Вспомнить

Это был второй вторник после Пасхи Господней — Радоница, день особого поминовения усопших, тех, кто уже покинул мир, но оставался в сердцах и памяти. Корнями Радоница уходит в языческие времена, когда отмечался Новый день. В эту дату, по поверью, стирались границы между миром живых и миром мертвых. День этот настолько врезался в сознание людей, что не остался без внимания даже в то время, когда в стране правил воинствующий атеизм. Правда, тогда он не был вторым днем после Пасхи. Это был, конечно, выходной день, то есть воскресенье.

***
Задачи выполнения производственных планов тогда были важнее всех остальных задач человеческой жизни, но те времена миновали, и теперь большинство людей именно во вторник исполняли поминальный долг. В этот день нельзя было отказать в помощи нуждающимся, и потому возле кладбищенских тропок сидели в одиночестве или кучками попрошайки. Но в этот день они были не столько попрошайками, сколько «христарадинами», ибо не отсохнет рука просящего, да и не оскудеет рука дающего.
 
Но профессионалы этого дела руку не протягивали и ничего не шептали. Они чаще всего настырно гремели кружками, а не уделивших им внимание, впрочем, как и уделивших, провожали презрительным взглядом. И все это презрение было
и атеистическим, и религиозным одновременно. И это тоже очень традиционно.
 
Наша же компания вопреки церковным рекомендациям, тащила на кладбище и жратву, и водку, так как была убеждена, что именно в этот вторник усопшие ждут трапезу. И так делало подавляющее большинство, были даже те, кто, случалось, подпевали и пританцовывали в поминальном экстазе. В тот вторник мы, также нагруженные яствами, тащились к местам, где, нам казалось, нас ждали. И тут на маленькой площадке, где торговали и живыми, и искусственными гвоздиками (хочу заметить, что вторые были ярче и даже естественнее), меня кто-то придержал за полу плаща.

На земле сидел человек. Кажется, это была женщина, с лицом, изрытым морщинами, теми, что появляются от постоянного употребления горячительных напитков. При этом она была с ярко накрашенными губами и с взлохмаченными как у лесной кикиморы волосами.
 
Глаза этой чаровницы, давно не мытые, были с трудом различимы, и не имели ни цвета, ни выражения. Все напоминало какую-то жуткую карикатуру. Ко всему еще она что-то жамкала беззубым ртом, но я понял, что она со мной поздоровалась. Что было дальше, я не разобрал, потом был вопрос:

— Не узнал что ли?

Все это сопровождалось шипением, похожим на хихиканье. И она выдохнула:

— Я — Ремембер.

Но я ничего не понял, кроме того, что в переводе это слово обозначает «вспомнить». Я двинулся дальше, а то, что назвалось Ремембер, осталось греметь кружкой со своими печалями. Я и думать о ней забыл, да и на обратном пути с ней встретиться не мог, ведь попрошайки уходили рано, оставляя после себя кучи мусора.

Откушали мы в тот вторник как нужно, водочку с рыбой и салом, вприкуску с луком. И тут, уже под занавес я вспомнил, кто такая Ремембер, и все, что связано с этими воспоминаниями, попытаюсь рассказать.

***
Студенческая дружба — дело не сложное, но увлекательное, к тому же оно не бывает скучным и тягостным. На происходящие вокруг события мы чаще всего смотрели одинаково, но и поспорить было о чем. Даже если каждый оставался при своем мнении, мы умели находить нужные слова и интонации. Одним из предметов дискуссий было, конечно, современное кино, которое, как горный обвал, обрушилось на наши трепетные души, воспитанные в коллективном сосуществовании, и это, конечно, наше собственное кино: «Брат», «Такси-блюз», «Утомленные солнцем» и даже «Ширли-мырли». Все это для нас было волнительным, хотя и не бесспорным. В то же время с Запада к нам забрасывали кинематографические бомбы, такие как «Криминальное чтиво» и, конечно же, «Основной инстинкт». Вот с этого культового эротического триллера и сплелся узел, затянувшийся в драму.

У нас сложилась своя, хоть и небольшая, но крепкая компания, и в ней был парень, который ото всех, безо всякого преувеличения, отличался. Он в свои девятнадцать лет был мастером СССР по прыжкам с вышки в воду. Особо значимо это было для меня, человека, которому все, что выше второго этажа, казалось опасным и враждебным горизонтом, а то, что он прыгал из поднебесья, мне казалось сверхспособностью. В нашем вузе не было такого спорта, и он не имел преференций, а на физкультуре вместе со всеми прыгал в длину, выполняя нормы ГТО. Он отличался не только статью, но и умением держаться, да всегда свой пояс на плаще не продевал в пряжку, а просто завязывал узлом. А еще он кое-как бренчал на семиструнке, и при этом пел одну и ту же песню на слова Вертинского:

— Черная роза — эмблема печали.

После этого он всегда убедительно рассказывал, что черные розы на самом деле существуют в природе, их просто плохо искали. Мы его по-свойски звали Генчиком. Так вот, он безумно влюбился в образ, который, рискуя репутацией, в «Основном инстинкте» сыграла Шерон Стоун. В ту самую обворожительную писательницу Кэтрин Трамелл, которая обладала удивительной способностью манипулировать всеми вокруг. Если бы Генчик умел так примитивно выражаться, то он наверняка бы сказал:

— Вот это баба, вот это жизнь!

Но он был из тех, кто даже подумать так не мог. В последнее время он стал совсем неэмоциональным и понурым. Мы пытались лечить его как умели: уговаривали и даже стыдили за чувства непонятно к кому и к чему. Но это мало помогало. И вот тогда Вовчик, его самый близкий кореш, подсказал, что существует реальная барышня, один в один Шерон Стоун и с характером как у вампирши. И случилось, что они встретились взглядами на какой-то вечеринке. Она пришла в какой-то майке с надписью «remember», такой ее все и запомнили. И тогда началось что-то похоже на исполнение законов марксисткой диалектики, то есть отрицание отрицания. Но, возможно, и такой любовь бывает, кто знает?

***
Я, если честно, всего-то раз ее увидел с доступного для оценки расстояния. Это было солнечным днем 1 мая. Все политические демарши остались в недавнем уже прошлом, но у народа никуда не делось праздничное настроение, пришедшее с долгожданной весной. Тогда мы компанией сидели на открытой веранде кафе в городском парке. Пруд зеркалом воды бликовал на солнышке. По нему, растопырив лапки, скользили водомерки, а вслед им прыгали мелкие рыбешки. Жизнь вокруг искрилась и дышала первыми запахами зацветающей черемухи. Мы сегодня были без Генчика: он где-то в Спортивной гавани прыгал в совершенно холодную воду как участник праздника спорта и здоровья. Похоже, ему эту обязанность вменили вместе со статусом мастера спорта. А вот мы ели мороженое и размышляли, как нам сегодня свой вечер обустроить. Но даже в мыслях скудные финансовые возможности мешали развернуться. От стоянки вниз спускалась парочка. Вовчик меня локтем пихнул в бок и холодными губами прошептал на ухо:

— Смотри, это Ремембер!

С такого расстояния было видно, что он ее не без оснований называл похожей на Шерон Стоун: если не копия, то типаж точно тот самый.

В первую очередь это проявлялось в блистательной экстравагантности. Кому-то, чтобы достичь этого состояния, нужен фрак, кому-то кабриолет или, по крайней мере, новая стрижка или шляпка бренда SILOQIN. Ей же хватило высоких каблуков, мини-юбки и подиумной походки. Еще на ней был то ли плащ, то ли накидка без рукавов.

Это одеяние было совершенно прозрачным и струилось до самой земли. Все это убранство дополнялось красными браслетами на обеих руках, в тон коралловым бусам и ярко накрашенным губам. И конечно важным штрихом было нечто в правой руке — это была не трость для себя, а, похоже, указка для других. Она ее держала так, что могла любому указать на его место в жизни. То, вероятно, была новинка из города Парижа.

Когда они подошли ближе, я еще больше убедился в ее сходстве с загадочной писательницей из культового триллера, которая была мастером манипулирования мужчинами. Ремембер тоже была блондинка с легкой рыжиной. Она была красивой и явно знала, как себя правильно показать. Вот так она выглядела — новая любовь нашего товарища. Он нашел что-то для себя сокровенное в том триллере и сейчас пытался реализовать это в новой жизни.

Ему явно не хватило темперамента в той милой одиннадцатикласснице Машеньке, которую он без всякого сожаления оттолкнул от себя, зацепившись за выдуманный образ. Это была та самая Машенька, которая с первого класса стала заниматься художественной гимнастикой и к выпускному тоже стала мастером спорта. Та самая девушка из бедной семьи, которая на девятнадцать лет Генчику подарила самое дорогое, что у нее было — гимнастическую скакалку фирмы Sasaki. Это она, красная от чувств, тогда сказала:

— Как, Геночка, поскачешь, так и полетишь!

Какое-то время он носил этот подарок под рубашкой, обмотав себя по талии. Во мне вся эта ситуация озвучивалась самыми мрачными народными поговорками, вроде «Любовь зла — полюбишь и козла». А любовь эта, к слову, у Генчика продолжалась, наверное, месяц. Так вот откуда с ней рядом этот возрастной пижон? Явно ж не одноклассник, и совсем не херувим. Этот спутник был очень кучерявым и заросшим, тоже претендовал на элегантность, в первую очередь, лакированными ботинками, которые ярко бликовали на солнце, и повязанным на шее голубым шелковым платком.

После того как они уселись недалеко за столик, стало окончательно понятно, что эта дама лет так на семь-восемь старше Генчика. Не знаю почему, но меня это удручало. Опять же, по слухам, она была единственным ребенком у своих авторитетных родителей и студенткой журфака, вечно находящейся в «академках». Ее спутник все время призывно сексуально закидывал свою гриву, при этом блестел перстнем на безымянном пальце, а она курила, и как-то не по-женски громко хихикала. А Вовчик продолжал мне сплетничать на ухо, что вроде как этот пижон был любовником мамы Ремембер, но та его отбила, и сейчас водит его за собой, как козла на веревочке. От всего этого уже мне захотелось завыть:

— Вот это баба, вот это жизнь!

***
Мы все же, взвесив свои возможности, решились на пиво, и оно было, конечно же, в счет обеда. Пиво было теплое, но мы с присущим молодости азартом лакали его прямо из бутылок. Ремембер вдруг встала во весь свой выше среднего рост и по деревянному настилу пошла к воде, опять же — словно по подиуму. Она бережком, бережком дошла до камня, и вроде как присела на него, подставив солнышку коленки. А у меня ни с того, ни с сего совсем разыгралась фантазия, и вдруг привиделись наши барачные интерьеры. В те годы активно тиражировали русских художников, в стремлении, чтобы все было на уровне, в том числе и в эстетике.

Картины вешали на стены, и мы ими любовались по мере спроса на прекрасное. Хорошо запомнил «Трех богатырей» В. Васнецова и его же кисти «Аленушку», которая предавалась раздумьям, сидя на камешке у озера. Так вот, Ремембер на камушке чудным образом пробудила эти воспоминания. Вот только эта псевдо-Аленушка с белой головой на фоне зеленых водных трав в моей фантазии определялась цветком из отряда зонтичных, а именно цикутой, которая распространена везде, где есть пресные водоемы. Так вот, это одно из самых ядовитых водных растений в мире. Она вызывает судороги, и на их фоне возможна остановка дыхания и сердца. А летучие вещества, выделяемые ей в воздух, образуют ядовитое облако, что неоднократно приводило к смертельным отравлениям, в том числе и массовым. Хотя со стороны цикута казалась очень даже съедобной и вкусной.
 
Тут окончательно и укрепилось мнение, что Генчика надо спасать, ибо он, очарованный голливудской дивой и мастерством режиссера, завалился в какую-то другую реальность, из которой ему не выбраться. Пока она грела коленки, пижон в два глотка принял грамм сто коньяка, хотя явно был при руле. Поводок, на котором Ремембер его держала, был невидим, но явно существовал. А мы подпили пиво, чуть побрякали пустой тарой и все же решили, что вечером пойдем в общагу на дискотеку, посвященную творчеству Давида Тухманова, которого очень любили первокурсники, особенно перед сессией. Но до этого у нас еще было много времени, и мы отправились в Спортивную гавань подивиться на Генчика и тут же без слов между собой договорились, что Ремембер не видели.

***
Добрались быстро, но уже на подходе нас приманили запахи, что исходили от ящика, с которого бабуля продавала пирожки. Мы единогласно пришли к выводу, что мороженое и пиво — это не еда, еще раз разгрузили свой общий кошелек, купив большой пакет этих «куражей».

Генчика мы нашли на самом нижнем стеллаже зрительской трибуны. Он что-то бубнил себе под нос, возможно про ту самую черную розу — эмблему печали. От пирожков он отказался, сказав, что все, что будет в желудке, прилетит в воду раньше него. Это уже многократно подтверждалось. Мы не стали настаивать и все аккуратно доели. Пустой кулек аккуратно смяли и засунули под лавку. У него было еще два прыжка, его вызовут, объявив все регалии. Самым смешным было то, что обязательно кто-то из подвыпивших зрителей начинал раздеваться, чтобы сделать дубль. И тут уже милиция оказывалась поблизости. Еще они следили за площадью воды в секторе прыжка, ибо любой кусок газеты или стаканчик из-под мороженого могли стать смертельным камнем преткновения для прыгуна.

Впереди у него были большие соревнования, но Генчик не имел олимпийских амбиций, где максимальная высота прыжка была тоже 10 метров. Его мечтой был готовившийся чемпионат мира по хай-дайвингу, где надо было исполнить пять прыжков с 27-метровой высоты. Однажды он вообще проболтался, что ему нужно в клиф-дайвинг, то есть прыжки с естественных скал. И кумиром у него оказался норвежец, который с высоты 45-метров прыгнул в ледяную воду фьорда. Вот таким парнем был наш Генчик. На дискотеку он идти отказался, сказав, что его дама равнодушна к Тухманову, а с ее мнением он считается.

Тут у меня появилась изжога, то ли от сухомятки, то ли от осознания, что указка и поводок начали работать. Но только каких-либо рычагов воздействия на Генчика не существовало, и сейчас он стоял на площадке 10-метровой вышки, как статуя Аполлона, высеченная из мрамора великим Микеланджело. После прыжка к нему бежала пацанва, чтобы подать руку и помочь подняться на пирс, а за ними истерически бежали их мамы и бабушки со своим беспокойством, что те свалятся в воду, но и тут милиция была на месте.

***
Кто мог знать, что эта встреча и  разговор будут последними. Что он без всяких объяснений оттолкнет нас, а сам уйдет куда-то вбок. Прошел почти год, до нас доходили то ли слухи, то ли сплетни, что он живет где-то в частном доме на берегу моря, за чужой счет, на правах приживалы, полный смирения.

В то время, когда Ремембер спала с пижоном в голубом шелковом платочке, он был в обслуге, а затем пижон, наоборот, становился лакеем. Но если госпожа кого-то приглашала в гости, то они одновременно были в холуях. Это были камер-пажи, высочайшие особы с периодическим доступом к телу.

Уже ближе к весне появилась Машенька, вроде как похвастаться золотой школьной медалью, но на самом деле она пыталась что-то разузнать о нашем без вести пропавшем друге, при этом плакала и нас принуждала хором спеть «Черную розу». Но мы не велись, ибо это звучало уже как тризна. Мы надеялись, что наступит день, и он придет, как всегда сильный и гордый. В том триллере было полно всего, но только не любви, а он искал именно ее.

А нашел только лишь унизительную роль третьего плана. Ему хотелось в чужих похотях отыскать собственное счастье, а пришел к тому, что чужие желания стали для него важнее собственных ощущений. И вот, когда уже зацвела черемуха, и задышало лето, он последний раз шагнул с вышки, но только не долетел до воды, оставшись между небом и землей, ибо его шея была в петле, связанной из той Машиной скакалки бренда Sosaki. Именно так убивает цикута: сначала судороги, потом остановка дыхания и сердца. Это почти все, что мне удалось вспомнить почти сорок лет спустя, но для того, чтобы триллер состоялся, надо знать еще одну историю, похожую на сказку.

***
18 ноября 1978 года в небольшом государстве в Южной Америке таинственным образом погибли 913 человек, и это было самое массовое самоубийство XX века. Все жертвы были последователями секты «Храм народов», лидером которой был харизматичный Джим Джонс. Он и был настоящим монстром, и имел намерение со всеми своими последователями перебраться в СССР. Он проповедовал всеобщее равенство, как на небесах, так и на земле.

Это был новый социализм, и строить его он начал в самых непроходимых джунглях, в поселке, обнесенном колючей проволокой, но кому-то оттуда удалось бежать, и планы Джонса на тоталитарное подчинение были нарушены. В переезде в СССР ему отказали, хоть основы его учения идейно сочетались с марксистской доктриной.

И тогда он принял решение бежать на небеса. Массовое самоубийство — когда у каждого сначала были судороги, потом остановилось сердце.

Из 913 погибших было 300 детей, 30 из которых — младенцы.

Но одного ребенка миновала эта участь — годовалую девочку, предположительно дочь самого Джима. Он уже подготовил ее побег в СССР, где у него уже были свои последователи. В этой стране он планировал реализовать свои догмы. Девочку увезли на пароходе из расчета, что когда-то это зерно принесет свои плоды. У девочки не было ни возраста, ни имени, ни Родины, и в первом же советском порту ее обнаружили власти и сопроводили в детский дом. Оттуда ее через некоторое время забрала некая пара и удочерила. Это были адепты «Храма народов». Возможно, этой девочкой и была Ремембер, которая выросла на идеях секты и помешалась на желании подчинять людей своей воле.

***
На могильной плите нашего друга, принявшего смерть лютую, мастер вырезал черную розу — эмблему печали. Но вот только черных роз в природе так и не нашли. Возможно, действительно плохо ищут.