Время говорить. Ч. 2. Глава 9. Дыхание души

Никитин шёл на литургию, славящую целителя Пантелеимона. Видимо, неслучайно Алексей Лунин выбрал этот день.
Петру Петровичу до недавнего времени казалось, что он знает куревскую церковь изнутри: оформление здания, облик священника, правила поведения и общения между прихожанами – всё, что увидел в детстве, однажды посетив вместе с бабушкой часовню при городском кладбище.
Детская память Никитина сохранила скромное деревянное здание с домоткаными половиками, тёмно-красными гирляндами бумажных цветов к празднику Пасхи, ликующие возгласы священника «Христос воскресе!» и громогласные ответы хором всех старых прихожанок «воистину воскресе!».
Посещение в Шилках сельской церквушки всколыхнуло в душе самые радостные воспоминания о детстве, родителях, бабушке. Но, когда несколько дней назад, купив в притворе кафедрального собора Библию, он прошёл в четверик, к аналою, чтобы поставить свечу к празднику дня, то увидел такое великолепие в оформлении Божьего дома, какого не могло быть в Советском Союзе и не может быть в современной заброшенной деревеньке. За сорок лет в городские храмы пришла пышность, заменив собой скромность! И откуда же в людях возьмётся смирение?! Это в старину церковная пышность наводила на неграмотных людей страх перед величием Бога, а теперь пышность храмового убранства производит на обеспеченных людей обратный эффект: они чувствуют себя на равных с Богом.
Облик «советского» священника: человека степенного, сосредоточенного, с окладистой седой бородой, очень похожего на Николая Чудотворца, тоже врезался в память. (С детства помнил Никитин образ народного святого, очень любимого бабушкой.) А вот к соборному священнику, молодому франту с модной причёской, гладко выбритому, куда-то спешащему и никого не замечающему – «с харизмой», Пётр Петрович отнёсся настороженно. Щёгольство батюшки никак не поможет новому прихожанину в духовном становлении. Возможно, в большом городе особо ценится мирская внешность священника, но в провинции – мало…
Никитин подошёл к остановке, где его ожидал Лунин. Увидев Петра Петровича, учитель музыки тут же преобразился: лицо, худое, вытянувшееся от болезни, с желтоватым оттенком, немного посветлело. Но глаза остались грустно-мутными, словно именно в них скрылось нездоровье.
- Спасибо, Пётр Петрович, что согласился. – Лунин, здороваясь, схватил руку коллеги и в порыве признательности сжал её и потряс. Никитин почувствовал, насколько ослабела сила пожатия когда-то крепкой руки Лунина. Возле скамейки заметил аккуратно поставленную трость.
Наручные часы показывали восемь. Августовским утром ещё ласкали нежные солнечные лучи, но прохладный ветерок, раздражённо теребя короткие волосы Никитина, широко распахивая его расстёгнутую ветровку, уже заставлял поёживаться. И Пётр Петрович застегнул ветровку на молнию.
Не прошло и минуты, как к остановке подъехала нужная маршрутка.
- Ну, что, поехали? – серьёзно обратился учитель музыки к Никитину.
- Если собрались…
- Ну, с Богом, – с волнением произнёс Лунин и с трудом взошёл по ступенькам в маршрутку.
- Я даже не представляю, на какой улице стоит этот молитвенный дом, – садясь на сиденье рядом с больным коллегой, сказал Никитин.
- На улице Достоевского. – По серьёзному лицу угадывалось напряжение Лунина. – Недалеко от остановки, рядом с четырёхэтажным домом номер шесть. Я хорошо в Фансово ориентируюсь. У меня там раньше бабушка с дедушкой жили, и я в молодости часто к ним в гости ездил. Найдём. Фансово не мегаполис, а посёлок, там всё в шаговой доступности.
Рабочий день только начался, поэтому маршрутка шла почти пустая. В салоне сидели две женщины преклонного возраста, печально глядевшие через стекло на последние погожие дни уходящего лета. Мотор автомашины гудел, крадя звуки мужской беседы, и два учителя беседовали, не боясь быть услышанными. Молчать им не хотелось, ведь ехать предстояло семь остановок.
В первые две минуты, пока проезжали дорогу, окружённую с двух сторон тёмным еловым лесом, мужчины обменялись вопросами вежливости, спросив друг друга о делах. Здоровье недавние коллеги обошли стороной: и без расспросов знали, что похвастаться им нечем.
Никитин перевёл разговор на тему настоящей и лицемерной веры. С почтением упомянул о Николае Чудотворце, Сергии Радонежском, Серафиме Саровском…
- Я возмущаюсь тем, как некоторые грешат на каждом шагу, но при этом считают себя верующими, – признался Никитин в беседе.
- Какое тебе дело до них? Ты сам не греши, – сказал учитель музыки.
- Я не уважаю лицемеров. Мой сосед этажом ниже каждую неделю бегает исповедоваться. Да лучше бы он не грешил. Лучше бы он помогал людям, чем может. Но он только всех поучает. Все – никто, он – соль земли, а не простой смертный. Но если ему кто-то не поможет, он возмущается, говорит, что люди, его окружающие, – редкостное дерьмо.
- Что делать, Пётр? – вздохнул Алексей Лунин, снова назвав Никитина по имени. – Так устроен человек. Все мы нищие духом.
- Ты не прав, Лёша. Это даже не малодушие, это… предательство веры.
- Ну, ты сказану-ул, – протянул Лунин, с искренним удивлением взглянув на учителя математики. – Порой находит затмение и на глубоко верующего человека. Потому и дано покаяние.
Маршрутка выехала из высокого елового леса, и снова солнце краешком заглянуло в салон, осветив его тёмно-серую обшивку. Будто закончилась чёрная полоса и забрезжил свет, даря надежду на лучшую жизнь впереди.
- Всегда можно избежать неблаговидных поступков, – не хотел уступать Никитин собеседнику. – Но всё дело в том, что каждый ждёт от других добра, а сам и пальцем пошевелить не хочет, чтобы помочь нуждающимся.
- Есть такое явление, – согласился Лунин с позицией Никитина.
- Не «есть», а поголовно. Все погрязли в нелюбви к ближнему. Только и слышишь: «Не мы такие – жизнь такая».
- Тоже верно.
Машина остановилась и впустила в своё нутро струю свежего воздуха и двух юрких мальчиков лет десяти-двенадцати, один из которых в руке держал смартфон. Мальчики проскочили в конец салона и плюхнулись на задние сиденья, по-детски весело обсуждая то, что рассматривали в смартфоне.
- Беда современного человека в том, что он много послаблений себе позволяет, – продолжил разговор Лунин после того, как маршрутка тронулась с места. – Побольше отдохнуть, повкуснее поесть хочет. Пётр, жизнь такая вокруг: соблазнов много. Поэтому и ушли в монастырь Сергий Радонежский, Серафим Саровский. От мира отгораживались даже в те времена, когда вера была крепкой.
- Я считаю, что, во-первых, соблазны внутри нас, а не снаружи. Просто человеку проще других обвинять, чем себя. Во-вторых, жизнь творят люди. Социальные явления не приходят в мир как данность, они наше порождение.
- Пётр, мы живём не изолированно. Многое приходит в Россию из-за границы уже «как данность».
- И в чём дело? Борись.
- Дело в том, что надо иметь колоссальную волю, чтобы противостоять западному напору, а мы боимся нарушить свой комфорт и понизить авторитет в глазах людей. Борьба с социальными явлениями – это битва с ветряными мельницами: глупая и бесполезная.
- Да, каждый из людей живёт в своём мирке, домашнем, и каждому кажется, что все так же думают, делают, как он, всем нравится одно и то же. Мир для многих людей сузился до одной квартиры, упрощён донельзя. Да, нужно быть духовным гигантом, – вспомнил Никитин о святом Варсонофии Оптинском, – чтобы бороться с социальными явлениями в самом себе. Тогда эта борьба – совсем не глупая и не бесполезная.
- Но для окружающих людей – глупая, поэтому никто и не хочет с этим связываться. Тут главное – политика государства. Только она всегда поворачивала народ в ту сторону, в какую ей надо. А ты сам видишь, кто у нас в стране рулит – либералы. Для них всё, что из-за границы, является правильным, даже если вместо человеческой головы приставят свиное рыло. Ты хоть замечаешь, что у нас давно западные ценности? – устав от сложной беседы, задал Лунин риторический вопрос докучливому собеседнику.
- Я борюсь с западными ценностями.
- Как?
- Живу по прежним правилам.
- И что тебе эта борьба дала хорошего? Болезнь? – обречённо махнул рукой Лунин.
В этот момент маршрутка остановилась. С шумом открылась дверь, выпуская пассажиров.
- Приехали. Центр Фансово, – проговорил Лунин, тяжело вставая с сиденья. Никитину не хотелось верить, но учитель музыки уже был не тот подвижный балагур, которого он всегда знал. Болезнь, как огромный невидимый монстр, высасывала из Лунина жизненные силы.
Молитвенный дом действительно оказался недалеко от остановки: в двух минутах ходьбы. Лунин, морщась от боли и издавая стоны, еле ковылял по пыльной ухабистой дороге, и Никитину приходилось его поддерживать за руку. «Как он смог дойти от квартиры до остановки? Или его кто-то провожал?» – с ужасом подумал Никитин, глядя на физические страдания Лунина.
Преодолели короткое расстояние почти за двадцать минут.
За четырёхэтажкой раскинулось деревянное, потемневшее от времени и дождей продолговатое здание в окружении старых ветвистых тополей, серо-зелёных от пыли. Тёмное здание ничем не отличалось от обычных старых строений, которые сохранились в Фансово от советской эпохи. Лишь крест на покатой крыше указывал на культовое здание, издалека блестя от солнечных лучей и напоминая о невинной жертве Христа ради грешного человечества. Никитин снова вспомнил часовню из беззаботного детства.
- Литургия здесь в девять начинается, – будто извиняясь за свою болезненную нерасторопность, сказал Лунин, когда вместе с коллегой приблизился к железной входной двери Божьего дома. – У нас ещё минут десять в запасе. Успеем записки подать, свечки поставить.
Зайдя в молитвенный дом, Никитин остановился в изумлении: никого, только желтоватый отблеск тонкого пламени свечей на потемневших красках икон, строгие лики святых, ожидающие тёплых, сердечных молитв пришедших за помощью Божьих чад. Пётр Петрович, словно моргнув, как в сказке, перенёсся в уютную часовню своего детства: то же совмещение притвора и четверика, такие же цветные домотканые половики на дощатом полу, тот же сладковатый воздух, та же мягкая тишина вокруг старых икон, окутанных полутенью.
- Проходите сюда, – раздался жизнерадостный женский голос, вернувший Петра Петровича в реальность.
Справа от входной двери, в маленькой свечной лавке, скромно приткнувшейся одной стороной к стене, стояла женщина среднего роста, непримечательной внешности, но с цепким взглядом карих глаз.
- Проходите, – повторила она.
Перекрестившись на алтарь, два учителя подошли к стойке, на которой лежали предметы церковного обихода, густо-жёлтые свечи разной толщины, а рядом с ними находились серые листки бумаги с указанием размера пожертвования.
- Какие свечи лучше взять, потолще, подороже? – спросил Лунин у церковнослужительницы.
- Наш батюшка говорит, что благодать Божья от количества парафина и воска не зависит, – быстро проговорила Валентина Дмитриевна. – Если горит в вас огонь веры, то и маленькой свечи достаточно, чтобы дошёл этот огонь до Господа. Можете поставить всего две свечи: за живых и усопших. Но только молитесь от чистого сердца, чтоб душа с Богом говорила, – посоветовала работница молитвенного дома.
- А зачем же тогда люди ставят по десять свечей? – возмутился Лунин кощунственному ответу, неприличному, по его мнению, для христианки.
Церковнослужительница слегка покачала головой:
- Потому что не знают многого. Поставят охапку свечей и уходят домой. Думают, что святые будут перед Богом молиться за них, пока свечи горят. Но Бог на такие свечки не отвечает, хоть тридцать штук поставьте.
- Это всё они поставили? – Никитин указал рукой на горящие возле икон свечи.
- Не только, – ответила Валентина Дмитриевна. – Я ставлю свечи перед литургией по указанию отца Иоанна.
- Дайте мне две свечи по пять рублей, – сделал заказ Алексей Лунин и подал свечнице деньги.
- Возьмите сами, – предложила она.
- Самому можно?
- Конечно. У нас всё на доверии.
Когда подошла очередь Никитина, он купил три свечи и заказал записку для поминовения родных, написав имена отца, матери и бабушки.
  - «За здравие» обеденку будете заказывать? Сегодня праздник целителя Пантелеимона, – подсказала Валентина Дмитриевна.
- Надо. – И Пётр Петрович записал в листок «за здравие» себя, Раису и тётю Дашу.
- И мне надо «за здравие», – встрепенулся Лунин. – Записку для поминовения умерших тоже.
- Скажите, как молиться, чтобы душа с Богом говорила? – воодушевился Никитин, держа в руке свечи.
- Не отвлекайтесь на посторонние мысли. Для этого всю литургию читайте про себя Иисусову молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Или просто: «Господи, помилуй».
- И всё?
- Разве этого мало? – улыбнулась Валентина Дмитриевна. – Молитва – это дыхание души. А уж Иисусова молитва особенная, – душевно беседовала женщина с новыми прихожанами.
Скрипнув, широко открылась дверь. Никитин обернулся. В Божий дом почти вбежали две женщины. Обе не выглядели провинциалками: в длинных, по щиколотку, платьях, белых головных накидках, спадающих на плечи. Местных Валентина Дмитриевна сразу узнавала по обычной внешности, без особости.
Одна из вошедших женщин была молодой, чуть за тридцать. Такой же воздушно-лёгкой, как и в первое посещение Фансовской церковки (Валентина Дмитриевна запомнила эту женщину). Другая – постарше, лет сорока-сорока пяти, с гордой осанкой, гладким и блестящим, как мелованная бумага, лицом, густо накрашенными ресницами.
Женщины, не перекрестившись, будто вошли в магазин, тут же направились к свечной лавке.
- Здравствуйте, двадцать пять свечей, пожалуйста, молебен и панихиду, – на одном дыхании произнесла молодая женщина и протянула новенькую, лощёную купюру в тысячу рублей.
- Свечи какие? – добродушно спросила работница церкви.
- Самые большие.
- По двадцать рублей?
- А я разве ещё какие-то просила? – дерзко ответила приезжая.
- Исправлюсь, матушка, – спокойно отозвалась Валентина Дмитриевна. Она трижды произнесла про себя «Господи, помилуй».
Пётр Петрович не успел далеко отойти от свечной лавки, помогая сесть на скамью уставшему от ходьбы Лунину. Никитин снова посмотрел на женщин. Его сразила красота молодой. Статная смуглянка, с глубоко посаженными глазами, что придавало взгляду особую выразительность, словно сошла с картины живописца девятнадцатого века. 
Стоявшая рядом вторая женщина иронично улыбнулась, а опекаемая Богом свечница, проворно отсчитывая нужное количество свечей, старалась сохранять душевное равновесие. По наказу отца Иоанна, она не должна ни с кем вступать в споры, на все упрёки прихожан обязана молчать – смиряться, а ругаться – Боже упаси!
- Двадцать пять, – аккуратно положила Валентина Дмитриевна церковный товар перед взыскательной захожанкой и предупредила: – Сегодня можно только обеденку подать, а панихида – по пятницам.
- Что будем делать, Лиля? – Гримаса недовольства исказила красивое лицо Юли.
Лиля пристально глядела на смиренную церковнослужительницу и думала: «Эта тётка – фарисейка. Может, её спровоцировать, чтобы она показала себя, кто есть на самом деле? А то молчит, праведницей притворяется». Но решила не проверять «фарисейку» (всё-таки в какую-никакую церковь пришла!) и процедила сквозь зубы:
- Юль, в другом храме подадим.
- Вместо панихиды можно записочку о поминовении подать. Это лучше, чем ничего, – из добрых побуждений посоветовала Валентина Дмитриевна.
- Сейчас напишу две записки, – Юля передвинулась немного вправо, где лежали нарезанные листки бумаги и ручка.
Лиля неохотно шагнула на место приятельницы.
Неожиданно рядом с Лилей возникла седая низенькая старушка и пропищала фальцетом:
- Валечка, мне три свечки без сдачи. Спешу, проспала сегодня, – положила деньги на стойку, взяла купленные свечи и тут же устремилась к иконе праздника.
Это взбесило Лилю. Она повернулась к Юле и со злостью проговорила:
- Один быдляк. Мне всё не нравится в этом склепе. Я ухожу.
Раздался возглас священника, известивший прихожан о начале литургии:
- Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веко-о-в.
Как радостен был этот краткий, но содержательный возглас для Алексея Лунина. В нескольких словах – вся соль существования больного человека. Его губы зашевелились, в глазах появились слёзы восторга и душевных страданий одновременно.
Две приятельницы остались глухи к призыву священника и продолжили разговаривать.
- А как насчёт совета, – о чём-то напомнила Юля возмущённой спутнице.
- Не нужен мне никакой совет, – гордо произнесла та.
- Ты как хочешь, а я здесь останусь, – твёрдо сказала Юля.
- Твоё право, – недовольно ответила Лиля. – Я к своему священнику подойду, когда домой приеду, – и побежала к выходу.
«По человеческой немощи, – подумала церковная работница, – мы и слова удержать за зубами не можем. А уж мысли… Господи, спаси и помилуй! – перекрестилась она. – За слова и мысли Господь спросит с нас».
С испорченным настроением и чувством вины перед приятельницей Юля прошла в четверик. Справа молились двое мужчин, слева – старая низенькая женщина.
Лунин молился истово, с поясными поклонами. Земных поклонов он положить не мог. Никитин никогда бы не подумал, что учитель музыки, не думавший раньше о Боге, может быть настолько усердным верующим. Но в тяжёлое время жизни, когда человек ниоткуда не видит помощи и уже думает о приближающейся смерти, только рядом с Господом чувствует душевный покой и надеется на выздоровление.
Во время литургии свечи пылали особенно ярко, словно горячие молитвы священника и прихожан усиливали их горение. 
В важные моменты службы приходила и Валентина Дмитриевна, крестилась, клала поклоны, падала на колени. Когда видела подошедших к стойке новых прихожан, уходила. К концу праздничного богослужения в церковке стояли на молитве двенадцать человек. 
После службы отец Иоанн вышел на амвон и обратился ко всем с проповедью.
- Братья и сёстры. Со слов Евангелия от Иоанна «сие заповедаю Вам: да любите друг друга» началось сегодняшнее евангельское чтение, – громко начал иерей. – Эти слова напрямую относятся к святому великомученику и целителю Пантелеимону. В Русской Православной Церкви почитание этого святого началось уже в XII веке. Он был бессребреником. В древности бессребрениками называли врачей, лечивших людей безвозмездно, то есть бесплатно, без всякой выгоды для себя, а порой даже в ущерб себе. – Отец Иоанн перевёл дыхание. Прихожане, став ближе к амвону, ждали его назидательного священнического слова. – Не только в наше время, но и тогда, семнадцать веков назад, подобное служение людям считалось подвигом, потому что далеко не каждый способен на такое движение души. Среди живых существ способен сознательно делать добро лишь человек. Это великая способность, которую мы унаследовали от Бога.– Сжимая в руках напрестольный крест, отец Иоанн наставлял: – Пусть каждый верующий во Христа спросит себя: «Способен ли я без выгоды делать добро?» Этот вопрос нужен для того, чтобы человек всё сам понял о себе: близок ли он ко Творцу. Только тот, кто не ждёт от другого за доброе дело даже благодарности, может называться сыном Божьим. Вот таким сыном Божьим был целитель Пантелеимон.
Церковку невидимо наполнила умиротворяющая тишина, которая ласкала душу каждого прихожанина. Священник заговорил мягче:
- Он родился в Малой Азии, в городе Никомидия в 275 году. Его отец был знатным язычником и, как тогда было принято, хотел видеть сына мужественным и бесстрашным воином. По этой причине и назвал сына Пантолеоном, что значит «по всему лев». Но мать, тайная христианка, успела до своей ранней смерти заронить в душу маленького сына искру Божественной любви. Отец дал Пантолеону хорошее образование в языческой школе, но из мягкого сына не смог воспитать воина. И тогда решил обучать его медицинскому искусству у знаменитого врача Евфросина. – Отец Иоанн приподнял руку, обратив ладонь к прихожанам: – Представьте: прекрасная карьера и благополучная жизнь открывались перед умным и знатным юношей. Сам император Максимиан обратил внимание на молодого человека, желая оставить его придворным врачом. Но Провидению было угодно сделать Пантолеона сосудом Божьим. На жизненном пути юноши встретились христианские священники, тайно проживавшие в Никомидии. Их восторженные проповеди о Христе не оставили юношу равнодушным, тем более что искра Божественной любви уже была в его сердце. Он крестился, получив другое имя – Пантелеимон, что значит «всемилостивый». С того дня стал использовать свой талант врача не для наживы, а для помощи нищим, бесправным людям в обществе и узникам в темницах. «Вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир», – сказал Спаситель ученикам. Так произошло и с Пантелеимоном, потому что он перестал дружить с миром. Завистливые лекари отправили донос властям на врача от Бога, и талантливый бессребреник был арестован.
Иерей замолчал, опустил голову. Когда он снова поднял глаза, Никитин ахнул: настоящая теплота струилась из глаз священника. Как будто ожил сохранившийся в детской памяти учителя святой образ Николая Чудотворца.
Отец Иоанн продолжил говорить тихо, всё более усиливая голос:
- Состоялся суд, который обрёк юношу на пытки, чтобы сломить волю и заставить публично отречься от Христа. Много мучительных пыток придумали палачи для Пантелеимона, чтобы сделать его страдания невыносимыми, но пламенная вера помогла ему всё выдержать и не отказаться от Спасителя. Даже палачи прониклись уважением к страдальцу. Видя чудеса во время пыток и казни целителя, многие люди уверовали в Иисуса Христа.
Священник снова сделал паузу, оглядел прихожан: они стояли не двигаясь, словно поражённые откровением свыше.
- В 305 году Пантелеимон принял мученическую кончину: ему отсекли голову. Святой был провозглашён великомучеником за нечеловеческие муки при публичном исповедании веры во Христа. По всему христианскому миру частичками разошлись честные мощи целителя. Особенно много их на Святой Горе Афон. – Отец Иоанн потоптался на месте. Он мог бы ещё долго говорить о славном целителе, но решил не затягивать проповедь и закончить её важными для паствы словами. – Братья и сёстры. В наше время нет гонений за веру, но, чтобы во всём быть христианином, тоже нужна немалая сила духа, ведь мир всё глубже опускается в бездну материализма. Будем же стремиться хоть в малом подражать великомученику Пантелеимону, молясь не только о себе, но и о ближних. Тот, кто, вопреки своим интересам, выручает слабых, прощает ненавистников и завистников, тот может считаться образом Божьим, потому что так действует Бог. От человека после его смерти на Земле останется только то, что он сделал для других не из расчёта, а бескорыстно, что исходило из глубины его души. Всё остальное – от инстинктов и жизненной необходимости. Уподобьтесь Творцу, который есть бескорыстная и безграничная Любовь.
После выполненного долга перед Господом и паствой хорошо стало на душе иерея, и священник легко вздохнул.
- У каждого из нас есть болезни телесные и душевные. Будем же с верой и упованием обращаться к молитвенной помощи всех святых. Поздравляю вас с праздником, – иерей улыбнулся и немного склонил голову. Прихожане ответили радостными улыбками, а старые женщины поклонились. – Желаю, чтобы помощь святого целителя укрепляла каждого, кто с верой прибегает к нему. Храни вас Господь, – перекрестил священник немногочисленную паству и подал крест для целования.
Прихожане быстро разошлись. Лунин, прислонившись к свечной лавке, ждал, когда выйдет из алтаря отец Иоанн. Учитель музыки разглядывал лежащие на стойке коробочки с ладаном, флакончики с освящёнными ароматическими маслами, пачки с кадильным углём, наборы подарочных свечей. Никитин всматривался в иконки. Все они разные: бумажные, с росписью под эмаль, в стеклянных рамках, в основном оплечные и поясные, лишь святые Пётр и Феврония Муромские изображены в полный рост.
Увидев быстро идущего к выходу иерея, в епитрахили, с полным полиэтиленовым пакетом в руке, Алексей Лунин немного подтянулся. Вспомнил, как его учили здороваться со священником, и сложил крестообразно ладони:
- Благословите, отец Иоанн.
- Бог благословен. – На ходу осенил Евтеев прихожанина крестным знамением благословляющей руки и устремился дальше.
Лунин крикнул вдогонку:
- Батюшка, я вас ждал.
Евтеев остановился и резко повернулся к прихожанину:
- Что вы хотели? – спросил мягко. – Я спешу на требы.
Учитель музыки проковылял к настоятелю церковки.
- Я хотел спросить вас о важных вещах, – сказал он громко, а затем вполголоса начал что-то объяснять священнику, стоя спиной к пришедшему с ним коллеге.
Никитин, постояв минуты две, вышел из молитвенного дома. Ему было неприятно осознавать, что он стесняет другого учителя, который старается обсудить с духовным лицом необходимые вопросы.
Солнце играло на земле с тенью качающихся от ветра тополиных ветвей. Но Петра Петровича это не забавляло. Он думал над словами священника, которые услышал, когда открывал дверь на улицу: «Молитва – в человеческом сердце, а не в стоянии перед иконами и чтении молитвослова». Это была ещё одна маленькая истина, открытая Никитину Господом.

Придя домой из церковки, Никитин ликовал: весь его сегодняшний день будет освящён Духом Истины.
Занимаясь домашними делами, учитель думал о смысле проповеди, услышанной в Божьем доме: «Экклезиаст наставляет нас: „Время молчать, и время говорить“. Если попирается евангельская истина о Любви, если чёрное выдаётся за белое, то наступает время говорить».
Перед глазами Никитина мелькал иногда образ Юли, очень красивой молодой женщины. Сердце учащённо билось, словно хотело вырваться из тисков благоразумности. «Зачем о ней думать? Всё равно никогда не встретимся. Она не куревчанка. Да и разница в возрасте немалая», – принуждал затихнуть своё сердце немолодой учитель.
Как только Никитин сел обедать, раздался телефонный звонок. Увидев на дисплее знакомое имя, учитель схватил телефон.
- Привет, Слава. Как я рад тебе!
- Доброго дня, Пётр. Как здоровье, дела? – прогудел в трубку Славик Малеев.   
- Здоровье, как всегда. Купил Библию, читаю, открываю новый мир, – похвалился Никитин. – Сегодня был на литургии.
- В соборе?
- Нет. Ездил с коллегой в поселковый храм, вернее, молитвенный дом. Служба отличная была.
- Поздравляю. А я надумал воспользоваться твоим приглашением и погостить у тебя. Не помешаю? – нерешительно спросил шилкинский приятель.
Никитин обрадовался:
- Обязательно приезжай! Осветишь собой бобыльскую квартиру.
- Скоро отпуск закончится. Я на три дня, не больше. Когда лучше приехать?
- Через день. Я немного подготовлюсь. Удобно?
- Договорились. – Славик назвал время прибытия междугороднего автобуса и просил встретить его на автовокзале.
Пётр Петрович был на седьмом небе от счастья: «Какой прекрасный день! Это Господь дарит мне радость».


Светлана Грачёва
2024 год
Воскресенск