Новогодний утренник повышенной опасности

В детстве Новый год у меня ассоциировался с мандаринами, подарками, ёлкой, «Иронией судьбы» на фоне и ощущением, что Дед Мороз лично знает, что ты весь год был хорошим мальчиком.
Потом я стал артистом.
И Новый год превратился в обычный рабочий день. Точнее, в рабочую ночь, после которой тебя утром отправляют развлекать детей, которые бодры, свежи и готовы поверить в чудо.
А ты готов поверить только в холодное пиво, и немедленное закрытие всех театров страны.
Это история про одно такое первое января.
Ночью мы работали на новогодней вечеринке. Я не буду врать, что после неё я приехал домой, выпил кефир и лёг спать с молитвой на уст ах. Во мне болталась примерно половина бутылки коньяка, и организм уже начинал задавать мне вопросы, на которые я не хотел отвечать.
Утром — два представления подряд.
Сначала детский спектакль по мотивам сказок Дядюшки Римуса. Потом новогодний утренник.
В спектакле я играл Братца Лиса. Моя партнёрша — Братца Кролика.
По сюжету мы были чем-то вроде ковбоев на Диком Западе. То есть на нас были джинсы, жилетки, шляпы, а к джинсам сзади были пришиты хвосты. И выезжали мы на сцену на деревянных лошадках с палками.
Выглядело это так, будто два сотрудника мясокомбината после корпоративного загула решили ограбить детский сад, но по дороге перепутали дверь и попали в сказку.
Оба мы были в состоянии: «Дайте холодного пива, и никто не пострадает».
Начинается спектакль.
Звучит музыка. Свет. Мы героически выезжаем на сцену, подпрыгивая на этих палках, как два больных кенгуру.
В центре сцены встречаемся.
Я смотрю на партнёршу — и понимаю, что дело плохо. У неё лицо меняло цвет с белого на зелёный и обратно с такой скоростью, будто внутри неё работал неисправный светофор.
Я подъехал к ней, собрал остатки актёрского достоинства и произнёс свою реплику. Начал басом, а закончил где-то в районе фальцета умирающего кота:
— Доброе утро, Братец Кролик!
Она посмотрела на меня мутным взглядом и ответила голосом чревовещателя, которому на грудь положили мешок картошки:
— Доброе утро, Братец Лис…
— Как поживаешь? — продолжил я по сценарию.
По сценарию она должна была начать длинный монолог: рассказать о дороге, погоде, лошадях, ещё о чём-то важном для развития сюжета.
Но она посмотрела куда-то сквозь меня, в ту часть Вселенной, где нет похмелья, детей и ковбойских хвостов, и сказала:
— Дела. Дела.
После чего развернулась, вскочила на палку-лошадь и ускакала за кулисы.
Вместе с ней ускакало примерно девяносто процентов сцены.
Я секунду стоял, пытаясь понять: это творческое решение или инсульт у драматургии?
Потом поехал следом.
На сцену выбежали другие актёры. Началась следующая сцена. Видимо, Братец Кролик ушёл решать свои дела, а Братец Лис отправился в налоговую.
За кулисами из туалета доносились протяжные стоны, страдания и слова, которые моя партнёрша обычно не употребляла даже в пробках.
— А-а-а-а… Господи…
Пауза.
— Какого хера лысого я вчера бухала?!
Я хотел ответить, что это философский вопрос и человечество ищет на него ответ уже тысячи лет, но в этот момент мне самому стало подозрительно плохо.
Первый спектакль мы кое-как доиграли. Дети, к счастью, ничего не заметили. Они решили, что Братец Кролик просто очень глубоко вошёл в образ травоядного животного, которого преследует лиса.
А потом началось самое интересное.
Появился наш режиссёр Миша.
Он же Дед Мороз.
Он был трезвый.
Выбритый.
Гладкий.
Пах парфюмом.
Смотрел на нас ясными глазами человека, который ночью пил минеральную воду, лёг спать в одиннадцать и проснулся в семь утра, чтобы сделать зарядку.
Мы его тихо возненавидели.
Моя партнёрша переоделась в Снегурочку. Я — в Бармалея.
На мне были рваные джинсы, тельняшка, бандана и спортивная рапира. Выглядел я не как сказочный злодей, а как пират, которого выгнали даже с рынка за плохое поведение.
По сюжету Бармалей похищает Снегурочку, потом с ним сражаются Снеговики, после чего он осознаёт свои ошибки, становится добрым и, вероятно, открывает фирму по продаже детских шариков.
Но в тот день сценарий решил умереть раньше всех.
Я вылетаю на сцену, машу рапирой, пытаюсь грозно рычать.
Говорить нормально я уже не мог.
Получалось что-то между боевым кличем пирата и звуком стиральной машины на отжиме.
Я схватил Снегурочку за руку.
Рядом оказался Миша-Дед Мороз. Он наклонился ко мне и шепнул:
— В гримёрке накрыл полянку. Подправь здоровье. И этой красотке тоже.
Он незаметно кивнул на Снегурочку.
Я посмотрел на Снегурочку.
Снегурочка посмотрела на меня.
Мы оба одновременно поняли, что ради спасения детского праздника придётся идти на жертвы.
И мы «улетели» за кулисы.
В гримёрке нас ждал настоящий королевский пир: холодное пиво, котлеты, хлеб, солёные огурцы и стол, который выглядел как последний оплот цивилизации после ядерной войны.
Через несколько минут мы уже были готовы вернуться в сказку.
Ну, почти.
Что дальше происходило на сцене, я знаю главным образом по видеозаписи.
Миша, оставшись один, ходил по сцене в образе Деда Мороза, но выглядел как бородатый бомж, который ищет бутылку, спрятанную в сугробе.
Он трагически заламывал руки:
— Где же Снегурочка? Куда она исчезла?
В этот момент на сцену выкатывают огромный «волшебный ларец».
На нём спит Баба-Яга.
В миру — Костя.
Костя всю ночь вёл шоу в каком-то кабаке и, видимо, решил, что ларец — это комната отдыха для уставшего человека.
Миша подошёл к нему и спросил:
— Яга, ты не знаешь, где Снегурочка?
Костя даже не открыл глаза.
Он просто вдохнул, подумал о жизни и выдал в микрофон:
— Суки… Вы, ****ь, дадите поспать?! Я всю ночь в долбаном кабаке шоу вёл! У вас вообще совесть есть?!
И только в конце монолога он понял две вещи.
Во-первых, он на сцене.
Во-вторых, у него включён микрофон-гарнитура.
Весь зал всё слышал.
В первом ряду одна мама медленно закрыла ребёнку уши.
Ребёнок, судя по выражению лица, впервые понял, что бабушкины сказки сильно отличаются от театральной жизни.
Но этого было мало.
На сцену в обнимку, на бровях и с включёнными микрофонами вышли Кащей — в миру Саня — и Леший, в миру Макс.
Оба были настолько уверены в себе, будто только что подписали контракт на «Евровидение».
Они шли через сцену и во весь голос пели:
— На войне как на войне-е-е…
Причём именно в тот момент, когда дети должны были верить в чудо, а не в то, что лесная нечисть вернулась с рок-фестиваля.
Один певец потом объяснил:
— Мы просто зашли не в ту дверь.
Да, конечно.
В театре вообще часто так бывает: идёшь в туалет, а выходишь на сцену в костюме Кащея, поёшь «Агату Кристи» и травмируешь психику детей.
Наконец к нам в гримёрку прислали гонца.
Пришёл Снеговик.
Стоит в дверях, весь белый, круглый, уставший и говорит:
— Ребята… Там надо спасать.
Я посмотрел на Снегурочку.
Снегурочка посмотрела на меня.
Мы молча допили то, что было в стаканах, и пошли спасать детство.
По дороге я написал звуковику сообщение:
«Включай музыку битвы. Срочно. У нас тут конец света, но по сценарию».
Потом я вышел, вернул Снегурочку, подрался со Снеговиками, неожиданно стал добрым, все спели финальную песню, и утренник каким-то чудом закончился.
Дети радостно хлопали.
Родители улыбались.
Никто, кроме нас, не понимал, что только что стал свидетелем спектакля, который можно было назвать:
«Дед Мороз против похмелья: Последняя битва».
Мы потом долго обсуждали этот утренник.
Спорили, кто был хуже: спящая Баба-Яга, поющие Кащей с Лешим или Бармалей, который внезапно исчез со Снегурочкой и вернулся подозрительно счастливым.
И с тех пор я хочу обратиться ко всем родителям страны.
Дорогие родители!
Мы, артисты, очень вас просим.
Не водите детей на спектакли первого января.
Артисты тоже люди.
Просто первого января мы иногда выглядим как люди только с очень большого расстояния.