Роман Небо над пропастью. Глава 15. Изумруд

В Москве тем временем разворачивались события, о которых Рита узнает лишь спустя годы.

Лиза с Кириллом уже поженились, родилась девочка, которую назвали Алисой. Но материнство не принесло Лизе ни радости, ни успокоения. Дочь раздражала её — сначала криками, капризами, а затем бесконечными вопросами. Лиза честно пыталась её любить, но не умела. Просто не умела — и от этого злилась ещё больше.

Однажды, выходя из дорогого магазина на Кузнецком Мосту, Лиза столкнулась нос к носу с Ленкой Сорокиной — той самой вертлявой одноклассницей, что когда-то разнесла по школе весть о Ритином «колдовстве». Ленка немного постарела, но не изменилась: всё та же химическая завивка, всё тот же цепкий, всё подмечающий взгляд.

— Лизка! — всплеснула она руками. — Сколько лет! А я слышала, ты в Москве живёшь, замужем, дочка у тебя. Говорят, Ритка Захарова с тобой приехала, а потом пропала куда-то. Ты не знаешь, где она? Говорят, на рынке работала, как простая торгашка, а теперь и вовсе исчезла!

Лиза побледнела, но удержала улыбку.

— Понятия не имею. Мы давно не общаемся.

Она уже хотела попрощаться и уйти, но Ленка смотрела так жадно, так выжидающе, что Лиза вдруг похолодела. Эта вертлявая одноклассница не отстанет. Будет выспрашивать, рыться в её жизни, а если не найдёт скандала — выдумает сама. И тогда всплывёт то, о чём Лиза запретила себе думать. Та ночь. Крик. Глаза Риты, полные слёз и ужаса. Нет. Только не это. Ленке нужна история — и Лиза даст ей историю. Такую, в которой она сама будет жертвой.

— Она украла мой изумруд, — выпалила Лиза и сама удивилась, как легко легли слова. — Фамильную драгоценность. И исчезла.

— Да что ты! — ахнула Ленка, и глаза её загорелись. — Вот это новость! А ты расскажи!

И Лиза рассказала. Сначала — сдержанно, потом — всё больше распаляясь. Про изумруд, про то, как она сама, из милости, приютила нищую подругу, а та в благодарность попыталась соблазнить Кирилла. Ленка слушала, приоткрыв рот, и Лиза чувствовала странное, почти наркотическое удовольствие от того, что её слушают, ей верят, её жалеют. Она не заметила, как пересекла черту, за которой ложь становится единственной правдой.

Домой она вернулась сама не своя. Ленка разнесёт эту историю по всей Москве — можно не сомневаться. Значит, нужно, чтобы родители услышали эту историю от самой Лизы, а не из чужих уст. Чтобы они были на её стороне.

Лиза позвонила им тем же вечером. Голос её в трубке дрожал — то ли от настоящего страха, то ли от хорошо разыгранного гнева. Родители приехали немедленно.

В гостиной пахло коньяком и чужими сигаретами — Лиза даже не потрудилась как следует проветрить. Накануне Кирилл снова исчез на всю ночь, и она, чтобы не оставаться одной, позвала случайных знакомых. Те уже разошлись, но запах остался — как всегда.

Ирина Евгеньевна брезгливо поджала губы, но ничего не сказала. Отец Лизы, высокий, представительный мужчина с серо-стальными глазами, молча сел в кресло и приготовился слушать.

— Папа, помнишь тот гарнитур с изумрудом, что ты подарил мне на окончание школы? — начала Лиза.

Игорь Владимирович кивнул. Он хорошо помнил: тяжелые серьги и подвеска-капелька в бархатной коробочке. Изумруд был настоящий, уральский, редкого густо-зелёного оттенка. Он потратил на этот подарок почти две месячных зарплаты директора комбината.

— Его больше нет, — сказала Лиза и всхлипнула. — Рита украла.

Ирина Евгеньевна ахнула и тут же разразилась тирадой:

— Я всегда знала! Говорила тебе, не водись с ней! Нищая, безотцовщина, мать неизвестно где, бабка — алкоголичка. Чего ещё можно было ожидать от такой семьи?

Отец поднял руку, и Ирина Евгеньевна замолчала.

— Расскажи по порядку, — сказал он тихо, глядя на дочь.

Лиза затараторила:

— Она жила здесь, я её приютила! Я её из грязи вытащила, из этой вшивой коммуналки! А она... — Лиза всхлипнула. — Она пользовалась моей добротой. А потом, когда я сказала, что у неё нет будущего в Москве и ей пора возвращаться домой, она собрала вещи и ушла. Я хватилась гарнитура только вчера. Коробочка пустая.

— Почему ты сразу не заявила? — спросил отец.

— Я не хотела писать заявление, сажать ее в тюрьму. Я думала, что она одумается и вернёт то, что украла.

Отец долго смотрел на дочь. Что-то в её словах не складывалось. Он помнил ту девушку. Помнил, как она сидела на краешке кресла — маленькая, незаметная, с голубыми глазами навыкате. Помнил, как она прятала руки за спину, стесняясь своего простого платья. Помнил её фамилию — Захарова. Фамилию, которую он не произносил двадцать лет, с тех пор как её мать, Елена, исчезла из его жизни.

Эта девочка не могла быть воровкой. Елена не была воровкой, ее больше всего заботило уважение людей и общественный статус. А дочь, как он видел в тот раз, пошла в неё всем — и внешностью, и тихим достоинством. Она бы не стала позорить семью кражей.

Впрочем, здесь не нужен психологический анализ. Достаточно того, что она дочь Елены.

— Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Я разберусь.

Но Лиза ещё не закончила.

— Папа, мама... это ещё не всё. Она не просто украла драгоценности. Она... она пыталась увести у меня Кирилла.

Вот теперь отец нахмурился по-настоящему.

— Что значит — увести?

— Она крутилась возле него, строила глазки. Она всегда завидовала мне. Всегда хотела то, что моё. Сначала жила на всём готовом, потом позарилась на моего парня. А когда он её отверг, она обозлилась и украла гарнитур. Из мести.

Ирина Евгеньевна всплеснула руками:

— Какая грязь! И ты ещё молчала? Нет, я этого так не оставлю. Пусть вся школа знает, кого они выпустили.

— Мама, не надо, — попыталась остановить её Лиза, но в голосе не было настойчивости.

— Надо, — отрезала Ирина Евгеньевна. — Чтобы другим неповадно было. Люди должны знать правду!

Через три дня весь городок знал: Рита Захарова, та самая тихая девочка из неблагополучной семьи, украла у подруги фамильную драгоценность и пыталась увести чужого жениха. Ирина Евгеньевна, пользуясь положением завуча, лично обзванивала бывших учителей Риты и рассказывала, «как низко пала их ученица».

Вечером на улице к бабушке подошел светловолосый паренек и негромко сказал:

— Здравствуйте. Я учился с Ритой в одном классе. Вы случайно не знаете, где она сейчас?

— А тебе зачем? — резко ответила бабушка.

— Я слышал, она уехала в Москву вместе с Лизой. Я поступил там в медицинский, учусь на врача.

— Я, сынок, сама ничего не знаю, — смягчилась бабушка. — Она редко пишет. Да ты бы поинтересовался у вашего завуча, где живет их драгоценная дочка. Лиза с Риткой с детства не разлей вода, где одна, там и другая.

Бабушка ещё не знала, какая буря разразится над её головой уже завтра.

Андрей за спиной сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь, оставив кровавые следы.

На следующий день бабушка пила чай на кухне, когда в дверь постучала соседка.

— Слышь, Петровна, а твоя-то внучка-то, в Москве-то... — соседка запнулась, но глаза её горели любопытством. — Говорят, она у этой, у Лизаветы, драгоценность украла? Изумруд, говорят. И жениха пыталась увести.

Бабушка отставила чашку с чаем.

— Кто говорит?

— Да весь город говорит. Ирина Евгеньевна, мать Лизаветина, сказала. Она завуч, уважаемый человек, ей виднее.

Бабушка медленно поднялась со стула. Лицо её побелело.

— Моя Ритка — не воровка, — сказала она тихо. — И никогда ею не была. А Ирина Евгеньевна — змея, каких свет не видывал. Она Риту с первого класса травила.

Соседка хотела что-то добавить, но увидела, как бабушка схватилась за грудь, и осеклась.

— Петровна? Петровна, тебе плохо?

Бабушка опустилась на табурет. В глазах потемнело. Она хотела что-то сказать, но воздух кончился. Сердце, и без того слабое, не выдержало потока лжи и яда.

«Скорая» приехала быстро, но к вечеру бабушка всё ещё лежала под капельницей в районной больнице. Врач сказал: обширный инфаркт. Нужен покой.

Несколько недель бабушка, опутанная проводами капельницы, лежала в палате, смотрела в потолок и думала о том, что Рита ничего не знает. Что внучка бродит где-то одна, а здесь, в городе, её имя топчут в грязи.

Пытаясь отогнать сон, бабушка шептала по вечерам:

— Ничего, Ритка. Я знаю. Ты не виновата. Я всегда знала. Правда найдётся.

И заплакала — впервые за многие годы. Подошла санитарка:

— Петровна, ты чего плачешь? Тебе нельзя волноваться.

— Умирать мне нельзя, — тихо сказала она санитарке. — Мне внучку ещё на ноги ставить.

Санитарка кивнула и поправила одеяло.

В Москве, в своей квартире, Лиза сидела перед зеркалом и расчёсывала волосы. На душе было муторно, но она уговаривала себя: «Так надо. Она сама виновата. Нечего было лезть в чужую жизнь».

В дверь постучали. Вошёл отец.

— Можно? — спросил он, уже переступая порог.

— Конечно, папа.

Он сел на край кровати и долго молчал. Лиза продолжала расчёсываться, не оборачиваясь.

— Я навёл справки, — сказал он наконец. — О Рите Захаровой.

Лизина рука с расчёской замерла на полпути.

— И что?

— На рынке, где она работала, её характеризуют хорошо. Хозяин сказал, что она была лучшей работницей, собирала выручку и никогда не брала чужого. В общежитии — то же самое. Никто не верит, что она могла украсть.

— Они просто не знают её так хорошо, как я, — резко ответила Лиза.

Отец посмотрел на дочь долгим, тяжёлым взглядом.

— А ещё я узнал, что она — дочь Елены Захаровой. Елена работала на моём комбинате. Давно.

Лиза обернулась:

— И что? Мало ли кто у тебя работал?

— Немало, — согласился отец. — Но мы с ней дружили, когда были молодыми.

Он замолчал, подбирая слова. Лиза смотрела на него с подозрением.

— Рита очень похожа на свою мать, — сказал он тихо. — Так похожа, что я сразу это заметил. И я не верю, что дочь Елены Захаровой, общественного деятеля и активистки, могла украсть.

Лиза вскочила со стула:

— Ты веришь какой-то приживалке больше, чем собственной дочери?!

— Я хочу знать правду, — сказал он.

— Правда в том, что она воровка! — выкрикнула Лиза. — Я тебе уже всё сказала! И хватит об этом!

Отец поднялся. Лицо его было спокойно, но в серо-стальных глазах стояла боль — не за себя, за дочь.

— Хорошо, — сказал он. — Мы больше не будем об этом говорить.

Он вышел, притворив за собой дверь. И Лиза поняла: он не поверил. Ни единому слову. В ту ночь она уснула с трудом.

А в соседней комнате отец Лизы сидел за столом и перебирал старые фотографии, которые выпросил у заводского архивариуса. На одной из них была Елена — молодая, смешливая, с огромными голубыми глазами. Эти глаза часто снились ему по ночам.

Он вспомнил тот день, когда был сделан этот снимок: день рождения комбината, городской праздник, запах шашлыков и сирени, Елена в легком платье в горошек, смеётся, заражая всех своим весельем и смехом. Она всегда смеялась так, словно впереди её ждало только счастье. Память унесла его прочь, в те дни, когда они были счастливы, безумно счастливы.

Он не знал, живёт ли ещё эта девочка, Рита, на свете. Знал только, что она — дочь Елены. Елена тогда бросила его без всяких объяснений, просто исчезла из его жизни. А потом быстро выскочила замуж за какого-то рабочего, который и дал ребёнку свою фамилию. Так что эта девочка...

Он осёкся. Даже в мыслях не хотел произносить то, что внезапно ему подумалось.

Он пытался навести справки, но следы Риты потерялись. Из общежития она ушла, а на рынке хозяин уже нашел замену. Но где-то глубоко внутри зародилось смутное, ещё неоформленное желание: найти её во что бы то ни стало. Хотя бы для того, чтобы попросить прощения. За всё. За свою дочь и за то, что сломали девочке жизнь.

Когда вернулся домой, первым делом направился к почтовому отделению. Перевод был крупный — Игорь Владимирович знал, что эти деньги могут стать спасением. Он не стал писать обратного адреса. Просто указал получателя: Снегирёва Раиса Петровна, Ритина бабушка. Адрес он знал наизусть. Рука чуть дрогнула, когда он выводил буквы. Пусть это будет хоть какой-то ниточкой, хоть каким-то искуплением. За Елену. За Риту. За собственную дочь, которая, он чувствовал, его обманула.

Квитанцию он сжёг в пепельнице тем же вечером. Никто не должен знать.

Поднявшись с больничной койки и вернувшись домой, бабушка первым делом проверила почтовый ящик. Нет ли весточки от Риты? Но в ящике лежало извещение о почтовом переводе. Она сама, опираясь на палочку, останавливаясь возле каждой лавочки, доплелась до почты. У окошка она расписалась, получила бланк, заполнила его дрожащей рукой. Денежный перевод. Крупная сумма. Отправитель не указан, только город, их родной, областной центр.

Бабушка долго вертела бланк в руках, пытаясь понять, кто мог прислать такие деньжищи. Сначала подумала на Елену — может, дочь наконец одумалась? Но нет, та бы подписалась. Потом мелькнула мысль о ком-то из старых друзей, но откуда у них такие средства?

— Ну, спасибо тебе, добрый человек, — прошептала она, пряча деньги. — Только бы знать, за что...

Бабушка положила деньги на сберкнижку, безмерно удивив пожилую женщину за окошком отделения. Решила: если Рита не вернётся, эти деньги пойдут на её поиски. А если вернётся — станут ей подспорьем.

К тому времени, как весть о клевете дошла до их городка и сразила бабушку, лес уже стал Рите домом. Она ещё не знала о беде — но уже чувствовала её приближение.

Однажды ночью Рита вдруг вздрогнула и проснулась. Ей приснилась бабушка — бледная, в какой-то казённой палате, с проводами на груди. Она что-то шептала, но слов было не разобрать. Только глаза — полные слёз и любви — смотрели прямо на Риту.

Рита села, обхватив колени руками. Сердце колотилось. Она не знала, что это — просто сон или тот самый зов, о котором говорил дед. Но внутри всё сжималось от необъяснимой тревоги. Дед крепко спал, его дыхание было ровным и глубоким.

Рита поняла: это не просто сон. Это зов. Кровь зовёт кровь.

— Бабушка, — прошептала она в темноту. — Я иду.

На следующий день рано утром она встала, приготовила завтрак. А потом, когда дед умывался во дворе, взяла горсть сушёной сон-травы — коснулась сухой веточки, словно прощаясь с тем, чему он её научил, и мысленно попросила у леса прощения. Рита бросила щепоть в любимый отвар деда — тот самый бодрящий напиток из чабреца и зверобоя. Зелень была горькой, но в густом, пряном настое вкус терялся; она знала это, потому что дед сам когда-то сказал: «Сон-трава в чабреце — как слеза в море. Никто не заметит».

Дед выпил, поблагодарил, ничего не заподозрив, и вскоре заснул — крепко, без снов.

А Рита взяла свой старый плащ, узелок с едой, немного денег, скопленных от продажи трав на деревенском рынке, и пошла прочь.

Она знала: дед проснётся к полудню и всё поймёт. Возможно, выругается, схватится за свою палку, но догонять не станет. Он слишком стар, слишком мудр и слишком хорошо понимает — от судьбы не убежишь. А её судьба сейчас разобраться с ночными видениями и позаботиться о бабушке.

Лес снова обступил её. Но теперь она не боялась. Она знала каждое дерево, каждый куст, каждый овраг. Дед сам научил её ходить по лесу. Сам дал ей ключ. Она вышла к просёлочной дороге, когда уже начало смеркаться.

Через пару часов Рита уже тряслась в кузове попутного «газика». Брезентовый верх хлопал на ветру, но Рита ничего не замечала. Она прижимала к груди узелок с вещами и невидящим взглядом смотрела на проплывающие мимо деревья. «Я еду, бабушка, — мысленно шептала она. — Я уже еду».