Семейные неурядицы

Александр Блок и его жена Любовь Дмитриевна жили в квартире № 21 на 4-м этаже дома 57 на набережной реки Пряжки (ныне ул. Декабристов, 57). Они занимали квартиру из нескольких комнат. Процесс уплотнения происходил постепенно, в основном в 1919-1920 годах, когда Петроград находился в условиях гражданской войны, разрухи и тотальной нехватки жилья.

В квартиру являлась комиссия из домового комитета, измеряла площадь, устанавливала санитарную норму (которая была около 8-10 кв. метров на человека) и изымала «лишние» комнаты. Блок, его жена были вынуждены потесниться. В их квартиру были подселены посторонние люди. Точное количество «уплотнителей» и то, какие комнаты они заняли, варьируется в воспоминаниях, но факт совместного проживания с незнакомыми семьями — неоспорим.

Согласно воспоминаниям (в частности, Корнея Чуковского), в одной из комнат поселился рабочий-печатник с семьей. Это полностью соответствовало идеологической задаче политики: поэт-символист, выходец из интеллигентной семьи, был вынужден делить свое жилое пространство с представителем пролетариата.

Для Блока, человека исключительно ценившего личное пространство, тишину и порядок для работы, это стало колоссальным потрясением и бытовой катастрофой. Блок воспринимал это как личную трагедию и крах всего мира, в котором он жил. Он писал в 1919 году: «...выгнали из моей комнаты, где я прожил 15 лет и где написано всё, что я написал». Для него это был наглядный символ гибели культуры, частной жизни и человеческого достоинства перед лицом новой, грубой и безжалостной реальности.

Двадцать седьмого января 1920 года умирает Франц Феликсович. И Блок с женой решают «добровольно» уплотниться с мамой поэта Александрой Андреевной Кублицкой-Пиоттух на 2 этаже дома. 23 февраля они спешно перебираются в квартиру матери, на два этажа ниже. Есть в этом свои преимущества, теперь и дрова уже не так высоко носить. Правда между женщинами то и дело возникают ссоры.

Бытовые условия в блоковской семье были тогда тяжелые, как, впрочем, у большинства интеллигенции, он в прямом смысле не голодал, но основной пищей были пшено, селедка. Сахару, жиров и мяса, без которого особенно страдал Блок, не хватало. Это вызывало повторные цинготные явления.

В конце 1920-го и в начале 1921 года домработницы не было. Хозяйничала, довольно неумело, Любовь Дмитриевна. Александра Андреевна ей помогала. Но большая нагрузка была и у Александра Александровича. Он сам носил дрова из подвала, невысоко, всего на второй этаж, но сердце у него уже сдавало. Часто приходилось ему самому убирать квартиру - и тогда в комнатах воцарялся фантастический порядок. Каждая вещь словно застывала на от века предназначенном ей месте. Было нечто почти судорожное в этой четкости и аккуратности. Но смягчалось шуткой.
Однажды Павлович пришла, когда он кончал уборку. Дрова в кухне были сложены, как полагается, переплетом, но между ними была натыкана свекла мохнатыми корневищами вверх. С хитрым и веселым видом Блок повел меня на кухню и сказал: "Смотрите, совсем ежи!"

Блок продолжает рутинную литературную и театральную работу. Готовит «Избранные сочинения» Лермонтова для издательства Гржебина, пишет к нему предисловие. Сочиняет пьесу «Рамзес» (для серии «Исторические картины»). Теперь он плохо чувствует себя не только морально, но и физически: «С конца января я не могу выправится физически уже, чего со мной не бывало прежде», – пишет он 8 апреля в Москву Надежде Александровне Ноле-Коган. Надежда Александровна в это время всемерно помогает Блоку. Шлет из Москвы гостинцы, а потом организует для любимого поэта цикл выступлений. Блок приехать соглашается: «Самуил Миронович называет с Ваших слов какие-то баснословные суммы, которые, увы, соблазняют меня, ибо я стал корыстен, алчен и черств, как все».

Любовь Дмитриевна посылает мать Блока торговать на толкучке на пропитание. А сама, вернувшись с работы в театре, с остервенением чистит склизкие, вонючие селедки, которые составляют основную часть пайков. Распри между женщинами доходят до того, что Блок произносит жестокую фразу матери: «Только смерть одного из нас троих может помочь».

Незадолго до смерти сказал еще одну странную фразу: «Близкие – самые страшные. Убежать некуда…» Имел в виду мать и Любу, тех, на глазах которых его в те годы заставляли в очередь дежурить у ворот, гнали на общественные работы – разгружать баржи… Про жену напишет: «Люба отогнала от меня людей. Люба создала всю ту невыносимую утомительность отношений, какая теперь есть… Люба испортила мне столько лет жизни, измучила меня и довела до того, что я теперь. Люба, как только она коснется жизни, становится сейчас же таким дурным человеком, как ее отец, мать и братья. Хуже, чем дурным человеком, – страшным, мрачным, низким… Но… я не могу с ней расстаться и люблю ее…»

А у Любы в это время появился новый любовник - клоун-артист Дельвари. Сорокалетний Жорж Дельвари (настоящее имя - Георгий Кручинский), в прошлом артист цирка, клоун и акробат, в 1920-1922 гг. служил в Театре народной комедии (в бывшем Народном доме - на Кронверкском). Именно в этот театр поступила работать актриса Басаргина (театральный псевдоним Л. Менделеевой-Блок). Ставили, помимо классики, пьесы на потребу публике, например спектакль «Последний буржуй».
«Репетиции несерьезные, костюмы - карикатурные, - писала мать А. Блока. - Но Люба все-таки довольна в общем и поэтому мало устает».
Ж. Дельвари в спектакле играл слугу - наводчика бандитов-налетчиков. Коренастый, со вздернутым носом и хитрыми глазками, он мастерски делал несколько сальто подряд, умел потешать публику и «срывал» аплодисментов больше всех, из-за чего считал себя премьером труппы.
Над романом жены А. Блока и Жоржа Дельвари окружающие откровенно потешались. Некая Л. Миклашевская, будущая любовь М. Зощенко, напишет: «Ничего нелепее нельзя было представить. Ну, Дельвари, возомнивший себя гениальным артистом, мог из тщеславия завести роман с женой знаменитого поэта, но она - что могло ее прельстить в этом уродце, тупом самовлюбленном хаме, умеющем ходить колесом?..» А племянница поэта, Владислава Ходасевича - Валентина Ходасевич, художница, кстати, оформлявшая «Последнего буржуя», смеясь, рассказывала в доме Горького о «дуэли на зонтиках», когда прямо на ступенях театра на Л. Блок набросилась, размахивая зонтиком, выследившая ее жена клоуна. «Наши “соперницы” дрались зонтиками», - смешила М. Горького художница. Блок в дневнике от 7 января 1921 г. запишет: «Люба веселится в гостях у Дельвари».

Все мрачнее становился Александр Александрович. Зимой 1920/21 года я вхожу к нему в комнату. Печь горячая, хорошо натопленная, а он сидит около нее и все-таки зябнет. Говорит медленно и раздельно: "Эсхил хуже Гомера. Данте хуже Эсхила. Гёте хуже Данте -- вот вам и прогресс".
Все чаще Блок повторял о душевной глухоте и слепоте, надвигающихся на него, и говорил о смерти. У Блоков в доме было нехорошо. Он перестал говорить: "У нас". Все чаще слышалось горькое: "В этом доме". "В этом доме всегда темно и холодно", - говорил он.