Ночное купание

Ночное купание

История эта случилась буквально в прошлом году. Никогда не думал, что столкнусь с чем-то, чему место в мифах и сказках. Вот только произошедшее со мной — это далеко не сказка, а скорее что-то страшное, жуткое, чего не могло произойти в реальности. Но оно произошло.

Впервые в жизни я решился поехать на такие гулянья. Честно говоря, до этого момента я вообще не представлял, что такое настоящие народные празднование. Меня пригласили друзья. Они все твердили:

— Иван Купала на природе! Это надо видеть!

И я, поддавшись общей эйфории, согласился. Мы ехали под какую-то деревушку, название которой я сейчас уже и не вспомню, но дорога была долгой, жаркой, и предвкушение росло с каждым километром.

Когда мы наконец добрались, то уже смеркалось, и картина, открывшаяся моим глазам, была поразительной. Поле, раскинувшееся у реки, было заполнено людьми. Костры горели тут и там. Их отблески плясали на лицах, окрашивая их в оранжевые и красные тона. Пахло дымом, шашлыками, травами, каким-то хмельным весельем. Музыка лилась отовсюду. Гармошка, гитары, смех, песни. Люди водили хороводы, прыгали через костры, а кое-где уже начиналась бойкая торговля сувенирами и, конечно же, выпивкой.

Пока мы шли к воде, мимо нас прошла местная старушка, торговавшая какими-то пучками трав. Увидев нашу компанию, она неожиданно цепко схватила меня за рукав и кивнула в сторону дальнего затона, где свет от костров почти угасал:

— Вы туда не ходите, ребятушки. Сегодня русалки свою неделю справляют. Чужаков хоровод не любят. Могут защекотать да на дно утянуть.

Друзья только засмеялись, отмахнувшись от деревенских суеверий и сумасшедшей бабки, и я, разумеется, вместе с ними. Кстати, я был одним из немногих трезвых в тот момент, но это длилось недолго.

Приятели быстро втянули меня в круговорот событий. Мы ели, пили, смеялись. Я чувствовал себя частью праздника. Всеобщее веселье стало заразным. Мои сомнения и городская чопорность таяли. Люди были раскрепощенные, беззаботные. Здесь не оставалось места обычным условностям, а только чистая, дикая радость.

Вскоре настал момент главного обряда, прыжков через костер. Когда подошла моя очередь, я разбежался и прыгнул. И в ту секунду, когда я был прямо над пламенем, мне вдруг показалось, что огонь полыхнул не оранжевым, а бледно-зеленым, а от жара в лицо повеяло не теплом, а могильным холодом, словно из разрытой земли. Я приземлился на ноги. Меня хлопали по плечам, но на душе на мгновение стало неспокойно. Впрочем, хмель быстро стер эту тревогу.

Ближе к полуночи, когда луна высоко поднялась над рекой, толпа двинулась к воде. По реке уже плыли венки. Девушки пускали их, загадывая судьбу, и смеялись. Но один венок привлек мое внимание. Он не плыл по течению, а странно кружился на месте, втягиваясь в маленький водоворот у старого затона, пока не скрылся под водой без единого всплеска. Но на мгновение мне показалось, что его затянула вниз не вода, а чья-то бледная рука, мелькнувшая в глубине. Тогда я не придал этому значения.

Крики, смех, брызги. Кто-то уже купался, кто-то только заходил. Я, поддавшись стадному инстинкту и опьянению, решил тоже окунуться. Вода казалась прохладной и манящей. Скинув одежду, я вошёл в реку.

Вокруг меня сразу же оказались несколько девушек. Они смеялись, брызгались, а их голоса приятно звучали.

— О, новенький! — воскликнула одна, обнимая меня за шею.

— Давай, искупаем его по-настоящему! — подхватила другая, толкая меня в спину.

Я рассмеялся. Все выглядело как невинная игра, часть общего праздника. Девушки обступили меня со всех сторон. Их было, кажется, четверо. Они начали кружить вокруг меня, шутливо пытаясь опустить под воду. Я отбивался, смеялся, но они были настойчивы. Их тела тёрлись о моё тело, прикосновения казались приятными, чего ещё надо было молодому человеку, как не внимание сразу стольких красоток.

А потом они заговорили. Не прокричали, не взвизгнули, а именно заговорили, тихо и вкрадчиво, прямо в уши, перебивая друг друга:

— Ну же, ныряй, не стесняйся!

— Тише, тише, не бейся так…

— Вода тёплая, всех примет… она ласковая…

— Девчонки, да дайте хотя бы воздуха глотнуть, — улыбался я, ничего не подозревая.

— Зачем тебе воздух? Там, наверху, всё сохнет, а у нас всё вечно цветёт…

— Иди, мы тебе мысли все путаные распутаем, в тину укутаем, как в пуховую перину…

Внезапно мой смех захлебнулся речной водой. Их хватка стала слишком сильной. Они уже не просто шутливо толкали, а держали. Ноги запутались, руки скользили по мокрым спинам. Я отчаянно пытался вдохнуть, но каждый раз, когда я выныривал на мгновение, чьи-то руки снова толкали меня на глубину. Вода вокруг меня вдруг стала странно густой, плотной, как кисель, и двигаться в ней было почти невозможно.

И тогда я всё-таки обратил внимание на их смех. Сначала он ничем не отличался от девичьего. Обычный, звонкий, заливистый. Но когда я начал захлебываться, он изменился. Из него словно вынули всю человеческую теплоту, оставив только форму. Он всё ещё звенел над ухом, переливчатый, как колокольчик, но теперь в нём звучало что-то пустое, триумфальное. Когда они смеялись, их рты в лунном свете открывались шире, чем нужно, и мелькало что-то мелкое и острое, но в тот момент я не мог этого разобрать. Знаете, так, наверное, смеётся ребёнок, топящий жука в луже. Не со зла, а потому что не знает, что такое смерть. Только этим девушкам было весело от того, что тонет уже не жук.

— Эй, девчонки, — всё ещё пытался улыбаться я, хотя веселья не испытывал. — Ну подурачились и хватит. Утопите ведь, дурёхи.

Я пытался делать вид, что всё нормально, что контролирую ситуацию.

— Мы тебя в гости зовём, не на погибель, — шептала одна мне в ухо, плотно прижимаясь. — У нас терем из речных трав, постель из мягкого ила…

— Зачем тебе туда, наверх? Там дышится трудно, там заботы да печали. А у нас — покой. Вечный покой.

— Тише, тише… не дёргайся так. Ты только устанешь, а мы всё равно сильнее.

И знаете, страшнее всего было то, что эта нежная забота в их голосах никак не сочеталась с их стальной хваткой. Они уговаривали меня умереть тоном, каким матери укладывают детей спать.

В тот момент я понял, что это уже не игра. Мозг, хоть и затуманенный алкоголем, кричал об опасности. Вокруг меня продолжалось веселье. Крики, смех, музыка. Никто не обращал внимания на то, что происходило со мной. Мне казалось, что я кричу, но из горла вырывались лишь булькающие звуки.

Я чувствовал, как силы покидают меня. В глазах потемнело. В отчаянии я забился в судороге и инстинктивно схватился за нательный крестик на груди, сжав его в кулаке так, что острые грани впились в ладонь. В то же мгновение вода вокруг металла вдруг зашипела, словно кипяток, а девушки взвизгнули — тонко и неестественно. Они отпрянули, будто обжёгшись о раскалённое железо, и их хватка ослабла. И я, из последних сил, вынырнул, закашлялся, глотнул спасительного воздуха.

— Стой! Куда же ты, желанный наш?!

— Мы же тебя почти убаюкали, почти уложили… а ты сбежал!

Но потом голоса изменились, став недовольными и даже злыми, когда я на ласковые уговоры не обратил внимания:

— Полно тебе по земле ходить! Водяной тебя за жабры возьмёт, леший в чащу уведёт!

— Железом обжёг, гадёныш!

— Мы тебя, живчика, всё одно в хоровод затянем! Не сам — так дети твои! Не дети — так внуки!

Я выбрался на берег, дрожащий, едва стоящий на ногах, и рухнул в траву. Сердце колотилось как бешеное. Весь хмель мигом улетучился, оставив лишь холодный пот и ужас. Девушек уже не было рядом. Они, кажется, растворились в толпе.

Я лежал на берегу, пытаясь отдышаться, пока друзья, наконец, не заметили меня.

— Ты что здесь разлёгся? — спросил один, протягивая мне бутылку.

— Купался.

— А чего такой весь в тине? И руки в царапинах, будто кошки драли.

Я не смог ничего ответить внятного. Просто кивнул, взял бутылку, сделал большой глоток. Я не стал им ничего рассказывать. Кто бы мне поверил? Скажут, что показалось, что перепил.

Дома, спустя несколько дней, когда голова прояснилась, и я смог спокойно обдумать произошедшее, только тогда в моей памяти стали всплывать те самые странные детали. Незаметные в тот момент, но теперь они казались жуткими.

На них не было купальников. Девушки кружили вокруг меня абсолютно обнажёнными. Их смех, когда я пытался вырваться, был слишком чуждым что ли. Глаза, которые я видел вблизи, не отражали света костров. Они казались абсолютно чёрными. И запах… Когда одна из них, обнимая за шею, приблизила лицо к моему, от мокрых волос должно было пахнуть рекой, дымом или каким-нибудь шампунем. Но я вспомнил только запах стоячей, зацветшей воды, густой тины и сладковатой прелости кувшинок, аромат омута, а не проточной реки. И еще этот венок, бесшумно утонувший в затоне…

Я пытался убедить себя, что это просто моё воображение, последствия сильного испуга и алкоголя. Но внутри что-то говорило мне, что это было не так. Это было не просто шутливое купание. Это было что-то другое, что-то опасное, что-то, что скрывалось под покровом пьяного праздника Ивана Купалы. И я, наивный городской житель, едва не стал его жертвой.

И знаете, даже спустя год после тех жутких событий, находясь в ванной или на море, когда моя кожа соприкасается с водой, то на ней проступают следы. Следы, видимые только мне, отпечатки мавок, когда в ту купальскую ночь они меня пытались утащить в своё царство.