Сказка о товарище Кукушкине и буром медведе. I-II

Глава I

Телега подъезжала к лесу уже третьи сутки. Она была оборудована по последнему слову революционной техники — резиновые шины, дубовые оглобли и портативная пишущая машинка «Ундервуд» марки 1919 года, которую товарищ Кукушкин держал на коленях, как младенца. Машинка была его гордостью. Он возил её с собой во все командировки и ни разу не пожалел об этом. На машинке можно было печатать акты, протоколы, докладные записки и даже личные письма жене, хотя жена, по правде говоря, писала ему чаще, чем он ей.

— Стой, — сказал Кукушкин вознице. — Приехали.

Возница, мужик лет пятидесяти с седой бородой, сплюнул и натянул вожжи. Лошадь остановилась, фыркнула и опустила голову.

— Лес, — сказал Кукушкин, вылезая из телеги. — Лес как лес. А где управление?

— Какое управление? — удивился возница.

— Лесное, — ответил Кукушкин. — Должно быть управление. Лесхоз. Контора. Хотя бы стол с печатью.

Возница засмеялся, но смех у него вышел грустный.

— Нету тут управлений, товарищ начальник, — сказал он. — Только лес. И медведь.

Кукушкин нахмурился. Он достал из портфеля командировочное предписание и перечитал его в третий раз. Там было написано, и было написано четко, отчётливым машинописным шрифтом: «Товарищу Кукушкину И. И. надлежит прибыть в лесной массив № 47 для наведения культурно-просветительского порядка и ликвидации признаков отсталости среди местного населения». Подпись — сам начальник Управления, товарищ Разумихин. Печать — круглая, синяя, с гербом.

Кукушкин сложил предписание, положил его обратно в портфель и оглядел окрестности.

Лес стоял как стоял. Березы, сосны, ели. Никаких признаков культурно-просветительской работы. Ни библиотеки, ни избы-читальни. Даже плаката «Даешь лесную промышленность!» не было. Кукушкин снял фуражку, вытер пот со лба и вздохнул.

— Будем работать на месте, — сказал он. — Раз нет управления, создадим управление. Раз нет порядка, наведем порядок.

Он приказал вознице разгрузить телегу. Возница неохотно слез и начал вытаскивать ящики. В ящиках были: двадцать экземпляров Устава лесного хозяйства, сорок бланков для актов, десять пачек красных карандашей, портативная печать с надписью «Утверждено», флакон чернил, резинка для стирания и запасная лента для машинки.

— Все, — сказал Кукушкин, когда ящики были выгружены. — Теперь можно начинать.

Он вынул из кармана блокнот, присел на пенек и написал: «Прибыл на место. Лес в запустении. Никакой культуры. Приступаю к работе».

Потом он обвел написанное красным карандашом и поставил дату.

— Теперь, — сказал он, — надо составить план.

Он достал из портфеля карту лесного массива, развернул её на пне и начал водить по ней пальцем.

— Здесь, — бормотал он, — будет поселковая площадь. Здесь — памятник лесорубу. Здесь — изба-читальня. Здесь — клуб.

— Клуб? — переспросил возница. — Для кого? Для медведя, что ли?

Кукушкин поднял на него строгий взгляд.

— Для всех, — сказал он. — Для трудящихся лесных масс. Медведи тоже трудящиеся. Они добывают мед, ловят рыбу. Имеют право на культуру.

Возница хотел что-то сказать, но махнул рукой и полез в телегу за сеном. Кукушкин остался один на поляне.

Он сидел на пне, смотрел на карту и водил пальцем по бумажным дорогам, которых в реальности не существовало. Где-то в глубине леса каркнула ворона. Где-то зашуршали кусты. Кукушкин поднял голову и прислушался.

— Ничего, — сказал он сам себе. — Порядок будет. Я за этим и приехал.

Он убрал карту, взял в руки первую стопку Уставов и направился в лес — знакомиться с местностью.

Лес встретил его сыростью, тишиной и полным отсутствием человеческой жизни. Деревья стояли, как стояли. Ветки росли в разные стороны. Никакого порядка, никакого вертикального планирования. Трава росла не по ГОСТу. Даже грибы — и те росли не по алфавиту.

Кукушкин шел и отмечал нарушения.

— Вот, — говорил он, останавливаясь у старой ели. — Ель кривая. Надо выпрямить. Или срубить. Срубить легче.

Он достал красный карандаш и нарисовал на стволе ели большой крест.

— К вырубке, — сказал он.

Он прошел еще метров пятьдесят и остановился у березы. Береза была красивая, белая, с аккуратными черными пятнами. Но пятна были расположены несимметрично.

— Безобразие, — сказал Кукушкин и нарисовал на березе второй крест.

Он шел по лесу и крестил деревья, как священник в языческом капище. За ним оставались белые метки — знаки того, что здесь будет порядок, что здесь будет культура, что здесь будет жизнь по плану.

Солнце уже клонилось к западу, когда Кукушкин услышал странный звук. Звук был тяжелый, прерывистый, похожий на кашель, но не человеческий. Кукушкин остановился, прислушался.

Звук повторился. Теперь он был ближе.

— Есть кто? — крикнул Кукушкин. — Выходите! Я представитель власти!

Никто не вышел. Зато из кустов выглянуло что-то темное, огромное, мохнатое.

Кукушкин замер. Он никогда не видел медведей вживую. Он видел их на картинках, в книжках, на гербах городов, но чтобы вот так — в четырех шагах — никогда.

Медведь вышел из кустов полностью. Он был огромен. Бурый, с подбитым левым глазом, с небольшим шрамом на носу и с явным выражением недовольства на морде. Он стоял на задних лапах и держал в передних полусъеденную рыбу. Рыба была крупная, щучья, и видно было, что медведь ел её с удовольствием.

Кукушкин сделал шаг назад и наступил на ветку. Ветка хрустнула. Медведь повернул голову и уставился на пришельца.

— Здрасьте, — сказал Кукушкин, чувствуя, что слова застревают в горле. — Я... я из Управления. Культурно-просветительский отдел.

Медведь не ответил. Он доел рыбу, аккуратно положил кости на землю и сел на пенек, который стоял неподалеку.

Кукушкин вытер пот со лба. Рядом с медведем пенек казался маленьким, а сам медведь — большим. Очень большим.

— Я по делу, — сказал Кукушкин, стараясь, чтобы голос его звучал твердо. — Я хочу с вами... то есть с вашим населением... наладить культурное взаимодействие.

Медведь почесал за ухом и вздохнул. Вздох был глубокий, медвежий, и от него в воздухе запахло рыбой и лесом.

Кукушкин понял, что его ждут. Ждут действий. Ждут, что он скажет что-то важное, что-то, что изменит жизнь этих диких, запущенных лесов.

Он достал из портфеля папку с надписью «Срочно. Сов. секретно» и развернул её перед медведем.

— Так, — сказал он, стараясь казаться деловитым. — Согласно предписанию № 47-А, вверенный мне лесной массив подлежит культурной перестройке. Вы, как постоянный местный житель, должны принять в этом участие.

Медведь склонил голову набок. Он слушал.

— Пункт первый, — продолжал Кукушкин, заглядывая в папку. — Вы питаетесь неустановленным способом. Рыба, которую вы только что употребили, не зарегистрирована. Вы не имеете на неё талона. Вы не сдали её в учет. Вы не получили разрешения на ловлю. Это нарушение.

Медведь опустил голову и начал внимательно рассматривать свои лапы.

— Пункт второй, — Кукушкин перевернул страницу. — Вы ломаете деревья. Вчера, по сведениям местного лесника, вы сломали молодую осину. Вы не получили на это наряд. Вы не согласовали с лесхозом. Это тоже нарушение.

Медведь почесал нос лапой и зевнул. В пасти у него было темно, влажно и пугающе.

— Пункт третий, — голос Кукушкина стал чуть выше, — вы танцуете. Да, я знаю. Лесник сказал, что вы после меда начинаете плясать. Танцы без разрешения культурно-массового отдела не допускаются.

Медведь закрыл пасть, поднял голову и посмотрел на Кукушкина уже не с недоумением, а с интересом. Таким интересом, каким, наверное, смотрит кот на мышку, которую еще не решил есть.

— Поэтому, — Кукушкин достал второй экземпляр плана и протянул его медведю, — я предлагаю вам следующее: перейти на питание по талонам. Я привез Устав лесного хозяйства. Там все расписано. Рыбу можно получать три раза в неделю по специальным купонам. Ягоды — по сезону. Мед — в лимитированных количествах. Спячка — с 30 ноября по 15 марта. Освобождение от спячки — только по медицинским показаниям, с заключением врача и печатью.

Он протянул медведю бумагу.

— Подпишите, — сказал он. — В двух экземплярах. Один вам, один мне. Остальные — в архив.

Медведь взял бумагу. Взял осторожно, двумя пальцами, как берут что-то хрупкое. Посмотрел на неё. Потом на Кукушкина. Потом на бумагу. А потом, не меняя выражения морды, разорвал её пополам.

— Это что такое? — закричал Кукушкин, вскакивая с пня. — Это несознательность! Это саботаж! Я буду жаловаться! Я напишу в крайком, в обком, в Московский зоопарк!

Медведь встал на четыре лапы, подошел к Кукушкину и мягко толкнул его носом в портфель. Портфель упал, раскрылся, и оттуда высыпались циркуляры, инструкции, четыре копии плана, портативная печать с надписью «Утверждено» и запасная лента для машинки.

Медведь посмотрел на бумажный хаос, потом аккуратно, с видом заправского архивариуса, начал собирать бумаги в одну стопку. Он складывал их ровно, лист к листу, уголок к уголку. Потом придавил стопку лапой и сел на неё сверху.

— Вы что делаете! — заорал Кукушкин. — Это государственное имущество! Это секретная документация! Вы... вы... вы медведь!

Медведь зевнул. Пасть открылась до самых ушей. Кукушкин увидел там остатки рыбы, три застрявшие между зубов малины и кусочек коры.

— Я требую! — продолжал Кукушкин, хватая красный карандаш и размахивая им, как шпагой. — Я требую, чтобы вы немедленно освободили мои документы! Это акт! Я составляю акт!

Медведь смотрел на Кукушкина, и в его глазах была бесконечная усталость. Усталость того, кто тысячу лет слушает одно и то же.

Тут медведь привстал. Не торопясь, с чувством собственного достоинства. Встал на задние лапы, потянулся и — несильно, как говорят бюрократы, «по касательной» — стукнул Кукушкина лапой по голове.

Удар был мягким. Совершенно не медвежьим. Но от него Кукушкин взвизгнул, взлетел на полметра и приземлился прямо в куст крапивы, который рос неподалеку.

— Ой, — сказал Кукушкин из крапивы. — Ой-ой-ой.

Медведь подошел к нему, вытащил за воротник пиджака и усадил на пенек. Потом, с тем же выражением неспешной деловитости, стал зарывать его в листья. Он зарывал его тщательно, как зарывают корешок при пересадке. Сначала ноги. Потом туловище. Потом плечи. Осталась только голова.

— Вы что делаете! — простонал Кукушкин, тряся головой. — Это противозаконно!

Медведь аккуратно положил на голову Кукушкина пару веток и утрамбовал их лапой. Потом отошел, посмотрел на дело рук своих, и на его морде появилось нечто похожее на довольную улыбку.

Он развернулся и пошел в лес.

Кукушкин лежал в листьях, смотрел на медвежью спину и думал о том, что, возможно, в командировку надо было брать не машинку, а наган. Хотя, с другой стороны, от медведя наган бы не помог. От медведя помогла бы только артиллерия.

Он попытался выбраться из листьев, но медведь закопал его так хорошо, что пришлось полчаса кряхтеть, крутиться и вылезать, как червяк из земли.

Когда он наконец вылез, на нем не было живого места. Пиджак был в листьях, на голове — шишка, красный карандаш сломан в трех местах, а портативная печать валялась в грязи и выглядела так, будто её жевали.

Кукушкин сел на землю, вынул блокнот и начал писать. Рука дрожала, но буквы выходили четко.

«Акт № 1. О злостном нарушении лесного порядка со стороны неизвестного бурого зверя (далее — Медведь). Нанесены телесные повреждения должностному лицу (шишка). Похищены документы. Свидетели — лесник, березки».

Он посмотрел на то, что написал, и заплакал. Заплакал тихо, беззвучно, как плачут только командированные чиновники, у которых пропали планы.

А где-то в лесу послышался медвежий рев. Звук был торжествующий и, как показалось Кукушкину, звучал как «Утверждено!».

Глава II

Утром Кукушкин проснулся в телеге. Голова болела, шишка распухла до размеров небольшого яблока, а красный карандаш, который он нашел наутро, был сломан уже не в трех, а в четырех местах.

— Сколько времени? — спросил он, приподнимаясь.

— Полдень, — ответил лесник, который сидел у телеги и точил рогатину. — Ты проспал почти до обеда.

— Я не проспал, — строго сказал Кукушкин. — Я был контужен.

— Кем? — ухмыльнулся лесник.

— Медведем, — ответил Кукушкин и почувствовал, как щека начинает гореть от стыда. — Он напал на меня сзади. Исподтишка. Не по правилам.

Лесник посмотрел на него долгим взглядом.

— А ты, значит, по правилам, — сказал он. — Приехал, крестики на деревьях рисуешь, планы раздаешь, устав предлагаешь. Медведю устав. А он грамоту не учил, товарищ начальник. Он по-другому живет.

— Как? — спросил Кукушкин, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Как он живет? Без культуры? Без порядка? Без системы?

— Он лес живет, — просто ответил лесник. — Ест, спит, рыбу ловит. Он ничего не читал, ни на какие собрания не ходил, но он знает, что в лесу надо тихо ходить, ветки не ломать, ягоду брать аккуратно. А ты шумный пришел. С коробками. С красным карандашом. Ты — чужой здесь.

Кукушкин хотел возразить, но промолчал. Он полез в портфель за новым карандашом, но портфель оказался пуст. Все бумаги, все циркуляры, все бланки — все осталось там, на поляне, где медведь устроил свой архивный отдел.

— Он забрал все, — прошептал Кукушкин. — Все документы. Там был Устав. Там была печать. Там было...

— Ничего, — сказал лесник. — Он тебе еще и не то заберет, если ты в лес полезешь. Сиди тут. Пей чай. Жди.

— Чего ждать?

— А чего ты ждешь? — ответил лесник. — Ты же с планами приехал. Может, думаешь, медведь передумает?

Кукушкин промолчал. Он сел на траву, поджал ноги и начал что-то бормотать. Лесник прислушался. Это была таблица умножения. Сначала на два, потом на три, потом на четыре. Кукушкин таблицу знал твердо, от зубов отскакивала, как положено советскому человеку.

— Семью восемь — пятьдесят шесть, — бормотал он. — Восемью девять — семьдесят два. Десятью десять — сто...

— Это ты зачем? — спросил лесник.

— Держу себя в форме, — ответил Кукушкин. — У меня стресс. А таблица успокаивает.

Лесник покачал головой и ушел к речке. А Кукушкин остался сидеть у телеги. Солнце поднималось, лес шумел, и все вокруг было таким спокойным, что казалось — ничего плохого не случилось. Но шишка на голове пульсировала, и пульс этот напоминал Кукушкину о том, что он здесь не отдыхать, а работать.

Он снова полез в портфель. На дне, среди остатков чернил и песка, он нашел одну-единственную чистую бумагу. И одну копирку. И одну, последнюю, ленту для машинки.

— Будем писать, — сказал он сам себе и сел за машинку.

Он печатал два часа. Пальцы дрожали, буквы выходили чуть кривыми, но смысл был железобетонный.

«Докладная записка. В Управление по делам культуры имени товарища Луначарского. От товарища Кукушкина И.И. Прибыл на место 12 июня. Обнаружил: лес в запустении, местное население (в лице бурого медведя) проявляет реакционное поведение, отказывается принимать Устав, оказывает сопротивление должностному лицу. Прошу: прислать подкрепление. Либо отряд милиции, либо броневик. Срочно».

Он перечитал, вздохнул, поставил дату и свою подпись. Потом сложил листок в конверт, заклеил сургучом и передал вознице.

— Отвезешь в город? — спросил он.

— Отвезу, — сказал возница. — Только далеко. Три дня пути.

— Отвезешь, — повторил Кукушкин. — Мне нужна помощь. Я один не справлюсь.

Возница кивнул, запряг лошадь и уехал. Кукушкин остался один. Один на опушке. Один среди леса. Один со своей машинкой, шишкой и пустым портфелем.

Он сидел на пне и ждал. Ждал подкрепления. Ждал, что придет кто-то большой, важный, с приказом, с наганом и с правильным пониманием того, как нужно работать с отсталыми лесными массами.

Но вместо подкрепления из леса вышел медведь.

Он вышел не спеша, важно, с таким видом, будто это его рабочий кабинет, а он — главный заведующий. В зубах он держал тот самый Устав лесного хозяйства, который накануне разорвал. Но теперь Устав был не разорван, а аккуратно склеен. Склеен медвежьей слюной и куском березовой коры.

Медведь подошел к Кукушкину, положил Устав на пенек и сел рядом. Потом он вытащил из-за уха ту самую портативную печать «Утверждено», которая вчера валялась в грязи. Она была вычищена, высушена и выглядела как новенькая.

— Что это значит? — спросил Кукушкин.

Медведь взял печать, обмакнул её в чернильницу, которую тоже где-то раздобыл, и... поставил оттиск на первой странице Устава. Оттиск был четкий, ровный, с легким наклоном вправо.

— Вы... — задохнулся Кукушкин, — вы подписали Устав?

Медведь кивнул. Кивок был не медвежий, а человеческий. Аккуратный, содержательный.

— Но как? — прошептал Кукушкин. — Вы же не умеете читать.

Медведь поднял лапу и показал на свою голову. Потом на свою пасть. Потом на книгу. Жест был понятен и прост: он не читает, он запоминает. Он запомнил, что это важное, и решил, что раз ему это предлагают, значит, надо принять. По-своему, по-медвежьи, но принять.

— Вы... вы культурный медведь, — сказал Кукушкин.

Медведь зевнул и протянул ему лапу. Кукушкин осторожно пожал её. Лапа была теплая, мягкая и пахла медом.

С этого момента между ними установилось нечто. Не дружба, нет. Скорее, взаимное признание того, что у каждого из них есть свои законы. У Кукушкина — бумажные. У медведя — лесные. И они могут сосуществовать, если не пытаться переделать друг друга.

— Я хотел вас перевоспитать, — сказал Кукушкин. — Я приехал, чтобы навести порядок.

Медведь кивнул.

— А вы... вы меня ударили.

Медведь снова кивнул. Но в этом кивке было что-то вроде извинения.

— Ладно, — сказал Кукушкин. — Давайте попробуем мирно. Я не буду вам мешать ловить рыбу. Вы не будете мешать мне составлять планы. Я поставлю вам клуб, избу-читальню, библиотеку. А вы будете приходить и сидеть. Просто сидеть. Чтобы было кого считать местным населением.

Медведь задумался. Потом медленно кивнул.

— Договорились, — сказал Кукушкин и протянул руку. — Договорились.

Они пожали друг другу лапы. Кукушкин чувствовал себя глупо. Медведь чувствовал себя странно. Но оба чувствовали облегчение.

А вечером медведь принес Кукушкину кусок меда, уложенный на березовом листе, и поставил рядом — чашку лесного чая из трав. Кукушкин съел мед, выпил чай и сказал:

— Знаете, а вы не такой уж дикий. Вы просто неучтенный. А мы это исправим.

Медведь лег у телеги и заснул. Кукушкин сидел на пне, смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь. Ты приезжаешь наводить порядок, а в итоге спишь рядом с медведем, ешь мед и чувствуешь себя счастливым.

Он достал блокнот и написал: «Медведь проявил сознательность. Принял Устав. Есть надежда на культурное сотрудничество. Буду работать дальше».

Потом он закрыл блокнот и тоже заснул. И во сне ему приснилось, что медведь сидит в избе-читальне, читает «Капитал» и делает пометки красным карандашом.