возможно", - сказал Саид. "Но им приказано не вмешиваться в торговлю". И пока у нас нет причин беспокоить их — мы всего лишь тени.
Он посмотрел на небо. Свет пробивался сквозь облака. Впереди их ждали Самарканд, Бухара и воды, влияние которых могло многое изменить.
Саид Мухаммед - он же капитан Эдвард Невилл – благополучно пересёк границу.
***
Ветер дул с пустынных предгорий, сухой, как перемолотая в пыль кость. Луна висела высоко, ее тусклый свет серебрил коричневые склоны и редкие кусты саксаула. Караван отдыхал на выжженном дне высохшего русла реки. Погонщики спали у костра, их лица были прикрыты носовыми платками. Только две фигуры бесшумно удалялись в темноту — Саид Мухаммад и Абдул Карим.
Они шли налегке. На плечах у них были кожаные бурдюки с водой. Не было слышно ни звука, кроме хруста песка под сандалиями.
Первый водоём был в ложбинке у подножия холма, вода стоячая, мутная, с илом по краям. Саид присел на корточки и открыл клапан. Вода внутри бурдюка имела кисловатый запах, едва уловимый, но резкий. Он вылил ее, промывая стены. Абдул Карим, не говоря ни слова, повторил то же самое на другом конце пруда.
— Сколько осталось?  Тихо спросил Саид.
- Шесть. Этого достаточно для Бухары и Самарканда, - сказал Абдул.
— Хорошо.
***
Саид сидел в дальнем углу под навесом, рассеянно покуривая тонкую трубку и наблюдая за торговцами, которые угощались пловом и вели беседу. Он попросил — нет, приказал - молчать. Но человеческая природа тяготеет к чудесам.
- Говорю вам, их было семеро! А он как лев!  - Пожилой торговец с багровым лицом был взволнован. — Один с ножом, другой рукой, а третий, клянусь Богом, я сам это видел — он убил его своими глазами!"
- Кто он? - прошептал кто-то.
- Саид Мухаммад из Пешавара! Говорят, что джинны защищают его! И вода с ним особенная, волшебная!
Смех, удивление, восхищение. Но в углу чайного домика, у колонны, сидел мужчина в грубом халате и с бритой головой. Он не пил, не ел, просто слушал. Его звали Якуб, и он был осведомителем судебного пристава.
Вторая глава
Июнь 1872 года выдался жарким и безветренным. Туркестан изнывал под палящим солнцем, улицы были пыльными. Но самое худшее пришло не с неба, а изнутри – болезнь, невидимая, но ощутимая в каждом уголке региона.  Холера, о которой сначала шептались как о "желудочной болезни" или "азиатском госте", теперь стала частью речи даже самых суеверных мулл. Города и деревни, словно пригвожденные тревожным звоном, живут между молитвой и криками. Имамы на Джуму произносят свои проповеди хриплым голосом: "Это наказание за наши грехи. Аллах разгневан, и мы должны покаяться". Люди слушают и кивают, некоторые падают на колени в пыльном переулке, другие приносят последние монеты в мечеть, пытаясь откупиться от неизбежного. Но болезнь не слушает никого. Забирает богобоязненных, грешных, детей и стариков.
Российских врачей привезли из столицы, словно из чужого мира - в белых халатах, с приборами и лекарствами, которые здесь кажутся волшебством. Но даже они сбиты с толку. Их наука здесь бессильна. Они заполняют бумаги, спрашивают инструкции, смешивают порошки, но все это догадки. Они теряют пациентов каждый день. Каждый день их познаний заканчивается перед лицом того, чего больше никто не понимает.
И местные жители бегут к знахарям и знахаркам. Они готовят травы, отворачивают головы, окуривают тела и шепчут древние слова. Иногда кажется, что кто-то выздоравливает - и в это сразу верится как в чудо. Но чаще всего они умирают, тихо, без криков, просто смотрят стеклянными глазами в потолок юрты или потрескавшийся свод дома. Дым очищает, и кровопускание больше не помогает. Женщины в черных чадрах слезно умоляют нести тела умерших на кладбища в тишине - не дай Бог, мулла увидит, что пациент обращался к русскому врачу перед смертью.
Никто больше не спрашивает, кто виноват. Холера ничего не меняла. Она приходила ко всем, и это было единственное, что было справедливо.
И все же где-то в темноте кто-то поит пациента водой. Кто-то стирает простыни руками, изъеденными отбеливателем. Некоторые все еще верят, что не все потеряно.
***
Девушка лежала на старой войлочной кровати. Ее глаза были широко раскрыты, но ничего не видели. Ее дыхание было прерывистым, а губы сухими, как обожженная кора шелковицы. Лицо ее матери рядом с ней было залито слезами, и она держала флягу с теплой водой. Она давала дочери пить через тряпочку, каплю за каплей. Ее руки дрожали.
— Дочка... Не умирай, - прошептала она, обращаясь не столько к девушке, сколько к самой себе. - Не умирай.
Над ней склонилась бабушка. Сгорбившись, в поношенном чапане, она тихо прошептала слова, которые знала наизусть с детства. Это была сура Ясин, но она вырвалась бессильно, словно из горла, набитого песком. Бабушка не плакала — слез больше не осталось. Шевелились только ее губы и пальцы теребили узелки на шерстяной нитке.
В другой комнате дети — трое, может быть, четверо — жались друг к другу, как цыплята под старый халат.  Они молчали. Самых маленьких глаза были огромными от страха. Один мальчик засунул палец в рот и посмотрел в сторону комнаты, где умирала его сестра. Они ничего не понимали, но чувствовали, что внутри было темно, и их мать была другой, не такой, как обычно.
Отец вышел во двор. Дверь скрипнула и закрылась, словно испугавшись. Он стоял, глядя на горы, которые всегда были здесь, неизменные, безразличные. Затем он присел на корточки у глиняной стены и закрыл лицо руками. Его тело содрогалось — не от ветра, а от чего-то, чего больше нельзя было выносить. Он плакал. Немой. Плачет, как человек, который не может делать ничего другого.



Доктор Алексей Павлович Сорокин спал по два часа в сутки, проводя дни в лазарете, а ночи за микроскопом, анализируя мутную воду из канав иканалов. Он чувствует, что это она приносит холеру — зловонная, теплая, движущаяся, словно живая. Но как убедить людей, которые верят в карающую руку Аллаха, а не в бактерии?
Однажды Мустафа, татарский переводчик, выросший в Казани и говоривший на узбекском, русском и фарси, кивнул Сорокину.
— Хочешь, я тебя кое с кем познакомлю? Он говорит, что раньше работал врачом в Казани. Мой земляк. 
Он повел доктора вглубь города.
Там, где началось строительство государственной дороги, копала землю запыленная колонна осужденных. Среди них, сутулый и худой, в сдвинутой набок шляпе, был врач - Мстислав Дятлов, бывший профессор медицины, который был сослан за антиправительственную пропаганду. Он заметил Сорокина и кивнул. Позже, в переулке, они обменялись несколькими словами.
— Вы ищете, как лечить?  -Дятлов закашлялся. - Начните с фильтрации воды. И дайте людям отбеливатель, даже ведро. Если еще не слишком поздно.
— Возможно, вы смогли бы помочь. У нас не хватает рабочих рук...
- Я в цепях, доктор. Сорокин.
***
Горячий воздух густо нависал над городом, как чугунная крышка над котлом. Пыль, жара и страх - все смешалось на улицах древнего Самарканда. Холера убивала десятки людей каждую неделю, но базар все еще был жив. Умереть дома ничуть не лучше, чем умереть на работе.
Здесь запах специй, жареного мяса и фруктов наполняет воздух. Продавцы громко зазывают покупателей:
— Вкусный плов!
— Попробуйте айран — утолит жажду!
— Сладкие, как сахар, арбузы!
— Покупайте бухарские кувшины!
— Иранские ковры!
— Только у нас лучшие ткани!
Саид Мухаммад и Абдул Карим тоже здесь. Они арендовали лавку на окраине рынка. Днем торгуют. Наблюдают за обстановкой. Вежливо разговаривают со всеми. Еще обещают привезти товар. Они уже сделали свои дела -  выливали всю воду из мешков в городские пруды и колодцы. Теперь оба каждый день становятся свидетелями смертей людей. Хотя снаружи этого не видно, с каждым днем серьезность на их лицах растет. В управлениях сидеть и придумывать хитрые задания — одно, а быть свидетелями смерти людей, которых ты сам отравил — стариков, женщин, детей — совсем другое. Нужно быстрее убираться отсюда. Но пока нет никаких известий от информатора, который должен привезти ценный документ. Приходится ждать.

В просторном, но душном зале резиденции главы округа проходило экстренное совещание, под шелест вентиляторов и скрип ботинок по кафельному полу. Полковник Александр Константинович Абрамов сидел во главе стола, его лицо было суровым, но глаза внимательными — он был человеком, который умел слушать.
- Господа, - сказал он, откидываясь на спинку своего резного кресла, - эпидемия распространяется не только в Туркестане. Информация из Кабула, Калькутты, даже порта Бомбей… Холера повсюду. Это означает, что иностранцы помещаются под наблюдение. Если кому-то плохо — изоляция. Немедленно. Без жалости.
Его слова, прозвучавшие в тишине, отдавались сквозь стены, как свинцовые шарики, приглушенные и тяжелые.
"Это уже сделано, ваша честь", - сказал майор Осипов, крупный мужчина с вечно нахмуренными бровями. — Все приезжие торговцы и хаджи отмечены при въезде в город. К ним приставлены наблюдатели. Если кто—то заболеет - его берут под стражу и помещают в карантин. Приказ понят.
Мустафа, молодой переводчик татарин, кивнул и поспешно перевел слова Осипова для мингбаши Абдукарима и кази Сайфуллы.
"Народ не ропщет", - уверенно сказал Абдукарим, высокий и сухой, как ветка кизила. - Люди считают: это наказание Аллаха. За грехи, за забытые молитвы. Некоторые люди говорили, что эту болезнь принесли …русские. Но мы тут же закрыли им рты.
— Хорошо.  А как насчет с преступностью?  - Строго спросил Абрамов, взглянув на Кази.
Сайфулла, мужчина в легкой одежде и с проницательным взглядом, медленно покачал головой.
— Сейчас у нас основные дела связаны с налогами, долгами…Придётся часто применять жесткие меры.
Мустафа торопливо прошептал перевод, вытирая пот со лба.
"У нас в казармах строгий карантин", - сказал доктор Остап Харитонов, сутулый мужчина с пепельными волосами и усталыми глазами. — Но у солдат уже есть болезнь. Четвертого вывезли сегодня утром. Умер. Без криков. Просто стеклянное лицо, вот и все. Лекарств почти нет.
- И среди населения есть смертельные случаи, - сказал доктор Алексей Павлов Сорокин, с нервным блеском в глазах. - Женщины мажут детей глиной, целители предлагают пить вареное трава.  Это все, что у них есть. Господин губернатор, нам нужны руки. Я прошу вас привлечь к процессу лечения ссыльных врачей. Среди них есть опытные. Они сидят по политическим статьям, а не за кровь.
Абрамов поднял бровь и сделал паузу, скрестив руки на груди. В комнате стало тише. Даже ветер за окнами стих, словно прислушиваясь.
— Вы хотите, чтобы люди, осужденные Империей, имели доступ к ее подданным?  медленно произнес он. - К их жизням?
"Вопрос жизни важнее вопросов власти", - твердо сказал Сорокин. - Люди умирают. Не от слов, а от болезни.
Абрамов помолчал. Затем встал.
—Благодарю вас, господа. Ваша помощь ценна. Я немедленно свяжусь с Ташкентом и потребую медикаменты. Я сделаю все, что в моих силах, но...
Он повернулся к Сорокину.
- Осужденных не будет. Безопасность Империи превыше всего. Даже перед лицом смерти...

Вечером Сорокин снова стоял у канавы, собирая пробу мутной воды в стеклянную бутылку. Рядом стоял Мустафа.
— Что ты будешь делать?
"Что я должен сделать. Если государство боится своих врачей, то необходимо спасать людей вопреки им.
Вдалеке приглушенно звучал азан, словно предвестник чего-то большего. Буря только начиналась.
***
Здесь пахло сырым деревом, гвоздикой и старой бумагой. Тонкие парчовые занавески колыхались, когда ветер проникал сквозь щели в ставнях. В доме всегда царил дух медицинской сосредоточенности — шелест бумаг, стеклянные банки с надписями на латыни, запах карболовой кислоты — и тепло, которое исходило не только от климата, но и от сердец.
Изабелла в легком льняном платье вернулась домой на два дня, чтобы отдохнуть и набраться сил. Она сидела в библиотеке, где в высоких шкафах хранились бесценные медицинские труды, а ее отец, доктор Джон Брэдли, стоял у окна с чашкой чая в одной руке и сложенной газетой в другой.
- Ты это слышала?  - Спросил он, не глядя на дочь. - В Туркестане началась холера. Говорят, это жестоко. Он не щадит ни детей, ни стариков. Разрушаются деревни. Врачей не хватает. А те, что есть, только разводят руками.
Изабелла подошла и присела на подлокотник кресла.
— Да, я что-то слышал... Но знаешь, папа, слухи редко бывают правдивыми.
- Совершенно верно. Но, с другой стороны, люди редко лгут, когда речь идет о тысячах погибших.  Он устало потер рукой лоб. — И что хуже всего ... и здесь, и там мы все еще лечим почти вслепую. После всех этих лет мы все еще боимся воды, как древние. Как трудно это признать...
Он посмотрел на дочь, и его суровые черты смягчились.
— Я горжусь тобой, Изабелла. Ты не только умная, ты действительно добрая. Не у многих хватает духу жить в сельской местности и стирать постельное белье, когда они могли бы развлекать гостей в салоне с пианино.
Изабелла слегка улыбнулась.
- Потому что так будет правильно. Я просто делаю то, что могу. И я не одна. Эдвард будет со мной, когда вернется. А еще он добрый. Очень. Честный, серьезный. Иногда это перебор. Но он знает, как позаботиться. И он понимает, что такое ответственность. Ты бы его уважал.
Доктор Брэдли кивнул, глядя в окно, словно пытаясь представить себе этого Эдварда.
"Я надеюсь на это. Человек, который будет рядом с тобой, должен быть таким, чтобы тебе не пришлось сражаться в одиночку. Мир и так достаточно суров.
В этот момент в комнату вошла Кэтрин Бредли, статная женщина с зачесанными назад седыми волосами и искренней улыбкой. Она несла корзину с фруктами.
- Вот вы где, мои философы, - сказала она с легким упреком. - Вы говорите так, словно вам восемьдесят.
Она села рядом с ней и посмотрела на дочь.
— Не смей снова уезжать на месяц, милая. Я все еще хочу дождаться своего внука, пока у меня есть силы нянчиться с ним.
Изабелла засмеялась, покраснев.
"Мама..."
- Мама, что? Я серьезно. Ваш с Эдвардом ребенок станет светом в доме. Я уверена, что это будет в твоих глазах. Или, может быть, с его помощью - если у него добрые намерения.
- Они добрые, мама. Очень.
Изабелла опустила глаза и на мгновение замолчала. В глубине его сознания мелькнул намек на беспокойство, короткая тень, такая же смутная, как запах дыма в ясный день. Она не знала, что ее беспокоило — может быть, тон отца, может быть, холодная фраза о врачах, которые "лечат вслепую". Или просто внезапная, тупая тоска, которая сжала её грудь.
Но она отогнала это. В конце концов, скоро все изменится. Эдвард придет. Он откроет дверь. Улибу. И начнется новая жизнь.

Третий главы
Лето было жарким. В больницах люди лежали на полу, в коридорах, во дворе под навесами. Запах пота, рвоты и страха пропитал стены. Холера не знала сна и жалости — она бродила по улицам, как безликий дух, превращаясь в детей, стариков, женщин.
Глиняный пол под койкой был холодным, а в углу пахло известью. Медный умывальник был почти сухим. Солдат лежал, как сброшенная шинель, его тело было тяжелым, словно впиталось в землю.
Гаврила Михайлов лежал под тонким одеялом. Он был бледен, осунулся, губы пересохли. Его глаза были полузакрыты, веки трепетали, как осенние листья на ветру, уже почти мертвые.
Вокруг него ходили врачи. Один в очках, другой татарин с черной бородой. Они говорили шепотом. Медсестра меняла компресс, который больше не помогал. На губах солдата выступила пена. Лучше он себя не чувствовал. Он застонал, но почти беззвучно — так как все ушло внутрь.
Он больше не чувствовал запаха лекарств и не слышал шума тележки за окном. Его здесь больше не было.
Где-то внутри, в затуманенном сознании, ему снились березы. Они были высокими и прямыми, как часовые на посту. Между ними простирались поля. Волны зеленой травы, по которым он мальчишкой бегал босиком.
Озеро. Теплая вода, синева неба, шелест камышей. Старая лодка. Мамин голос с берега:
"Гаврила, не заплывай слишком долго, мы поужинаем!"
Он обернулся и увидел свою мать в ситцевом платке, с перепачканными в муке руками и добрыми глазами.
Рядом с ним отец, строгий, но усталый, задумчивый. А потом дом. Деревянный, скрипучий, но живой. Дом с запахом ржи и мыла.
На крыльце - Татьяна. Эх, какая же красивая! Голубые глаза! Светлые волосы! Особенно, её улыбка восхитительно. Она смотрит на него. В руке носовой платок. Он хотел что-то сказать ей, но не мог вспомнить слов.
Его губы зашевелились. Никто его не услышал.
Он уже тяжело дышал. Его глаза открылись, но они ничего не видели. Свет из окна падал ему на лицо, и он не щурился, поэтому не мог этого почувствовать.
Медсестра поправила подушку, и доктор достал записную книжку.
- Устал, - коротко ответил он, не поднимая глаз.
Солдат Гаврила умер в Самарканде. В лазарете, где стены были странными, а ландшафт безжалостно сухим. Он не говорил громко, не звал свою мать, не молил о пощаде. Он просто ушел туда, где колыхалась трава и в ней звучал детский смех.
Над кроваткой воцарилась тишина. Только муха билась об оконное стекло.
***
Улицы древнего города спали, как ветхий храм, забытый богами. Луна серебрила купола медресе, а ветер гулял по пыльным площадям, неся с собой запах глины, старости... и смерть.
Саид Мухаммад шел к задней части караван-сарая, когда услышал странный, хриплый крик. То ли ребенок, то ли ветер. Шаги привели его в тень осыпающейся стены, и там он увидел ее.
Женщина. Очень молодая. Может быть, лет двадцати. Ее лицо пепельного цвета, губы потрескались, а в глазах нет слез — ничего, кроме страдания и страха. В ее изможденных руках сверток: младенец, плотно завернутый в белую простыню, словно в саван. Он плакал слабо, жалобно, как будто чувствовал, что мир, в который он попал, был слишком жесток.
Женщина подняла глаза. Эдвард остановился. Он понял: она умирает. Его лоб покрыт потом, а губы посинели. Признаки были знакомыми. Слишком знакомо.
Холера.
Тот самый, который он — агент Ее Величества - привез в эти земли.
Женщина не просила о помощи. Она просто подняла ребенка — как жертву, как молитву. Сделав последнее усилие, протянула ему. Молча. Почти священно.
Эдвард стоял, словно парализованный. Сердце сжался — от ужаса, вины, чего-то неизвестного и болезненно реального. Он отступил. Потом еще один.
"Мне жаль", - прошептал он по-английски. "Мне жаль..."
Он повернулся и пошел прочь, как беглец. Луна преследовала его тень, длинную, виноватую, проклятую.

Той ночью Эдвард не спал.
Он лежал на ковре в маленькой комнате, где пахло древесным дымом и сандалом, но все, о чем он мог думать, была женщина на земле. И ребенок. В белом.
Плач все еще звенел в ушах, хотя на улицах уже было тихо. Он закрывал глаза и видел ее лицо. Он открывал глаза и видел другого.
Изабелла.
В белом лабораторном халате, как в видении. Но теперь она не улыбалась. Она не пошла ему навстречу, как в Калькутте, у озера. Она стояла, как судья. Ее глаза были печальны, полны беспокойства. И голос — тихий, укоризненный - казалось, спрашивал:
- Ты отдавал себе отчет в том, что делаешь?
Скрипнула дверь. На пороге стоял Абдул Карим, кутаясь в плащ.
- Это я, сахиб... - осторожно начал он. — Вы больны? У вас жар?
Эдвард посмотрел на него. У него под глазами залегли тени, руки дрожали.
- Нет... - прошептал он. — Я только что …впервые в жизни понял, что такое боль … что такое любовь …
Он перевернулся. Абдул не стал спрашивать, какая любовь может быть у холоднокровного англичанина, если он по приказу готов убить тысячи людей. Он просто кивнул и тихо ушел, оставив своего хозяина наедине с чувством вины и призраками.
Снаружи, над Самаркандом, ветер донес до пустыни детский плач.
***
Жаркое солнце раскалило булыжники базара, но толпа все еще гудела, как улей. Продавцы перекрикивали друг друга, вазы со специями переливались цветами, а запах кориандра, дыма и человеческого пота витал над рядами, смешиваясь с чем-то еще - едва уловимым, тревожащим, как предчувствие.
В тени деревянного навеса над обитой парусиной лавкой сидел купец Саид Мухаммад, хорошо известный человек на базаре. Его слуга, неразговорчивый Абдул Карим, сидел на деревянном ящике у входа, лениво счищая пыль с кинжала, но его глаза сканировали толпу, как у волка в пустыне.
В лавке продавались ткани - чай, парча, шелк. К ним подошли местные женщины, купчихи и даже два туркестанских солдата, выбирая что-нибудь для своих жен. Саид продавал товар с таким же вежливым спокойствием, не слишком торгуясь — он знал цену и себе, и своему времени.
Когда солнце начало садиться и муэдзин прочитал с минарета азан пятничной молитвы, в магазин вошел русский офицер.
Он был одет в светло-серую форму, с саблей на боку, а его сапоги были покрыты пылью. Он был невысоким и сутуловатым, со светло-каштановыми усами и взглядом человека, который слишком быстро многому научился. Он был известен как штабс-капитан Домбровский, служивший в гарнизоне. Многие считали его пьяницей и игроком. Мало кто знал, что это была маска.
Он кивнул Саиду, пробормотал что-то о товаре и притворился, что его заинтересовала бледно-зеленая ткань. Подождал, пока в лавке не осталось никого, кроме Абдула.
Затем, почти не поднимая глаз, он на фарси сказал:
— У вас есть китайский шелк? Знакомая попросила.
Саид пристально посмотрел на него, прищурив глаза, словно оценивая, не лжет ли посетитель.
-Индийский шелк намного лучше, - сказал он наконец. - Возьмите. Ваша знакомая будет в восторге.
Воцарилась тишина, как будто весь лавка замерла.
Саид махнул рукой, Абдул Карим слегка кивнул и вышел. Выйдя на улицу, он остановился у прилавка напротив, делая вид, что обсуждает цены на арбузы. Но все взгляды были прикованы к улице. Он уже заметил двух мужчин, одного в сером чапане, а другого в бараньей шапке, стоящих возле табачной лавки.
-Вы опоздали - тихо сказал Саид на русском языке.
- Мне пришлось... ездить кругами, - сказал Домбровский. — Меня сопровождают.
Домбровский нервно отвел взгляд в сторону, затем запустил руку в складки своей формы. Он достал тонкую бамбуковую трубку, замаскированную под курительный футляр.
- Это все, что у меня есть. Внутри — карта, информация о войсках, и...маршруты тележек на осень. Я больше ничего не могу сделать. Если поймают, все кончено.
Саид, не говоря больше ни слова, поднял трубку и аккуратно спрятал ее под халат.
- Вас подозревают?
-Я так думаю. Но ... Вчера капитан Сарычев долго разговаривал с мной. Слишком долго. И его взгляд... он что-то понял. Они рыщут, ищут, прислушиваются.
Скрипит пол. Где—то рядом - голос.
- Что вам надо? Я чем-то могу помочь? - донесся голос Абдула.
Они оба мгновенно напряглись.
 Иди, - прошептал Саид. - Я отвлеку тебя.
Домбровский кивнул. Он скользнул в узкий проход между двумя палатками, как будто просто уходил "по делу". Мгновение спустя он исчез. Сквозь ряды овощей виднелся только белый край его формы.

Офицер Сарычев стоял у ворот, щурясь на солнце. Их взгляды встретились.
- Штабс-капитан Домбровский. Сегодня вы не были в казармах уже два часа.
"Я покупал трубку для курения", - сухо сказал он, поднимая теперь уже пустую бамбуковую палочку. — Я всегда хотел иметь такую трубку. Вы тоже хотите такую?
Сарычев сразу не ответил. Только долго смотрел ему в глаза

- Вы были наедине с продавцом больше шести минут. Вы хорошо его знаете?
- Что? Какого продавца? Ах, да, я же купил у какого-то индуса или афганца трубку, - сказал Домбровский. — А почему вы спрашиваете меня об этом.
- Вы арестованы до дальнейшего уведомления. В вашей комнате будет произведен обыск. 
- За что? Не понимаю, что происходит?
- Вы, Домбровский, подозреваетесь в связях с иностранными агентами. И если это подтвердится… вы знаете, что произойдет.
Звук шагов. Двое солдат встали по бокам от него.
Александр сжимал кулаки. Сохраняя внешнее спокойствие, но внутри- он уже знал: конец близок...


Несмотря на тревогу, на базаре было оживленно. На рынке всегда была своя жизнь – продавцы, орущие дети, тени под навесами, запах специй, пота и гниющих фруктов. Но на лицах продавцов уже виднелся след страха, слабый, но укоренившийся, как дым от пожара.
Сорокин шел медленно, Мустафа шел рядом, озвучивая его слова.
- Болезнь передается водой. Только кипяченой водой - вы слышите?  Повторил Сорокин.
- Не пейте из канав, из хавуза. Не прикасайтесь к лицу грязными руками. Не подходите слишком близко к больным.
Толпа молчала. Кто-то кивнул, кто-то отвернулся. Женщины в парандже стояли позади, глядя друг на друга. Кто-то в толпе хихикнул.
Четвертая глава
Город был странным, тревожно красивым. Тонкие минареты, словно безмолвные часовые, поднимались в темное небо, где тяжелым облаком висела луна. Белый свет скользил по крышам, касался куполов и освещал узкие переулки, выложенные гладким камнем.
Изабелла шла босиком по ночной улице. Камни под ногами были холодными, но не причиняли боли. Все казалось нереальным, как будто она шла не по земле, а по колеблющемуся отражению города в воде. Тишина была звенящей, словно весь мир застыл в безмолвном ожидании чего-то ужасного.
А потом - она заметила - на тротуаре, в тени стен, лежали тела. Люди. Сотни. Никакого движения. Чей-то рот был слегка приоткрыт, а глаза остекленели. Старики, дети, женщины. Смерть застыла на их лицах, как пепел.
Изабелла остановилась. Паника сдавила грудь. Беззвучный крик застрял в горле. Она пыталась понять, где находится, что произошло, но просто продолжала идти, ступая между телами, словно ведомая невидимой рукой.
И тут она услышала крик.
Тонкая, отчаянная, как порванная нить.
"Помоги мне..."
В углу, под низкой аркой, на земле лежала молодая женщина в простом платке на голове. Ее руки были подняты к небу, и в них был ребенок. Он не двигался. Женщина смотрела на Изабеллу, ее глаза были полны ужаса и мольбы.
Изабелла сделала шаг вперед. Она хотела броситься к ней, заключить в объятия, помочь ей - но...
Она не могла пошевелиться. Она попыталась закричать, но её голос не слушался. Её руки дрожали. Её сердце сжался от боли.
И вдруг... на краю переулка, в тени стены, она увидела силуэт.
Фигура. Высокая. Неподвижная.
Секунду спустя из-за облаков выглянула луна.
Свет упал на ее лицо.
Эдвард!?
Он стоял там, молча. Лицо холодное, чужое. Как маска, высеченная из камня. Ни страха. Ни сострадания. Никакой жизни.
Изабелла выдохнула.
-Эдвард?..
Но он не ответил. Просто отвел взгляд, медленно повернулся и пошел прочь, в темноту, ступая по мертвым телам, как по траве.
Сердце Изабеллы заколотилось в панике.
И в этот момент - она проснулась.
Она резко села, тяжело дыша. Простыня прилипла к её спине, а лоб был мокрым. За окном стрекотали насекомые, и где-то вдалеке прокричала одинокая ночная птица. Все было как всегда. Но у неё похолодело в груди.
Она встала с койки и подошла к столу. Налила воды из графина и дрожащей рукой поднесла к губам. Она пила медленно, словно оттягивая момент, когда придет в себя.
— Это просто сон... — Что это? - прошептала она.
Она подошла к окну. Выглянула в ночь. Улыбнулась, немного натянуто, почти извиняющимся тоном перед самой собой.
- Ерунда. Я просто устала.
Она провела пальцами по вискам, задержалась на шее, словно пытаясь стереть следы чего-то, чего там не должно было быть.
Затем она вернулась в постель и легла спиной к стене. Её тело расслабилось, дыхание выровнялось. Но в глубине ее сознания была тонкая, болезненная трещина, куда еще не добрался рассвет.
Изабелла не знала, что именно она увидела. Но впервые за долгое время она боялась осознать это.
***
Сорокин вернулся в больницу с тяжелым чувством. День и ночь он ходил по городу: в подворотнях — вонь, в канавах - мусор, дети играли прямо рядом с выгребными ямами. Он делал заметки, разговаривал с местными жителями, записывал их имена, привычки и потребности. Он почти не спал. Врачи были нужны как воздух. Но никто не прислал такой воздух.
На третий день Шариф вошел в палату.
- Алексей Павлович... моя сестра больна. В деревне, в горах. Знахари сказали, что смерть близка. Вы поедите?"
-Сейчас?
- Сегодня вечером. Верхом. Дорога трудная.
Ночью, притусклом свете луны, они с Шарифом оседлали лошадей и выехали из города. Гул остался позади, ветер, крутые тропинки и то самое неизвестное, ради чего Сорокин, возможно, приехал в эти края.
Их лошади медленно брели по пыльной тропе, а горы возвышались над ними, как каменные великаны. Шариф, обычно неразговорчивый, сегодня был напряжен. Его сестра, Муслима, внезапно заболела - сначала рвота, затем лихорадка и потеря сознания. Местная целительница только шептала молитвы и мазала ей ноги козьим жиром.
Когда они остановились у дома старого Абдурахмана, жара на мгновение спала, как бывает перед бурей.
- Ты с ума сошел, Шариф?  - Старик стоял в дверях с посохом в руке, в старой тюбетейке, и голос его был подобен сухой коре: надтреснутый, но сильный. – Зачем ты привел сюда неверного?"
-Отец!  - Шариф спрыгнул с лошади и тут же схватил отца за руки. - Это доктор. Он хочет помочь моей сестре. Он лечит ее!
Тишина. Затем Абдурахман отвернулся. В его глазах горечь и страх, смешанные с упрямством.
"Аллах дает и Аллах берет. И мы не можем допустить, чтобы под нашей крышей жил незнакомец. Неужели ты забыл законы наших отцов?
"Но если она умрет?"  Голос Шарифа дрогнул. – Ты хочешь, чтобы Муслима умерла, потому что этот доктор молится не так, как мы?"
Старик молчал. Его пальцы, иссохшие, как ветви гранатового дерева, дрожали. Он взглянул в сторону двери, откуда появилась старуха, едва стоявшая на ногах, прислонившись к стене. Ее лицо раскраснелось, губы пересохли, а глаза, обычно темные и живые, сейчас были тусклыми.
- Пожалуйста, - выдохнул Шариф. – Я умоляю вас. Ему не нужно оставаться. Просто дайте ему взглянуть на это. Он врач. Это спасает жизни.
Ветер шелестел сухими листьями инжира. Абдурахман закрыл глаза, словно молясь про себя, и посмотрел в направлении людей, которые наблюдали за ними издалека. Затем он медленно, с трудом кивнул.
- Только быстро. И не позволяй ему ни к чему прикасаться.
Доктор Сорокин поклонился старику и вошел в дом, приподняв шляпу. Его движения были точными и спокойными. Он не сказал ни слова, просто наклонился к девушке, доставая из сумки кожаный футляр с инструментами и флаконами. Воздух был густым и затхлым. Девушка лежала на циновке, бледная, с растрепанными волосами. Он сел рядом с ней и проверил ее пульс. Едва ощутимый. Её кожа холодная и влажная. Её дыхание прерывисто.
Шариф стоял в дверях, затаив дыхание. Позади него старик уставился в землю, словно надеясь, что все это сон.
Внутри, среди жары и молитв, доктор спокойно боролся за жизнь молодой девушки со своим обычным мастерством. И в этот день, среди солнца, пыли и сомнений, незнакомец стал необходим.

В то же время в Самарканде, в своем кабинете, пристав Богородов зачитывал отчет. Его пальцы дрожали. В письме, отправленном из Ташкента также высказывалось предположение, что торговец Саид Мухаммад мог быть агентом внешней разведки. Срочно надо задержать его.
***
Тёплый ветер, как шёпот дальних гор, скользил по камням, поднимая лёгкую пыль над узкими тропами. Во дворе караван-сарая, где снопы света от масляных ламп рисовали на стенах трещины и силуэты, Саид Мухаммад сидел, сложив ноги по-турецки. В руках у него была простая бансури — лёгкая, из тёплого бамбука, с отполированной поверхностью, выгоревшей от солнца и времени.
Он затянул в лёгкие воздух и медленно выпустил звук — мягкий и душевный. Мелодия, которую он играл, была народной песней Пешавара — старой, как степь, и в то же время полной надежды и грусти. Звуки флейты струились по двору, словно ручей, пробивающийся через камни, и казались таким родными здесь, на краю мира.
Но под этой музыкой скрывалась тревога. Саид знал — глаза и уши уже на него. Слишком многое изменилось за последние дни. Его товарищи говорили шёпотом, а незнакомые взгляды стали тяжелее. Пальцы то и дело сжимали инструмент чуть крепче, словно пытаясь унять дрожь.
В глубине памяти всплывали образы — Изабеллы. Его возлюбленной, преданной делу спасения больных холерой в далёкой Индии. Её мягкий голос, её теплые руки, её верность и мужество — всё это давало ему силы.
У ворот караван-сарая, в тени арки, стоял Абдул Карим — верный помощник. Он тихо слушал игру Саида, прищурив глаза, и в каждом звуке читал тревожные знаки. Музыка была их тайным сигналом — «Бдительность. Опасность близка». Но никто не выказывал волнения — только хранили внутреннюю напряжённость, словно камень перед бурей.
Саид снова вдохнул и продолжил игру. Его мелодия — голос сердца, мечты о доме и свободе — наполняла вечер тишиной, нарушаемой лишь шёпотом ветра и далёким лай собак.
И в этом звуке — в том, что осталось неуслышанным, — таилась судьба их всех.
Бансура — это традиционный индийский деревянный флейтовый музыкальный инструмент. Она изготавливается из бамбука и состоит из трубки с отверстиями, через которые музыкант продувает воздух и извлекает звуки разной высоты, закрывая и открывая отверстия пальцами.


Лунный свет мягко скользил по плоской крыше караван-сарая, отбрасывая холодные серебристые тени на каменные стены. Внутри во дворе всё затихло — только вдалеке тихо журчал фонтан, да ветер лениво колыхал полы шатра.
Саид Мухаммад спал на тонком ковре у стены, с бансури аккуратно положенной рядом. Его дыхание было ровным, но мысли всё ещё метались, как в полудрёме.
Внезапно дверь в комнату едва приоткрылась, и в тёмном проёме появился Абдул Карим.
— Саид-ага, — прошептал он, почти не двигая губами, — трое. На улице. Крепкие ребята. Тихо разговаривают.
Саид мгновенно сел, глаза вспыхнули вниманием. Он кивнул.
— Значит, ждать нельзя. Уходить надо.
Абдул уже собрал узелок с вещами — несколько смен одежды, бумажник, свёрток с картой, аккуратно спрятанной в бансури.
— Тайным ходом, — добавил он тихо, — по старой лестнице за кухней. Там под полом люк ведёт в старый колодец. Мы спустимся, выйдем к южной стене.
Саид быстро поднялся, натягивая чоху и завязывая тюрбан. Сердце билось часто, но рука не дрогнула — здесь не место для страха.
В несколько мгновений они были у кухни. Пальцы Абдула быстро нашли люк, и он тихо потянул за кольцо.
Скрипнув, дверь открылась в темноту.
— Вперёд, — сказал Саид.
Они спустились бесшумно. В сумерках тени сливались с глиняными стенами. Саид и Абдул Карим прошли через темный двор, где пахло конским навозом и зеленым ячменем, затем выскользнули на узкую улочку, которая вела к старому саду, где лежало путь к окраине города. Их на пути заметил Мустафа.
***
Тусклый свет керосиновой лампы отбрасывал длинные тени на облупленные стены. Пахнет сыростью, потом, углем и плесенью. Шум снаружи — крики охранников, кашель заключенных, лязг засовов.
Александр Домбровский сидел неподвижно. Его лицо напряжено, но взгляд тверд.
С другой стороны был следователь майор Дмитрий Фролов, в чистой тунике, с мягкими, почти вежливыми манерами. Он не бил и не кричал. Его оружие - слова.
- Вы образованный человек, Домбровский. Вы читали о Марке Аврелии? "Честь заключается не в победе. Речь идет о понимании того, ради чего ты живешь".
— Я не понимаю, о чём вы?"  - устало спросил Домбровский.
Фролов слегка улыбнулся. О подвинул к нему лист бумаги.
- Читайте, штабс-капитан. Цифры какие ужасные. Пять тысяч только за этот месяц. Холера. В деревнях уже вырезают целые семьи, опасаясь заражения. Старики сжигают больных. Местные говорят "русская болезнь", но это ложь. Мы знаем, откуда она взялась.
Он наклонился ближе.
- Из Индии. Через караваны. Через тех, кого ты, возможно, прикрывал.
Тишина. Только капля пота медленно стекала по виску Домбровски.
— И вы думаете, британцы сделали это намеренно?"
— Ты думаешь, они не использовали бы эпидемию, чтобы ослабить наши гарнизоны и влияние? Они рассматривают Туркестан как свою колонию. А ты пешка. Да, образованный. С трагической историей. Но пешка.

***
Один. За решеткой. Только пыльная койка, кружка воды и лунный свет через высокое узкое окно.
Домбровски стоял, прислонившись к стене, и смотрел в потолок. Перед его глазами — тела, завернутые в рогожи. Запах хлорки и смерти. Кричащие женщины. Солдаты рвут на себе форму от жары. Дети, которых больше негде похоронить.
А если Фролов прав?
Что, если он не просто отправлял карты и маршруты?
Что, если вместе с секретами он помог смерти?
Он закрыл лицо руками. Трещины в его убеждениях прямо сейчас пробегали по его сердцу.
Он постучал по решетке.
- Начальник! Мне нужно видеть следователя. Немедленно.


***
.
Высоко в горах, в скромном доме, пахнущем травами и овечьей шерстью, доктор Алексей Сорокин осторожно закрыл крышку ящика с инструментами. Неподалеку, на глиняном ложе, молодая мусульманка впервые за несколько недель дышала спокойно.
Он отвел взгляд. Шариф стоял в дверях с усталым лицом и надеждой в глазах.
"Она проснется утром. Температура спала", - тихо сказал врач.
Шариф прижал руку к груди. Потом он медленно вышел во двор и там, за воротами, рядом с поникшим платаном, закрыл лицо руками и заплакал. Приглушенный, как волчий вой.
- Простите... Я... - сказал он, заметив доктора. - Я просто ничего не мог с собой поделать. Она - все, что у меня осталось... Если вы хотите,доктор, я расскажу вам, куда я ходил прошлой ночью. Там, за деревней, растет большой платан. Мы с моей девушкой были там... встречались ...
Его голос дрожал, но он продолжал, как будто боялся, что что если он замолчит, его память исчезнет.
— Мы были молоды. Мы строили планы. Зарифа хотела учиться. Я хотел отвезти ее в Самарканд. Но отец выдал ее замуж за старого Бай-Махмудбека. Третья жена. Я ничего не мог поделать. Мои родители боялись потерять все из-за меня. Год спустя Бай выгнал ее, когда она чем-то заболела. С ребенком. Ее отец не пустил ее в свой дом. В ту же ночь она умерла... Под тем самым деревом, где мы когда-то мечтали… Вам может показаться это странным, но я иногда вижу ее в городе.
Сорокин вопросительно посмотрел на него.
"Я видел ее несколько раз. Сидящей прямо на улице. На руках ребенок. Я подойду поближе... и оказывается, что эта другая женщина.  Шариф горько улыбнулся. "Я видел её снова сегодня ночью. Но не подошёл к ней. Я подумал, может быть, мне это показалась. Я не понимаю, что со мной происходит.
Он помолчал. Только ветер шелестел в листве.
" Вот и все, доктор. Сейчас живу в городе. Но когда я узнал, что Муслима заболела — я сразу приехал. Я никому не позволю выдавать её замуж без любви.  Пусть она выбирает, с кем жить.
Потрясенный Сорокин положил руку ему на плечо.
"Я вернусь завтра. А через день — продолжу лечение. С ней все будет в порядке.
Шариф кивнул. Затем, словно что-то вспомнив:
"Да, кстати, мой друг когда-то принес старую книгу Авиценны. Хотите прочесть? Вы же врач..."
Глаза Сорокина загорелись.
"Канон медицинской науки»? Отлично. Мне сейчас очень нужны знание великой Авиценны.
-Книга в городе. Дома. Я тоже поеду с вами.

Пятая глава
В воздухе стоял густой запах пыльной земли и увядших трав, словно варево, приготовленное самим солнцем. Ветер дул с юга, горячий и сухой, но он не приносил облегчения — напротив, он нес запах смерти. Абдумаджид стоял в дверях своей хижины, глядя на далекие холмы, откуда начиналась дорога на Самарканд. Его руки устали и дрожали, как будто они больше не могли держать ступку или потрепанную временем миску с отваром.
Внутри, в тени, лежал девятый пациент, мальчик лет десяти. Он дышал прерывисто, слабо. Те же симптомы: тошнота, жажда, холодный пот и - внезапная- смерть.
Абдумаджид молча шел вдоль стены, где на гвозде висела его кожаная сумка с травами — зверобоем, полынью, сушеными цветами граната, даже редкой корицей, привезенной из Бухары. Перепробовано все. Отвары не помогли. Молитвы, произнесенные на рассвете, не изменили течение болезни.
Он знал, что в Самарканде есть русские врачи. Он услышал о них от торговца - высокие, в белых халатах, что-то режут, что-то готовят, натирают спиртом, делают уколы. Может, они и неверные, но говорят, что спасают людей. И он принял решение. Он надевал старый чапан, садился на осла и отправлялся в путь утром, пока не стало слишком жарко.
Но прежде чем он успел открыть калитку, на дорожке появился мулла Алимназар. В белой тюбетейке, с густой седой бородой и прожигающим насквозь взглядом.
Голос муллы был спокоен, но тверд.
- Куда ты направляешься?
- В город...  - сказал целитель. — Я хочу знать, как бороться с этой болезнью. Люди умирают. Я больше не знаю, что делать. Может быть, у русских есть способ ...
Глаза муллы слегка сузились. Он подошел на шаг ближе.
- Лекарство? Неверные?  - в его голосе звучала сталь. - Ты забыл, чьими руками была передана болезнь? Все в руках Всевышнего. Он посылает и забирает. И ты... Вы хотите присоединиться к тем, кто не верит, кто не знает Пророка?
"Но дети умирают", - тихо, почти шепотом сказал Абдумаджид. - Я молился, я давал отвары. Я читал аят. И все напрасно.
- Напрасно? Это испытание. Ты хочешь отвернуться от воли Аллаха? Ты наш целитель. Ты Знающий. Ты идешь к слугам Шайтанова? Ты хочешь, чтобы наша деревня была проклята?
Абдумаджид опустил глаза. Пыль под ногами закружилась легким вихрем.
- Прости, - сказал он наконец. - Может, вы и правы.
Алимназар кивнул и пошел прочь, оставляя за собой легкий след.
Целитель вернулся в свою хижину. Там, в тусклом свете, мальчик больше не дышал.
Абдумаджид сел рядом с ней. Сквозь приоткрытое окно струился свет. Он взял старые четки и прошептал:
- Прости меня...


На южной окраине Самарканда жара спала, но напряжение в воздухе сгущалось, как перед бурей. Возле арочного моста через пересохший ров навстречу беглецам выехала темная фигура. Это был Мустафа. Он их следил
- Саид Мухаммад! -  Раздался резкий голос. Остановитесь! От имени наместника!
В следующее мгновение воздух прорезала вспышка. Абдул Карим, не раздумывая, метнул нож. Он пронзил грудь. Мустафа соскользнул с седла и упал на землю, ударившись головой о камень.
Они не оглянулись.
Позже казаки, прибывшие по вызову, обнаружили только остывшее тело и засохшую кровь на песке.
***
В горах становилось прохладнее. Сорокин долго смотрел на небо, где одна за другой загорались звезды.
Он думал о Муслиме. О Зарифе. О Шарифе, который вопреки всему выбрал свободу для своей сестры.
И о книге, которая могла бы раскрыть ему секреты великого ученого.

Розовый рассвет медленно угасал на крышах домов, и женщины уже собирались в тени фиговых деревьев с кувшинами и кожаными шкурами. В Хавузе, древнем водохранилище, выложенном гладкими камнями, тихо плескался ветер. Они черпали из него воду веками, не зная, что в безмолвии этой поверхности скрыто что-то такое, чего нельзя увидеть глазом.
Доктор Алексей Сорокин подошел к хавузу с осторожностью. Он уже знал, что здесь опасно говорить правду - особенно если правда не вписывается в повседневные представления. Но не говорить об этом уже было нелзья.
- Послушайте, - сказал он женщинам по-русски. Он показал воду.  "Эта вода... она больна. Я предупреждал вас раньше.
Две женщины обменялись взглядами. Они ничего не поняли. Сорокин махнул рукой, пытаясь сказать им, что вода заряжена.
- О чем ты говоришь, кафир?   - Бородатый старик нахмурился.  — Это вода от Аллаха. Мы пьем его с детства.
Сорокин опустился на колени, наполнил стеклянную бутылку водой и достал из своей сумки микроскоп. Поставил два специальных стакана один за другим. Было уже около восьми часов, и солнце все ярче отражалось в воде.Сорокин удивленно поднес его к глазам, а затем показал людям.
"Смотрите. Вот, вы сами увидите, что в воде микробы.
Люди колебались, но смотрели. Их лица изменились — страх, изумление, неприязнь. В капле воды под увеличительным стеклом копошились одноклеточные организмы, крошечные жизни, невидимые миру, но жестокие по своей природе.
- Что это?
- Микробы. Они убивают, - прошептал доктор. —  Я не враг. Я просто хочу спасти...
- Это колдовство!  - Человек, который подошел с ведрами, закричал. - Этот неверный принес змей нашему хавузу! Он шайтан!
Это было так, словно кто-то подал знак. Крик — и мир взорвался. Камни, палки, проклятия. Сорокин попытался встать, но его уже повалили на землю. Один из подростков ударил его башмаком в грудь. Его тело содрогнулось, а рубашка пропиталась кровью. Глаза, полные недоумения, страха, но не злобы, смотрели на толпу.
— За что?"..  - прошептал он, прежде чем темнота закрыла его глаза.
***
Через несколько минут сквозь крики и топот раздался чей-то голос.
"Прекратите это!" Люди, он не шайтан!  Шариф был в толпе, весь в пыли, с книгой в руках. 
- Не прикасайся к нему... Эх, что ты наделал? ...Он хороший человек. Он хочет помочь тебе… Отпусти меня!"
Толпа дрогнула. Кто-то опустил камень. Кто-то уже отступал. Но было слишком поздно.
- Доктор!  - Шариф бросился к телу. Его руки дрожали, когда он закрывал глаза тому, кто вчера спас его сестру.
— Он пришел с хорошими вещами...  - А вы... - закричал Шариф. – Вы убили его...Вас накажет Аллах за это …
Откуда-то с холма сбегал старик, расправляя полы своего теплого чапана. Он опустился на колени и начал молиться срывающимся голосом, прося прощения — либо у Бога, либо у покойника.
***
- Убит… Судебный пристав Георгий Тихомиров стоял с обветренным и мрачным лицом. "И... Мустафа тоже." При попытке задержать торговцев...ну, эти разведчики.
Полковник Абрамов откинулся на спинку стула и тяжело выдохнул, как старый медведь.
"Да, этим людям еще слишком рано открывать глаза", - глухо сказал он. "Похороните его тихо. Никаких речей. Никакого шума.
Он встал и подошел к карте на стене.
И эти… Найдите. Где бы они ни были. Безопасность Империи превыше всего.
***
Пыль над городом больше не падает на землю — она, как сама смерть, витает в воздухе, зависая между минаретами, между крышами, между вдохами. Холера не различает названий. Она приходит внезапно — утром человек пьет чай, вечером его уже заворачивают в саван. Каждый день увозят сотни тел. Каждая ночь длиннее предыдущей, как будто сама тьма боится отступить.
На востоке города, у старой мечети, гудит толпа людей. Мужчины в белых тюрбанах стоят плечом к плечу, колени касаются ковров, лбы касаются земли. Кто-то плачет - тихо, не сдерживаясь. Кто-то шепчет слова Корана, цепляясь за них, как за последнюю веревку над пропастью. Имам говорит о милости Аллаха, о прощении, о том, что болезнь - это испытание, которое очищает. Люди не просят богатства, победы или власти — просто "Спаси меня". Просто: "Мне жаль". Просто: "Прекрати это".
И на другой стороне Самарканда, за стенами русской миссии, в белом доме с крестом на фасаде, тоже слышен голос. Псалом звучит под сводами, негромко и устало, как будто он сам уже болен. Отец Николай стоит у иконостаса, его губы дрожат, а глаза воспалены от бессонницы. Женщины в черных платках сидят на полу, дети прижимаются к своим матерям. Они пришли не за объяснениями — они пришли за надеждой. Молитва медленно взлетает в воздух - вверх, к иконам, к образам, выше - через потолок, через страх, через вечное "почему".
Здесь и там одни и те же слезы. Разные языки, но одно стремление. Разные книги, но одно обращение: к Богу. В хрупком теле города, надломленном болью, зазвучала единая струна — словно сама душа Самарканда внезапно пробудилась и, преодолев разделение по вероисповеданиям, цвету кожи, диалектам, впервые заговорила сама с собой.
Люди умирают. Но рождается нечто большее. В этом всеобщем страхе внезапно проступает правда — ничто человеческое никому из них не чуждо. И Аллах, и Бог сейчас слышат одно и то же: шепот тех, кто боится умереть и не успеть простить, обнять, понять.
На рассвете, когда солнце медленно восходит над Самаркандом и тени домов ложатся на пыльные улицы, одновременно звучат два голоса — муэдзина с минарета и колокола русской часовни. Они не спорят и не перекрикивают друг друга. Они звучат как два крыла одной молитвы.
Одна болезнь. Один страх. Один город. Единый мир, пусть и ненадолго — осознание того, что люди ближе друг к другу, чем они привыкли думать.
В 1872 году официально в мире не было полного представления о бактериальной природе холеры. В то время в Туркестане проживало до 5 миллионов человек. Местноенаселение лечилось традиционными травами, в то время как европейское население обслуживало в основном колонизаторов. Согласно реальным данным, холера унесла 72 205 жизней. 
***
Холод проникал под одежду, в грудь, как ржавчина в металл. Склоны выглядели безжизненными, скалы - враждебными. Разбитые тропинки вились среди скал, и каждый шаг давался с трудом не столько высоте, сколько самому себе.
Капитан Эдвард Невилл, закутанный в замерзший плащ, тяжело дышал, все чаще останавливаясь. Его глаза лихорадочно блестели, а грудь вздымалась, как будто сам воздух сопротивлялся вдыханию. Абдул Карим, его верный слуга, целитель и компаньон, шел рядом с ним, неся скудный сверток и внимательно следя за каждым его движением.
Сильный ветер завывал между скалами, как голоса заблудших душ, и время от времени с неба сыпался снег, больше похожий на пепел. В одной из ложбин, где стих ветер, Эдвард опустился на колени.
- Сахиб...  Абдул Карим подбежал и сел рядом с ним. Он дотронулся до его лба — он горел.
Поспешно разожгли костер. Под котлом кипела собранная снизу трава, и в холодном воздухе разносился резкий, горьковатый запах. Эдвард лежал, завернувшись в одеяло, его глаза метались по сторонам в беспокойной лихорадке.
Сон или, может быть, бред. Пыльные улицы Самарканда. Переулок, где глина отполирована шагами тысяч людей. Умирающая женщина с ребенком на руках. Ее глаза были полны безмолвной мольбы. Крик младенца, врезавшийся в память, как нож. Затем лазареты. Белые простыни, красные пятна. Воспаляется под палящим солнцем, и снова крики. Тощие дети, кожа на костях. Лихорадка. Смерть. Голос был тихим, едва слышным.
"Эдвард..."
Он поворачивает голову. Побережье. Вечер. Изабелла. Ветер треплет ее волосы. Ее рука касается его щеки.
— Ты должен вернуться.
Резкий треск в кустах вывел Абдула из задумчивого молчания. Он вскинул голову. Тени — у тропинки. Люди. Множество силуэтов. Лошади.
- Казаки, - прошептал он.
Он немедленно помог Эдварду подняться. Он не мог идти, был почти без сознания, но Абдул подхватил его, перекинул через плечо и потащил к утесу. Там была ниша, едва заметная, как шрам на теле горы. Они низко пригнулись, дыша в унисон с камнем.
Прошло несколько минут. Шаги. Голоса. Русская речь, грубая, гортанная.
— Здесь недавно кто-то был. Видишь следы? "
Они должны быть где-то поблизости". В таком состоянии они не могли далеко уйти.
Тишина. Затем шаги стихли.
Только когда все стихло, Абдул позволил себе вздохнуть. Он склонился над Эдвардом. Он был бледен, губы его пересохли, но глаза на мгновение открылись.
"Мы живы?" "Что это?" - сумел выдавить он.
Абдул кивнул.
— Пока, да. Но путь долог.
И вот они снова пошли, двое среди скал, чужие в этих горах, упрямо цепляющиеся за тонкую ниточку надежды. Ветер гнал по тропинкам опавшие листья, словно отголоски прошлого, но впереди - где-то - была граница, а за ней - Индия. Главная. Или, по крайней мере, его призрак.
"Им нас не догнать", - прошептал он. "Вот и все. Я просто немного отдохну. Просто устал. Сейчас... пару минут...
— Это болезнь. Лихорадка.  Абдул Карим опустил голову. - Это пройдет.
Горы тяжело дышали, как старый сундук земли, потревоженный бессонными снами веков. Ветер скользил по каменистым склонам, путался в сухой траве и свистел в расщелинах, унося с собой обрывкислов, мыслей и сожалений.
Он уставился на отражение, на лицо, покрытое густой бородой, в глаза, в которых больше не было приказов или тревоги. Просто тишина. Только время, которое здесь, в горах, текло по-другому: не в часах и днях, а в дыхании камней и капель талой воды.
Он поднял голову. Над озером клубился утренний туман, мягкий, как прикосновение матери. Это было так, словно сама природа, подобно древней богине, пыталась обхватить руками лицо мужчины,чтобы утешить его.
Шестая глава
;
Холодный утренний свет проникал сквозь полуоткрытые ставни. Пахло старой кожей, табаком и влажной бумагой. Полковник Стоун, седеющий мужчина лет под шестьдесят, в безукоризненно отглаженной форме, стоял у окна, не оборачиваясь. Позади него, как статуя, стоял человек в простом восточном кафтане. Он держал тюрбан в руках, как нищий шляпу.
-Вы вернулись, - сказал Стоун, не глядя. — Это хорошо. Садитесь, Невилл.
Эдвард Невилл, худой и загорелый, присел на краешек кожаного кресла.
- Задание выполнено, сэр, - тихо сказал он. - Водоемы в Самарканде были загрязнены. Два дня спустя начались первые смертельные случаи. Неделю спустя улицы были завалены телами. Болезнь быстро распространялась. Некоторые гарнизоны были эвакуированы подальше от мест массового скопления людей.
Стоун молча кивнул.
— Наши информаторы в Ташкенте сообщают то же самое. Русские прекратили движение. Их снабжение было нарушено, а гарнизоны ослаблены. Отличная работа, агент Саид Мухаммад.
Невилл промолчал. Стоун обернулся. Его серые глаза холодно изучали лицо подчиненного.
— Вы чем-то озабочены? Что случилось? - Тихо спросил он.
— Нет, сэр. Или … Я не знаю.  Голос Невилла дрогнул. - Простите. Я привык выполнять приказы. Но то, что я увидел... Это выходит за рамки.
Стоун сел за стол и разложил свои бумаги.
— Вы видели страдания, не так ли?
- Я видел, как умирают дети, полковник, - тихо сказал Невилл. - Мальчики лет восьми, девочки - молчаливые, запыленные, с пересохшими губами. Я видел женщин, несущих на спине мертвых младенцев, надеясь, что они еще живы. Я видел, как имамы молились на заброшенных базарах, прежде чем их самих свалила болезнь. Это... не война. Это было ... что-то другое.
Стоун ответил не сразу. Он достал сигару и закурил. Звук чиркающей спички разнесся по комнате, как пушечный выстрел.
- Вы говорите, что не понимали, что делали, Невилл. Мы все знали. Империя питается не жалостью. Она питается расчетом.
Невилл опустил глаза.
- Это не расчет, сэр. Это была убийство. Бесудная улица. Без слов. Мы объявили холеру нашим союзником.
Стоун слегка усмехнулся.
— Как вы думаете, русские действовали бы по-другому? Или афганцы, если бы у них был шанс? Болезнь - это просто еще одно оружие. Как пуля. Только стреляет дольше.
- Но я видел их, сэр. Эти люди не враги. Все было просто... Люди.
- А вы?  Стоун поднял бровь. — Вы солдат Империи. Мы не судьи, а инструменты. Нами пользуются, как ножом. Мы режем там, где нам говорят. И если вы начинаете сомневаться, мой дорогой Невилл, тогда вы больше не нож.
"Может быть, я не хочу быть ножом, сэр", - пробормотал Невилл.
Стоун затушил сигару.
- Но вы уже были там. И вы останетись таким — даже если сожжёте свою одежду, сотрёте  пыль Туркестана со своей кожи и попытаетесь снова стать мистером Эдвардом Невиллом из Оксфорда. Кровь не смывается. И память тоже. Хорошо. С этого момента больше не буду вас задерживать. Вас ждут в Англии. В Лондоне вас ждет награда.
Невилл встал. Он поклонился. Его лицо было смертельно бледным.
- Я могу идти? – спросил он
Идите. Но помните: мы не творим историю — мы только защищаем свою собственную.
Невилл открыл дверь. Снаружи солнце было жарким и сухим. Он шагнул в нее, словно в пламя.
И в кабинете полковника Стоуна повисла тишина, тяжелая, как пыль.
***
Воздух был густым и влажным, как будто сама природа затаила дыхание. Над рекой лениво стелился туман, и на небе начали появляться первые звезды. Тот же склон у озера, где когда—то звучали клятвы и мечты, теперь казался более тихим, почти застенчивым.
Эдвард стоял там один, как будто забыл, как дышать.
Трудное возвращение из Самарканда, недели секретности, холера, разрушение деревень, отчет в затемненной комнате резидента британской разведки - всему этому был конец. Но не в нем. Не в его сердце.
Он слышал ее шаги издалека.
- Эдвард! -  Голос Изабеллы чистым и живым, как горный ручей. Она почти бежала к нему. - Боже мой, ты жив! Я не верила... Я не смела надеяться... Она обняла его, горячо, с надеждой, до боли.
Он не ответил на объятие. Она просто закрыла глаза.
- Прости, что я не написал, - тихо сказал он. — Я не мог.
-  Это не имеет значения. Главное, что ты вернулся. Мне твои коллеги из торговой компании сказали, что ты заболел в Пешаваре. Сейчас у тебя всё хорошо?
- Да, простудился. Всё прошло.
Они сидели, как и раньше, бок о бок, глядя на воду, где дрожали городские огни.
 - Мы с группой были в деревнях, - сказала Изабелла, глядя на него. - - Люди умирали прямо у нас на глазах. Детей хоронили в тростниковых корзинах. Мы делали, что могли ... кипятили известковую воду, чистили колодцы, перевязывали, молились.  - Она сделала паузу. - Это страшно, Эдвард. Такая безжалостная смерть. Откуда она взялась, как - никто точно не знает.
Эдвард опустил глаза. Его пальцы сжались на коленях. Он молчал. Он прислушался к ее голосу — голосу милосердия, света, жизни, которой он не заслуживал.
- Мы победим, - твердо сказала она. — Мы уже многого достигли. Через неделю мы продолжим путь в Бихар. Но сначала, — она улыбнулась, - я хочу, чтобы мы с тобой начали новую главу. Как ты и обещал.
Тишина. Долгая. Тягучая.
Эдвард медленно поднялся.
Изабелла встала вместе с ним, сбитая с толку.
- Эдвард? В чем дело?
Он посмотрел на нее. В его глазах было столько любви... и столько боли.
— Я не женюсь на тебе, Изабелла.
Слова были произнесены спокойно. Холодно. Как будто от имени кого-то другого.
- Что? - Это... это шутка?
Он отвернулся.
— Так будет лучше. Для тебя.
- Почему? Объясни мне это!  - В ее голосе звучала тревога, почти отчаяние. — Это из-за того, через что ты прошел?" Я помогу тебе, Эдвард, я с тобой!
Он сделал шаг назад. Ее руки оставались неподвижными в воздухе.
- Прости.  Он отвернулся. – Прощай!
Он ушел, не оглядываясь.

Вечером он шел по Калькутте, пока улицы не опустели, пока не смолкли крики базара, пока он не остался один среди теней, нищих, разбитых уличных фонарей.
Там, у стены древнего храма, где никто не мог его видеть, Эдвард упал на колени. Он закрыл лицо руками.
И он заплакал.
Не как солдат. Не как разведчик. А как человек, который впервые по-настоящему увидел, что он натворил. Как человек, который потерял любовь, потому что убил право на нее.
В его ушах все еще звучал детский голос, плачущий из Самарканда.
И мягкий голос Изабеллы:
"Мы победим. Мы спасем их..."
Он знал, что она так и сделает.
И его больше нет.
***
Низкое серое небо навислало над столицей, как крышка гроба. Ветер с Темзы гнал листья по булыжникам, по улицам Вестминстера с грохотом проезжали экипажи. Эдвард Невилл сидел у окна в кабинете, глядя сквозь мутное стекло на тени прохожих. Он выглядел усталым. На нем была безукоризненная форма капитана, но его глаза были пустыми.
За столом сидел генерал Сэр Эдвин Маршалл. Начальником военный разведывательного отдела. Это был красивый мужчина, чисто выбритый, с тростью под мышкой и легкой формальной улыбкой на лице.
"Вы молодец, Невилл. Бухара, Самарканд, Коканд... Блестящая работа. Русские не скоро оправятся.
Эдвард кивнул, не глядя на него.
— Как вы думаете, сколько человек было убито, сэр?"
- Это не имеет значения. Война редко бывает чистой. Вы спасли Британию от возможного нападения на Индию. Это услуга короне.
Маршалл достал из внутреннего кармана конверт.
- Орден Бани. И звание подполковника. Королева сама одобрила.
Эдвард вскрыл конверт, посмотрел на блестящую ордень и положил ее на стол.
— Я ухожу.
Маршалл слегка приподнял бровь.
-Ты уходишь? – спросил он.
— Да, сэр. Эта... операция... оставила меня с кое-чем, о чем я не хочу знать. Я больше не хочу быть частью всего этого.
 Маршалл откинулся на спинку стула, на мгновение задумавшись.
— Ты уверен, Эдвард? Империи нужны такие, как ты. Кстати, доктор Томас Грант тоже поначалу был в депрессии. Он не хотел работать с нами. Теперь у него собственная лаборатория в Калькутте.
- Это тот, который доказал, что холера передается с водой?
- Совершенно верно. И недавно он совершил еще одно научное открытие.
 - Насколько я понимаю, сейчас лишь несколько человек знают об этом прорыве", - усмехнулся Эдвард.
- Да. Мы сделаем Британию хозяином этого мира, - резко сказал Хансли. – Мы используем для этого все возможные средства. Если хотите, я могу рассказать вам, какое научное чудо совершил доктор Грант.
Эдвард знал, если Маршалл расскажет об этом, ему придется выполнять потом.
 – Для меня этого достаточно. Я ухожу в отставку.
Он встал, недожидаясь ответа, и вышел из зала. Маршалл долго смотрел ему вслед, затем поднес сигару к губам и закурил. В его глазах была холодная решимость. В комнату зашёл полковник Андерсон
-Расчистите пути, - сказал генерал вполголоса. - Немедленно.

***
Слуга Эдварда, Абдул Карим, возвращался с рынка с мешком риса и свежих фиников. Он был рад, что его хозяин согласился сбежать — он слишком много повидал в Туркестане. Они собирались отплыть в Индию, подальше от всего.
В узком переулке его окликнули.
- Карим.
Он обернулся. Перед ним стоял высокий мужчина в плаще. Англичанин с холодными глазами.
-Кто ты?.. - начал Карим, но не договорил.
Мгновение спустя лезвие блеснуло в тусклом свете. Один удар, и тело Карима упало на землю. Агент достал носовой платок, вытер кровь с ножа, затем достал из кармана записную книжку.
Следующая страница гласила:
"Эдвард Невилл - местонахождение неизвестно. Предположительно, направляется в порт Портсмут.
Мужчина вздохнул и вышел в ночь, прячась в тени.


***
Холод пробирался сквозь доски, как будто сам ветер знал, кто прячется в этом месте. Эдвард Невилл сидел в тени камина, завернувшись в шарф и пальто. Его лицо было бледным и осунувшимся. Казалось, он не ел несколько дней. На столе перед ним лежала карта Индии, а рядом с ней желанный паспорт на другое имя.
Он пытался читать, пытался думать. Но снова и снова это она. Женщина из Самарканда. Когда—то молодая, красивая. Сейчас - иссохшее лицо, неровное дыхание, остекленевшие глаза. Она лежала у источника, из которого он сам, под покровом ночи, вылил ампулу зараженной воды. Он наблюдал, как она умирала. Затем - бесстрастно. Теперь - каждую ночь.
Эдвард закрыл голову руками.
"Боже, прости меня.… Я был инструментом. Я просто выполнял приказы.
Его неуверенный шепот затих в темноте комнаты. Он слышал, как дети кричат от боли. Он вспомнил, как пожилой мулла умывал лицо из загрязненного ручья. Он помнил тишину, когда эпидемия вышла на улицы.
Каждую ночь он слышал их дыхание, их стоны, как будто кто-то навсегда запечатлел их в его памяти. Он больше не верил в оправдания. Он не верил в миссию.
В этот момент дверь тихо скрипнула. Эдвард мгновенно схватил пистолет. В коридоре появилась тень.
Он с надеждой прошептал.
- Карим. Это ты?
Но ответа не последовало.
Он встал и вышел в коридор. Пусто. Только ветер. Только ночь.

***
Мужчина в черном плаще остановился у окна. Он наблюдал за домом, где прятался Эдвард. В руках у него – нож. На кармане - револьвер  Цель - Эдвард Невилл. Устранит его. Без следа.
Агент Fox медленно поднялся на верх. Его лицо ничего не выражало, ни злости, ни радости. Он делает свою работу. Его отправили туда же , куда и Невилла.
Он знает твердо:
"Империя не потворствует отклонениям. Даже героям