Псалом 26

...Темно. Господи, как темно! Эти чужие, бездонно-чёрные глаза будто отменили мир!

Или не было глаз? Да нет, точно, не было! Было окно над кроватью, чёрный пустой квадрат в который он часами смотрел, засыпая, каждую ночь. Когда-то было так, что квадрат не был чёрным, а полнился алмазной россыпью звёзд. Но это до того, как потребовалась ночная стража и ночное же освещение. А с засветкой какие звёзды? Разве что иногда, в самые ясные ночи одна, самая яркая, всё же являлась, сверкала почти на самом пределе восприятия. Как будто безумно далёкая свечка, зажженная в вечном сумраке.

А глаза... они, конечно, приснились. Как начинает сейчас сниться превращение далёкого огонька в ту самую, чудом вспомненую, свечку.

Или это не сон, а память? Могут же сниться воспоминания! И свеча перед глазами уже настоящая, церковная. Он никогда не верил, конечно, но с бабушкой порой в церковь ходил. Ему нравилось, как там было – таинственно, прохладно, мелодично...

Нет, это точно не сон, а память! Он и пение теперь вспоминает! Или если это всё же сон, пусть продолжится! Двадцать лет он в церкви не был! Точнее, столько церкви в городе – не было. И не обвинишь в этом никого, сам прогнал. Потому что нечего к милосердию для всякого зверья призывать, нечего! Милосердие – это для людей!

Но песен жалко. Как выводят! Слушал бы и слушал, пусть и слов не понять. Сердце окрыляется!

... А огонёк уже – не свеча. Слишком велик. Слишком! Неужели пожар? Но откуда?

... Питомник горел жадно, ярко. Хаос пылающих языков и мечущихся между ними теней оттенялся спокойными силуэтами людей по его периметру, замерших с огнемётами в руках и порой добавляющих огненных струй к этому аду. Правильно, подумал он. Пусть горит... и здание, и вся та мразота внутри. Давно было пора избавить город от этого рассадника.

А ещё – это всё же был сон. Теперь он это точно знал. Потому что звуки той памяти он помнил – гулкий вой голодного пламени, истерические всхлипы дураков, решивших разводить опасное зверьё и надеявшихся, что им за это ничего не будет, полудетские-получаячьи крики сгорающих тварей. Сейчас же их не было. Фоном приснившемуся ему аду звучала странная, тянущаяся церковная песня – кажется, бабушка называла их гимнами? Или псалмами? Слов не разобрать, но как красиво, как хрустально поют! С таким сопровождением и это, в общем-то неприятное, воспоминание кажется правильным. Справедливым отмщением! Победой!

Глаза! Так вот почему он сначала думал о глазах! Он предчувствовал этот памятный сон! Тогда ведь одна из тварей вырвалась из огня, бросилась к нему. Не чтоб убить, а от ужаса, он и тогда это знал, и теперь. Но тогда всё кончилось быстро. Он увидел глаза зверя, поразился вроде бы мелькнувшей в них тени разумности, почти испугался – и отвёл взгляд когда существо вспыхнуло в выпущенной стоящим рядом стражником струе пламени, вскоре перестав быть. Тогда он успел! Теперь же, за миг до огненного удара, он отвернуться не смог, проваливаясь вместо этого в темноту чужих зрачков. Какие они глубокие! Будто и правда падаешь в...

...огромный мир! Как он сложен! Как чудесно связаны вместе все его части!

...Я расту из земли. Я творю себя из воды и света.

...Я – зреющий плод, бережно хранящий в себе надежду на предстоящую жизнь.

...Я – птица, лакомящаяся сладким плодом. Я ветер под птичьими крыльями! Я небо, в которое она упархивает!

...Я – всё. Я знаю многое, и знаю, что многое ждёт познания. И поющий вокруг хор хрустальных голосов подтверждает это!

...что такое хор? Ни плод, ни птица, ни ветер не знают смысла этого слова...

...Я теперь знаю! Хор – это много голосов вместе! Так делают новые живые – быстрые, бесшерстые, стоящие прямо, умеющие многое! Они – не звери, как я сначала знал! Они больше, сложнее, прекраснее! Какая радость – узнавать их, познавать с ними!

«...пребывать мне в доме Господнем во все дни жизни моей, созерцать красоту...» поёт хор. Я не знаю пока, что это значит, но от этих слов веет той же радостью, что я чувствовал до сих пор, познавая мир. И значит, они правы.

«...Научи меня, Господи, пути твоему...»

...Откуда такая боль? Я был здесь с другими – и вот вокруг лишь огонь! Мы учились знать друг друга – а теперь те, кто хотел знать, плачут обо мне, а другие, схожие видом, рушат мой временный дом, обращая ночь в пожар и жизнь в смерть! Вот один из них! Посмотри на меня! Ты же можешь понять и остановить...!

Это же я! я смотрю на себя! Он смотрит на меня... нет, он – это зверь, а я – это человек, я там, а не тут! Он зверь, которому сейчас гореть! Почему я в нём, а не в себе! Я не хочу гореть с ним! Я...

...Как же больно...

«...но я верую, что увижу благость Господа на земле живых...» медленно, словно через застывающую янтарём смолу, тянет хор пока я сгораю...


...Окно над кроватью медленно удлинняется, будто открывающаяся щель в куполе обсерватории. Это уже не чёрный квадрат, а высокий стрельчатый прямоугольник, загибающийся наверху, будто и правда на куполе. Да нет, чушь, это просто кажется! Окна не загибаются... даже такие, практически готические. Это – кажется. Это жар! Просто жар! ...зачем опять, я же и так только что горел!

Что за мысли? Чьи они? Откуда? Мне же всего семь лет, меня ещё и в дальних планах не было когда тот огонь пылал! Нет, это просто жар. Проклятый грипп! Больше никогда не буду врать про прививки! Так болеть! Так жарко! И свет... То он омывает комнату, то почти гаснет, собирает по углам клубящиеся тени! Тоже бред, наверное. Или просто погода? Я же вижу чернильные облака в окне...

То, что со мной сейчас – правда или бред? Облака говорят – правда, и пылающее жаром тело – правда. А душе страшно. Душа видит что-то живое в жмущихся по углам тенях. И голоса! Они повторяют песню, которую я никогда не слышал. Странно, как можно повторять то, чего не слышал? И почему их слова так совпадают сейчас с моим страхом?

«...услышь, Господи, голос мой...» выводит хор почти из-за грани восприятия, «...помилуй меня...»

Помилуй! – беззвучно кричу я пересохшими от жара губами. Защити! Ведь тени уже не тени, это вечный мрак, и из него тянутся демоны! Почему они такие ужасные?.. будто кто-то сложил вместе всё самое жуткое, склеил ночными кошмарами и полил ненавистью, чтоб лучше росли! Они и правда – растут!

«...не предавай меня на произвол врагам моим...» умоляет хор.

Не моим! – кричу я сердцем. Не моим! Нет у меня врагов, мне семь! Почему демоны, которых скорее должен знать и бояться видящий обо мне сон старик, пришли в мой бред? Эти когти, эти морды, эти змеиные языки и скользкие тела! Почему они пугают меня? Я же люблю мир, весь, от жуков до зверей, я не должен этого бояться! Это не мои демоны! Не мои, не мои, не мои, не моииииии!

«...восстали на меня...» предупреждает хор.

Да! Да, восстали! От наплывающей грозы свет уходит, и они больше не жмутся по углам. Они выходят в комнату, пересекают её медленно, неостановимо. Как будто знают – я слишком слаб, чтоб бежать! Как будто знают – бежать мне некуда! Разве что в окно...

«...и дышат злобою...» вскрикивает в ужасе хор.

Я тоже кричу. Только хор слышу я, а меня не слышит вообще никто. Нет никого дома, я один. И демоны это знают. Потому и не торопятся. И дыхание их... и правда как всполохи огня, в котором недавно умирал не я. Нельзя дать им ко мне прикоснуться, а то они меня сожгут! Надо бежать! Пусть и в окно! Надо!

Плача от слабости и страха, я хватаюсь за подоконник, подтягиваю горящее в огне болезни тело, валюсь грудью, едва не по пояс высунувшись наружу. И тьма отступает. Ведь я вижу её.

«...свет мой и спасение моё, кого мне бояться...» облегчённо вздыхает хор. Так, что даже темнота плещущего ливня становится светлей.

Она и правда – свет. Для многих. Я видел её, девочку-подростка, лет двенадцати, наверное, и раньше, но только на записях. И я всегда думал, что видяшки те как-то особо делают. Ну не может же кто-то взаправду танцевать вот так под ливнем! А оказалось, она может... и почему-то от этого светлее тому, кто смотрит! Настолько светлее, что чужие демоны огорчённо тают в тёмных углах...

Потом она увидела меня. Улыбнулась. Окунула, омыв душу, в глубину своих светлых, льдисто-синих, глаз.

...Он не стал девочкой-подростком, как сначала с испугом подумал. Не упал в её судьбу, как падал до того в тварь и в больного мальчишку. Но всё же – видел. Время закрутилось назад, окунуло его в другие грозовые танцы, в боль и грусть, создавшие их. Разматывающееся время привело его вместе с ней в послевоенный разрушенный Летни, поместило обоих под страшный завал. Потом камни взлетели разбуженными птицами, и рядом оказались двое самых любимых ставшей уже совсем маленькой, шестилетней, девочкой людей – мама и брат. А где же третий, где папа?

«...если восстанет на меня война, и тогда буду надеяться...» грустно шепчет хор.

... смотрел в небо застывшим навсегда удивлённым взглядом. На груди его – там, где совсем недавно билось сердце – было огромное пятно крови и обожженная по краям ранка с монетку размером... А потом – серый могильный камень с фотографией.
Какое молодое лицо! Среди тех, кто сражался по его воле на границе с Летни двенадцать лет назад было много молодых. И среди их противников, надо думать, тоже...

Он увидел их всех, с обоих сторон – тех, кто вернулся с войны и тех, кто остался там навсегда. Тех, кто ждал и не дождался. Тех, кто верил ему когда он кричал про победу, и тех, кто не верил, но промолчал, не найдя в себе смелости спорить. Он увидел тех, кому пришлось сражаться - восемнадцатилетних мальчишек, недавних детей, не понимающих, что он, взрослый дядька, послал их умирать и нести смерть. И ещё он увидел себя – гордого, самоуверенного, готового исправить по себе весь мир. Увидел – и захотел вырвать глаза, оказавшиеся в нужный момент слепыми, и вырезать мозг, не понявший в нужный момент, что творит. Ведь он думал, что прав, думал, что спасает мир! Теперь же, со стороны, он увидел себя так, как видели многие другие – не борцом и героем, а кричащим от ненависти вождиком, одним из тех, чьи имена беспристрастная сволочь-история превратила потом в синонимы злобы и подлости.

Но... он же не хотел этого! Он не думал стать одним из мерзавцев со старой Земли! Он хотел как лучше, как лучше для всех! Он хотел исправить мир, а не отражаться немым злым вопросом в тысячах живых и мёртвых глаз, заполнивших его память!

«Я не хотел!» кричит он. Но это, конечно, не помогает. Его отражения в чужих зрачках продолжают вопить о войне и ненависти. Он бессилен остановить их. И это страшно настолько, что он снова кричит – без слов, раненым зверем на пороге смерти. Кричит так долго и громко, что мир вокруг не выдерживает, взрывается, окатив и отменив его чернильной тьмой.

Только тогда, в наступившем небытии, он даёт себе право на тишину. И начинает казаться, что теперь его не стало совсем. Но так – лучше, чем было. Лучше уж не быть, чем оказаться злом!


И всё же... всё же...

«...не скрой от меня лица Твоего; не отринь во гневе раба Твоего...» словно молится за него хор. «...не отвергни меня и не оставь меня...»

И тьма вокруг слушается мольбы, начиная новый сон. Тихо и незаметно поначалу – словно в полной тьме выключилось вдруг одно кино и началось другое, старое, чёрно-белое до поры, лишь со временем медленно обретающее цвет и плоть. И оно совсем о другом. Или всё же...? Пока он только видит...

...преклонив в показном благочестии колени, правитель молится у придорожного креста. Свита с почтением взирает со стороны...

...и воткнутый в землю меч может стать на время крестом. И так бывает, особенно перед боем. Главное – молитва вознесена, и правда будет за ним!..

...с трудом рвёт обагрённый клинок на себя, и из разверстой груди противника хлещет кровь. Да, он должен был убить! В бою иначе никак!..

«...если ополчится против меня полк, не убоится сердце моё...» подтверждает хор.

«Ты думал, что ты таков и жизнь твоя – такая,» беззвучно шепчет тьма. «Но смотри!»

...меч на секунду замер в высшей точке, а потом обрушился ударом молнии на женщину – раскинувшую руки, закрывшую собой маленького мальчика. В глазах слёзы, губы кривятся, не успевая выкрикнуть извечное материнское «не тронь его!». Сила материнской любви огромна, но что она может против железа? Увы, ничего.

...но ничего со сталью поделать не может и деревянный меч в детской руке! Однако вот же – малыш закрывает собой упавшую маму, грозит рыцарю своей боевой палкой, не боится совсем. Будто уверен – большой человек перед ним не ударит.

«Может быть,» нашептывает тьма, «он не боится потому, что знает, какой ты. Знает, что ты тоже бегал по улицам с игрушечным мечом, пока не решил взяться за настоящий.»

Это правда, думает он. И сейчас, кажется, надо решать. Остаться ли нынешним собой, готовым ударить по ребёнку неповоротливой железякой в руках? Дать ли времени отмотаться на шесть десятков лет назад – став равным своему противнику, устроив с ним бой на самых правильных, деревянных, мечах, а потом, подружившись в процессе, пойти вместе пить лимонад? Конечно, время не ходит назад... но может, иногда ходит? Как сейчас. И может, как раз затем и ходит, чтобы дать шанс другому ему? Тому, который сможет не убить, защищая свои страхи и желания, а... поймёт?

...Мальчик протягивает цветущую ветку, очень отдалённо похожую на меч, другому пацану, стоящему среди груды лат, поножей, и прочего рыцарского лома. Говорит смеясь: «Возьми! Для мамы!»

«...того только ищу, чтобы пребывать мне в доме Господнем во все дни...» как о самом важном напоминает хор.

...О самом важном! О маме! Она же упала! И мальчик, едва не роняя подареную ветку, оборачивается – мама! Как ты? Что с тобой? В глазах готовы брызнуть слёзы...

...«Ну что ты, хороший мой. Не плачь. Просто споткнулась» - стоя на коленях чтобы быть наравне, мама вытирает ему мокрые глаза. И нет привидевшейся крови. И очень хочется обнять её навсегда. Что он и делает.

Хотя объятия, конечно, не навсегда. «Навсегда» вообще не бывает. Но они достаточно долгие чтобы успеть наконец забыть натворившего дел старика, простить его взрослые глупости. И обрадоваться – тому, что мама рядом, и значит, всё хорошо. И теперь хорошо, и потом будет, это уж точно! Ведь меч-ветка – самое лучшее и злопобеждающее оружие, он это помнит!

И раз так, значит, надо обернуться и сказать спасибо новому другу, который меч подарил. Поэтому-то, осторожно разомкнув объятия, он отворачивается от мамы...

...На месте нового друга стоит тварь. Та, которых называют ведьмами и с которыми он страшно боролся когда был ещё взрослым.

«...не скрой от меня лица своего» предупреждает тихонько хор. «Не отринь во гневе...»

...Нет, тварь не пришла вместо друга. Он всё ещё видит того, такого же светлого и вихрастого, как стал сам, и немножечко похожего на младшего брата. Чужая тварь не отменила его, не украла. Они просто стали как будто одно целое. И небесная синева глаз друга-мальчишки то и дело затемняется космической чернотой, становясь взором твари...

«Что мне сделать?» - никак не может спросить он, повернувшись к маме. – «Ведь я так долго знал, что они – враги! Я не хочу оказаться неправым! Снова – неправым!»

«...научи меня, Господи, пути Твоему, и наставь меня на стезю правды, ради врагов моих...» предлагает решение хор.

На миг мамины глаза вспыхивают той же космической, отменяющей всё чернотой. Он даже успевает испугаться. А потом она протягивает руки и снова обнимает.

Их. Двоих. Обоих сразу. И, чувствуя рядом тепло другого тела – человеческого? звериного? а так ли это важно? – он наконец понимает. Что можно – вот так. И будет можно. И всегда было.

Именно поэтому, закрыв глаза чтобы удержать под веками спасительную темноту, из которой так не хочется возвращаться на шестьдесят лет вперёд к запутавшемуся и многих обидевшему взрослому которым он был целую вечность назад, он плачет. По-детски, навзрыд, не стыдясь, как рыдают от облегчения малыши, чей кошмар вдруг резко закончился.

Он плачет и не может остановиться.