Глава 16

     Миновала ночь, настало утро, и Джильда была теперь замужем. Приближался час отплытия «Нарцисса». Джильда лихорадочно работала без остановки вплоть до полудня, так как не доверяла себе, боясь, что не выдержит искушения и побежит туда, где судно Филипа лежало в русле прилива. Она решила, что только в момент, назначенный для отплытия, выйдет она на берег; всё же из двери кухни она могла видеть широкий голубой простор воды и безоблачного неба; виден был и мыс на южном побережье - Нуармонт-Пойнт, который должен был обогнуть корабль её мужа, прежде чем исчезнуть из вида.
     День продолжался. Она накормила дедушку обедом, устроила его в большом кресле для послеполуденного сна и, закончив хлопотать, села у прялки.
     Старику нравилось дремать под жужжание прялки и пение внучки. Сегодня его глаза следовали за ней повсюду. Он не мог бы сказать, почему, но как-то вдруг он глубоко прочувствовал её присутствие – молодого, красивого, умного существа – в его доме.  Она нуждался в ней, но воспринимал её заботу как само собой разумеющуюся. Он всегда считал её самым чудесным ребёнком на свете, но сейчас, взяв в рассеянности щепотку табака из серебряной коробочки и забыв поднести её к своему носу, он, казалось, впервые увидал её такой, какой она была. Он машинально стряхнул воображаемую пыль со своего кафтана, рассуждая про себя:
     «Почему я до сих пор не замечал, что она уже взрослая девушка? Какие глаза, осанка, походка! Я и не замечал – старый нетопырь! – в какую красавицу она превратилась! Кажется, ещё вчера я рассказывал ей на ночь сказки. Франсуа де Мопра, - он покачал головой, -  ты постарел. Дай-ка вспомнить… Она родилась в тот день, когда я продал часы с голубой эмалью его высочеству герцогу де Мобан. Герцог как раз приложил часы к уху, когда пришли с сообщением о её рождении. «Прекрасно! – говорит тут герцог де Мобан. – Окажи мне честь, Де Мопра – в память о прежних днях во Франции – позволь дать имя крошке. Ты знавал мою жену, Де Мопра, - говорит он, - герцогиню Гвидабальдину – мы звали её просто Джильда. Уже десять лет как её нет, увы! Ты был на моей свадьбе, Де Мопра! Позволь мне назвать девочку, и я тебя отблагодарю, что скажешь?» «Герцог, - говорю я, - вы окажите честь моей внучке». «Тогда пусть её имя будет Гвидабальдина, наравне с другими её именами, а я не забуду о ней, не забуду, Де Мопра!» Хотелось бы мне знать, позабыл ли он о маленькой Гвидабальдине? На крестины он прислал ей золотой кубок. Помнит ли он ещё о ней? Такая разумная, такие ясные глаза, такая лёгкая и быстрая, такая милая! Ах, если б можно было всегда оставаться молодым! Когда её бабушка, моя жена, моя Джулия, была молода, она была так же красива – нет! ещё красивее, хотя и не такая высокая. Ах!»
     Он уже засыпал, когда его сознания достигли слова песенки, которую напевала Джильда:
Пряди, красавица, пряди!
Прилив высок, луна полна,
Тебя ждёт счастье впереди,
Лишь только нить успей спряди!
Не то утратишь всё сполна…
     «Никогда не предполагал, что она так расцветёт, - думал он сквозь сон, - почему…почему я заметил это только сейчас?»
     Он встрепенулся, стряхнул воображаемую пыль с кафтана, постукивая ногой по полу в такт прялке.
    «Я…я думаю, она скоро выйдет замуж. Я позабыл о том, что так будет. Но она должна хорошо выйти замуж, - да, очень хорошо…; она – крестница герцога де Мобан. Как крутится это колесо! Я, бывало, слушал, как поёт её мать – пряди, пряди…» 
     Он заснул.

     Джильда отложила прялку и вышла из дома. Пройдя по Рю-де-Саблон, она вышла на берег. Прилив стоял высоко. Настало время кораблю тронуться в путь. Она оделась сегодня тщательнее, чем обычно, чтобы понравиться ему, как если бы их ждала личная встреча. Она знала, что, хотя она сама не может видеть его с берега, он может ясно разглядеть её через телескоп.
    Она стояла и ждала на берегу. Время шло, но корабль всё ещё не поднимал якорь. Возможно ли, что «Нарцисс» останется? Она засмеялась от радости при этой мысли. Её глаза любовно скользили по кораблю, который был домом её мужа на море. Скоро Филип будет командовать таким же кораблём. По его слову эти орудия обратят свои длинные, чёрные, угрожающие стволы к врагам Англии и разразятся громом и огнём.
    Звук горна пронёсся над спокойной водой – ясный, вибрирующий, неотразимый. Он олицетворял собой власть, государство - всё то, за что Филип с его кораблём будет стоять насмерть. Да, это опасно, но Небеса защитят его; Филип целым и невредимым пройдёт сквозь шторм и войну, и прославит своё имя. Он станет адмиралом, он сам так сказал. Он добьётся высших почестей не только ради себя, но и ради неё, и будет гордиться этим ради неё, он сам так сказал. Она верила в него безусловно. Со дня их встречи на Экрео она верила ему. Если она доверяла, то полностью; если разочаровывалась, то…
     Снова прозвучал горн. Возможно, это – сигнал к отправлению. Но нет! с «Нарцисса»  была спущена лодка. Она направляется к берегу! Пока Джильда смотрела на лодку, она услышала за собой хор голосов. Она обернулась и увидела, что к берегу со стороны Рю д’Ижипт приближается полдюжины моряков, бодро распевавших:
Давай, давай, моряк, вставай,
И не проси: ещё налейте!
Давай, моряк, не подкачай!
Ждёт твой корабль тебя на рейде!
     Джильда подошла к ним и обратилась к тому моряку, что был ближе:
- Разве «Нарцисс» не уплывает сегодня?
    Моряк дотронулся до шапки:
- Не сегодня, леди.
- Когда же?
- Не могу знать. Но вот начальник грот-марса, спросите у него.
     Она подошла к начальнику.
- Когда отправляется «Нарцисс»? – спросила она.
    Он оглядел её довольно нахально, но затем дотронулся до шапки:
- Завтра, мистрис, с высоким приливом завтра.
     В надежде на вознаграждение он подошёл к ней ближе и спросил, понизив голос:
- Могу я чем-то услужить вам, мистрис? Может надо чего передать на борт?
     Она заколебалась, но почти сразу ответила:
- Нет, благодарю вас.
     Он всё стоял и смотрел на неё, выразительно потирая пальцы одной руки. Она поняла и достала из кармана шиллинг. Раньше она никогда так свободно не отдавала деньги, но ведь теперь она была женой офицера флота! Странно, как изменилось вдруг её отношение к морякам: она смотрела на них как на родных. Она протянула шиллинг старшему на грот-мачте.
- Что вы, не надо, ваша милость!
- Просто возьмите, - сказала она, - у меня есть … родственник на флоте.
    Она запнулась, говоря это.
- В самом деле? – сказал он. – Ну, тогда я выпью за его здоровье, ваша милость!
    Он дотронулся до шапки и хотел уйти.
- Погодите, - сказала она с бесшабашной смелостью, впадая вдруг в порок расточительства. – Отдайте это своим товарищам, - она вытащила второй шиллинг.
- Как будет угодно вашей милости! – сказал он чуть ли не укоризненно. – Что до меня, так я думаю, хватит с них на сегодня. Я не поощряю дурные наклонности экипажа.
     Через мгновенье моряки погрузились в лодку, та направилась к «Нарциссу», а песня полетела над водой:
Не грусти и песню пой,
Слушай звуки горна,
Он зовёт тебя домой,
В кубрик твой просторный.
     Вечером Джильда сидела на пороге кухни, глядя вдаль на море, и недоумевая, почему Филин не прислал ей весточку. Конечно, сам бы он не пришёл, он и не должен был; он ведь обещал ей. Но как же ей хотелось увидеть его хоть на минутку, почувствовать его объятие, снова услышать его голос перед разлукой! И всё же она любила его ещё больше за то, что он не пришёл.
    Постепенно её беспокойство нарастало. Если б его корабль уплыл сегодня, она была бы спокойнее. Он был так близко от неё, но им нельзя свидеться. Она бродила по саду, сопровождаемая псом Бириби. Сидя на скамейке под яблоней, она вспоминала каждое слово, что сказал ей Филип два дня назад. Она мысленно перебирала каждый его взгляд, каждую интонацию. Нет в мире ничего более точного и совершенного, чем эта память женщины о своём возлюбленном в первую пору их любви.
    Назови это чувство, как ты хочешь – мечтой, фантазией, заблуждением, но оно – заря обновления, восход твоего сердца на небо нового и властного чувства.  То, что придёт на смену, может быть спокойной радостью более реалистичного, менее идеального чувства, но преходящая слава юной страсти взлетает выше всех других триумфов на небесах времён. Юность великолепна в своём безумии, и заключается это безумие в непоколебимой вере.   Её сила велика, и лишь открытое оскорбление может разрушить её. Вера эта не сдаётся ни времени, ни упадку, ни опыту, что точат и крошат камень; она остаётся цельной. Но один удар может разбить её на куски; и там, где утром возвышалось великолепное здание в блеске своём, вечером стоят лишь руины.
     Когда Джильда наконец решила лечь в постель, она долго не могла уснуть. Она впала в состояние между сном и явью, и сотни образов её короткой жизни проносились перед ней.
     Бабочка в белом тумане жаркого дня трепещет на пыльной дороге, и беззаботный мальчишка наступает на неё… Она собирает ягоды вдоль изгороди за каменоломнями Мон-Мадо, и ополаскивает руки в странных зелёных бассейнах на дне каменоломни… Наклоняется над потоком и спрашивает: «Ро, вода никогда не вернётся?»… Стоит на пороге дома и смотрит, как несчастного преступника гонят плетьми по дороге из Вир-Марши в Вир-Призн… А вот идет свадебная процессия, нарядные весёлые девушки и юноши, украшенные лентами, идут от дома к дому, приветствуемые пожеланиями счастья, и все пьют коричное вино и подогретый сидр, смеются и шалят. Вот в комнате, полной гостей, она стоит на лавке, украшенной ракитником и дикими цветами, Филип рядом с ней и держит её за руку, и они ждут кого-то, кто никак не приходит… Никто не обращает внимания на них с Филипом; они стоят и всё ждут кого-то. В дверном проёме появляется Савари, иначе Детрикан, он размахивает её платком и кричит: «Я нашёл его! Я нашёл!», и она, вздрогнув, пробуждается.
      Сердце колотится, и какое-то время она не может понять, что с ней. Вскоре она опять заснула и сон продолжался.
    Она была на военном корабле, посреди шторма, и корабль несло на скалы. Волны перехлёстывали через палубу. Она узнала приближающийся берег: утёс в бухте Племон к северу от Джерси, а позади корабля лежали ужасные скалы Патерностерс. Они дрейфовали к каменной стене.   Высоко над скалами стояла одинокая каменная хижина. Корабль всё ближе к скалам, шторм – всё сильнее. В окружающем её хаосе она взглянула наверх и увидела человека на пороге хижины. Это был Ранульф Делагард. Он смотрел на неё, в руке у него была верёвка, он звал её и готовился бросить ей верёвку, но тут кто-то с силой оттащил её назад. Она вскрикнула, и всё почернело перед ней…
     Она увидела себя в тёмной тесной каюте корабля. Она слышала, как шторм разламывает палубу. Корабль сотрясся всем корпусом и заскрежетал по скалам. Она падала, падала в бездну… Кто-то стучал в дверь каюты и звал её. Она едва слышала этот голос. Так она умирает? Сейчас утонет? Ей показалось, что в унисон со стуком она слышит слова старинной колыбельной песенки-страшилки. Кто может петь эту колыбельную здесь и сейчас, недоумевала она.
La main morte,
La main morte,
Tapp’ a la porte,
Tapp’ a la porte. *
     Она содрогнулась. Почему в её дверь стучит мёртвая рука? Но она стучит, и всё громче-громче… Она пыталась бороться, хотела закричать; и вдруг она успокоилась, и стук затих. Её глаза раскрылись, она проснулась.

     Мгновенье она не могла понять, где находится. Спит она или бодрствует? Кто-то стучал в дверь – нет, в окно! Она задрожала, ей казалось, сердце сейчас остановится. Кто-то звал её.
- Джильда! Джильда!
     Это был голос Филипа. Кровь прихлынула ей к лицу. Она соскользнула на пол, закуталась в шаль и подошла к створкам окна.
     Снова стук. Она хотела и не могла открыть окно, она дрожала с головы до пят. Снова голос Филипа:
- Джильда, открой окно!
     Она колебалась. Она не может – нет! не может! Он застучал громче.
- Джильда, ты меня не слышишь?
     Она взялась за щеколду, но всё не могла решиться. Он услышал её и немного надавил на окно. Наконец она медленно отворила окно и, белая как мел, выглянула наружу.
- Ох, Филип, - проговорила она, еле дыша, -  зачем ты так испугал меня?
     Он поймал её руку.
- Выйди в сад, любовь моя, - сказал он и поцеловал её руку. – Накинь что-нибудь на себя и выйди.
- Но я не могу, Филип, - сказала она. – Уже так поздно. Уже ночь. Не проси меня. Ох, зачем ты только пришёл?
- Потому что мне надо поговорить с тобой. У меня мало времени. Пожалуйста, выйди и поговори со мной. Мы отплываем завтра; теперь уж наверняка завтра! Давай попрощаемся!
- Ах, Филип, - отвечала она дрожащим голосом, - как я могу? Поговори со мной так, как есть, через окно. Не заставляй меня…
- Нет, нет, Джильда, ты должна выйти. Я не могу поцеловать тебя через окно.
- Так я должна выйти, Филип? – беспомощно спросила она. – Ну ладно, иди к яблоне, я сейчас буду.
- Драгоценная моя! – воскликнул он страстно.
     Она тихонько притворила окно.
     Он посмотрел вокруг, лёгким шагом прошёл через сад и сел на скамью под яблоней рядом с летним домиком. Вскоре он услышал, как она идёт к нему. Он вскочил и, когда она робко приблизилась, схватил её в объятия.
- Филип, - сказала она, - это нехорошо. Тебе не следовало приходить. Ты не сдержал своего обещания.
- Разве ты мне не рада?
- Конечно, рада, ты сам знаешь, что рада, но всё равно, ты не должен был приходить. Тише! Что это?
    Они затаили дыхание, за стеной сада послышался звук. Клак-клак! – странный потусторонний звук. Казалось, он удалялся – клак-клак! клак-клак!
- А, знаю! – прошептала Джильда. – Это Дорми Жамэ. Как глупо, что я испугалась.
- Ну, конечно! – сказал Филип. – Дорми Жамэ, человек, который никогда не спит.
- Филип, а что если он нас видел?
- Глупышка, стена слишком высока для этого. Кроме того…
- Что, Филип?
- Кроме того, ты – моя жена, Джильда!
- Ох, нет, Филип, нет, пока этого никто не знает…
- Моя любимая Джильда, какое это имеет значение?
     Она вздохнула и покачала головой.
- Для меня, Филип, это имеет огромное значение. Ах, я так этого боюсь! Мне так это неприятно – скрытность, обман.
- Чепуха! – ответил он. – Бедная маленькая птичка, ты трепещешь из-за пустяков. Пойдём, сядь поближе ко мне.
     Постепенно она перестала дрожать. Мерцали сотни светлячков. Стрекотали кузнечики. Над головой проносилось дуновение от птичьих крыльев. Тихо шелестела листва. С моря веял свежий, влажный ветерок.
     Они разговаривали шёпотом, держась за руки. Его голос успокаивал её, тихие торопливые слова не оставляли ей времени подумать. Вскоре она опять начала дрожать как от холода, хотя на самом деле она чувствовала жар.
- Пойдём в домик, Джильда, ты замёрзла, ты так сильно дрожишь, - он поднялся, не выпуская её из объятий, и мягко потянул за собой.
- Ох, нет, Филип, дорогой, - сказала она, - мне не холодно, я не знаю, почему я так дрожу…
- О нет, тебе холодно, - настаивал он, – поднимается юго-восточный ветер, и твои руки холодны как лёд. Зайдём в беседку на минутку. Там тепло и там… там мы попрощаемся, дорогая.
     Он увлёк её в домик, нежно нашёптывая ей на ухо уверения в любви.
     Как ярко сияли звёзды! Как хрустально ясно звучала музыка потока за оградой! Как безмятежно донеслось «все хорошо!» с корабля, стоящего на якоре! С каким ленивым покоем катило море свои волны! Как благоухала земля, пьющая влагу ночного воздуха,  которую солнце на рассвете обратит в росу, изобильно сверкающую на траве, деревьях и цветах!


Примечание переводчика:

* La main morte, / La main morte, / Tapp’ a la porte, / Tapp’ a la porte [франц.] – Мёртвая рука, / Мёртвая рука, / Стучит в дверь, / Стучит в дверь