Алёна Малова. Глава 20. Эра и её тени

Март 1992 года встретил город промозглой сыростью: мокрый снег налипал на карнизы, стекал по стёклам грязными струями, а ветер, пробираясь сквозь щели в оконных рамах, выстуживал даже самые тёплые помещения. Но в ресторане «Эра» было жарко — не только от мощных калориферов, гнавших сухой, перегретый воздух, но и от накала разговоров за отдельным столиком в глубине зала.

Владимир Смургин сидел, откинувшись на высокой спинке кресла, и барабанил пальцами по столешнице — нервный, нетерпеливый ритм, совсем не вязавшийся с его нарочито расслабленной позой. Перед ним стояла нетронутая рюмка водки, рядом — тарелка с тонко нарезанной бужениной, к которой он не притронулся.

Напротив, вольготно раскинувшись, сидел Талгат-Сипок. Он лениво крутил в пальцах серебряную зажигалку, щёлкая крышкой, и время от времени бросал короткие, цепкие взгляды то на Владимира, то на Лечи Бараева, который сидел справа от него, прямой и неподвижный, словно высеченный из камня. Лечи был одет строго: тёмно-серый костюм, белая рубашка, галстук в тонкую полоску. В отличие от остальных, он не прикасался ни к еде, ни к напиткам. Его чёрные, глубоко посаженные глаза внимательно следили за каждым движением собеседников.

Рядом с мужчинами, будто яркие, но безжизненные декорации, сидели девушки. Светлана Михайлова сидела ближе всех к Талгату, но смотрела не на него, а на Владимира — в её взгляде читалось напряжённое ожидание. На ней было чёрное платье с открытой спиной, но плечи она всё равно поёживала, словно ей было холодно.

— Да что ты кипятишься, Володя? — Талгат наконец перестал щёлкать зажигалкой и положил её на стол. Звук получился неожиданно громким, будто выстрел в тишине. — Газета эта… «Камские Зори»… Кто их сейчас читает? Старики да библиотекари.
Смургин резко наклонился вперёд, и на его лице проступила та самая жёсткая складка, которая появлялась, когда он чувствовал угрозу своим интересам.

— А вот и не угадал, Талгат. Читают. И не просто читают — обсуждают. На заводе косятся, когда я прохожу. Даже кладовщики, которые раньше только шапку ломали, теперь в сторону смотрят. А всё из за этой… этой… — он запнулся, пытаясь вспомнить имя, и раздражённо махнул рукой. — Ну, той, что статью накатала. Малова. Алёна Малова.

Светлана едва заметно вздрогнула, услышав имя, но тут же взяла себя в руки и потянулась к бокалу с шампанским. Её пальцы чуть дрогнули, когда она подносила его к губам, но никто, кроме неё самой, этого не заметил.

Лечи Бараев медленно, не спеша, перевёл взгляд на Владимира. Его голос прозвучал тихо, но в нём чувствовалась сила, привыкшая, что её слушают.

— Ты говоришь, она пишет про твой «Металлург-Сервис»? Про схемы с металлом? Про накладные?

Смургин кивнул, сжав зубы.

— Именно. Расписала всё: и про фиктивные поставки, и про то, как мы через кооператив деньги гоним. Будто сама сидела у меня в сейфе и в бумагах копалась. Откуда она это взяла? У меня там всё чисто!

Талгат фыркнул, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Чисто? Володя, ты сам знаешь, что «чисто» сейчас — это когда никто не смотрит. А она смотрит. И пишет. И самое паршивое — пишет так, что люди верят. У неё слог… цепкий.

— Так сделай что-нибудь! — рявкнул Смургин, теряя остатки самообладания. Он резко отодвинул рюмку, и та, покачнувшись, едва не упала. — Ты же тут всё держишь! Скажи своим, чтобы… ну, не знаю… припугнули её. Чтобы она поняла, что не стоит лезть, куда не просят.

Талгат прищурился, и в его взгляде мелькнуло что то холодное, расчётливое.

— Припугнуть? Володя, ты в своём уме? Если мы сейчас к ней сунемся, она из этого такую историю сделает, что о ней не только в нашем городишке заговорят. Она в Москву напишет, в «Известия», в «Комсомолку»… И тогда уже не газета, а прокуратура к тебе придёт. А мне такие проблемы не нужны.

— Узнать бы ещё, кто ей стучит, — сквозь зубы бросил Смургин; губы его сжались в тонкую линию.

Лечи Бараев чуть наклонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что стояло за ними.

Когда он заговорил, голос звучал ровно, но в интонации проскальзывал едва уловимый кавказский акцент.

— Есть другой путь, — произнёс он спокойно, но твёрдо. — Не силой. Хитростью.

Все трое повернулись к нему. Даже Талгат перестал ухмыляться и подался вперёд.

— Какой? — спросил Смургин уже тише, но в его голосе всё ещё слышалась злость, смешанная с надеждой.

Лечи чуть наклонил голову, его губы тронула едва заметная улыбка — не добрая, а скорее хищная.

— Пусть она сама докажет, что ничего не знает. Пусть полезет глубже. Туда, где правда не такая красивая, как ей кажется. Где грязь, где кровь, где настоящие игроки. Пусть она увидит, с кем связалась. И тогда она сама замолчит. Потому что страх — лучший редактор.

Светлана слушала, затаив дыхание, и в её голове билась одна мысль: «Алёна, беги. Пожалуйста, беги». Она хотела бы крикнуть это вслух, но знала — если откроет рот, сама окажется под ударом. Поэтому она только крепче сжала ножку бокала, чувствуя, как стекло впивается в пальцы.

Талгат медленно кивнул, будто взвешивая слова Лечи.

— Хитро, — протянул он. — Очень хитро. Пусть думает, что побеждает, а сама всё глубже в болото лезет. А когда поймёт, что выхода нет… тогда и решим, что делать.

Смургин потёр подбородок, и на его лице постепенно проступало выражение мрачного удовлетворения.

— Ладно, — наконец сказал он. — Пусть пока пишет. Но если она ещё хоть строчку про меня напечатает… Тогда уже никаких игр.

Он резко поднялся, стул с грохотом отъехал назад, и несколько голов в зале невольно повернулись в их сторону. Но Смургин этого не заметил. Он накинул пальто, бросил на стол несколько купюр и, не прощаясь, направился к выходу. Дверь за ним хлопнула, оставив после себя звенящую тишину.

Талгат проводил его взглядом, потом перевёл глаза на Светлану.

— Ну что, Светочка, — протянул он с той самой приторной ласковостью, от которой у неё всегда мурашки бежали по коже. — Раз уж вечер свободен, давай хоть потанцуем. А то сидим тут, как на похоронах.

Она натянуто улыбнулась, встала и позволила ему увести себя на танцпол. Музыка гремела, разноцветные огни мелькали перед глазами, но Светлана ничего не видела. Перед её внутренним взором стояло лицо Алёны — такое, каким она запомнила его в тот вечер под дождём: испуганное, но упрямое, полное решимости спасти подругу, даже ценой собственной безопасности. «Прости, Алёнка, — шептала она про себя, пока Талгат кружил её в танце, прижимая слишком крепко. — Прости, я не могу тебе помочь. Я сама по уши в этом болоте».