Катюхин

я тоскую по дружбе,
возникающей стремительной молнией,
последней дружбе детей —
как человечество на заре
и его колыбель —
нас с Катей на Невском
должно было охранять ЮНЕСКО.

мы заканчивали школу,
медленно умирал мой дедушка,
у Катюхи умирала любовь,
и вдогонку она резала вены.
она делала это очень умело,
с точным знанием дела —
из-за такой посредственности было дело,
что даже не хочется вспоминать.

поэтому Катя пахла бинтами,
благоухала фарфоровой куклой
и пыльцой внутри её головы,
тальком, винными пузырями,
лекарствами и дёшевой краской для волос.
типичная муза прерафаэлитов
или задорных студентиков КиТа.
бледная смерть в декадансе.
разбить её проще простого,
склеить — здесь надобен Мастер —
не Булгакова и Пола Томаса А. —
настоящий добрый волшебник,
спаси!

мы вовремя срослись
за сутки,
отвлекая друг друга,
вместо дотошных экзаменов
гуляли в тепле и говорили
о гуманности эвтаназии,
творчестве Бунина,
своих отцах,
великих режиссёрах двадцатого века,
роке 80-х,
снах Бананана,
рыбках-бананках,
белых тюльпанах,
французском экзистенциализме
по пути до психушки.

мы и сами снимали кино —
тройня в ночи Металлурга —
Дашка в роли инопланетянина —
межзвездный контакт
в одиночество космоса —
задолго до Проекта Аве Мария.

я любила её кривую улыбку,
с ней она становилась живой
и открытой,
самой красивой Катюхой на свете.

забыла у неё верный браслет,
она увезла его с собой на память
в Питер, на Невский проспект,
который мы обходили во все
белые рукава Адмиралтейства
в мой день рождения,
когда виделись с ней в последний раз.
так и не выпили в баре.
она подарила попугая.
никто никогда не дарил мне подобного.

я не тоскую по Кате
и по нашей чудесной короткой дружбе.
всё в порядке вещей,
и никто тут не виноват.
я тоскую по искренности,
доверию
и радостному восторгу,
с которым нырнули друг в друга —
думаю, больше не повторятся.

с годами я стала злая.
и все вдруг стали такими.