Я Нимфа 9. Никита

Эпизод 9


За плечами Нины была целая галерея разбитых сердец — мужских и женских.  Она привыкла считать себя хищницей, для которой близость — это ритуал поглощения, а не обмена. Мужчины для неё стали игрушками для утоления сексуального голода вроде больших говорящих фаллоимитаторов . Их мышцы, их выносливость, их жадные руки — были лишь знаками качества в её шкале ценностей. Она не знала, что можно иначе, пока не встретила Никиту.

 Он не был красив — его лицо носило следы усталости, а глаза за стёклами очков смотрели не на неё, а сквозь неё, будто он видел то, что она прятала за семью замками. Он не делал попыток её соблазнить — ни комплиментов, ни прикосновений, ни мужской напористости, к которой она привыкла. Он просто разговаривал с ней. О книгах, о музыке, о забытых снах. И в его словах была такая точность, словно он читал её дневник, который она могла бы написать.

Поначалу это раздражало. Она пыталась играть свою обычную роль — кокетливо улыбаться, заглядывать в глаза с той смесью обещания и угрозы, которая всегда срабатывала безотказно. Но Никита лишь улыбался в ответ — мягко, чуть печально, — и продолжал говорить о том, как пахнет земля после дождя, и как в детстве он боялся темноты, и как нашёл утешение в стихах.. Он не брал её руку, не пытался приблизиться. Он просто был рядом, и в этом «быть» не было пожирающих её глаз и дрожания от похоти рук.

Тогда Нина впервые растерялась. Её оружие — тело, голос, взгляд — оказалось бесполезным перед человеком, который видел не обёртку, а содержание. Она злилась, провоцировала,  попыталась поцеловать его в лифте, но он мягко отстранился и сказал: «Ты ищешь не этого.».
 И в этих словах не было пафоса — была простая, оглушительная правда. Нина почувствовала, как в груди что-то сжалось — не от боли, а от невесомости, будто она стояла на краю обрыва и вдруг поняла, что ей не страшно, потому что кто-то держит её за руку.

Она запросто  приходила к нему вечерами. Они пили чай с мятой на старой кухне, где из крана капала вода, и говорили до рассвета. Он рассказывал ей о своих страхах — о том, что боится одиночества не как физической пустоты, а как потери смысла. Он признавался, что его первая жена ушла, потому что он был «слишком тихим», и он долго не мог простить себе этой тишины. Нина слушала, и впервые в жизни ей хотелось не перебить, не увести разговор в нужную  ей сторону, а просто впитать каждое его слово, как сухая земля впитывает воду. Она видела его душу — несовершенную, мятущуюся, но честную. И эта честность была для неё откровением, потому что она сама никогда не умела быть честной. Резкой -- да. Но рравдивой...

Однажды ночью, когда за окном шёл снег она расплакалась. Это были слёзы горькие, солёные, с икотой и пятнами размазанных под глазами теней. Она рассказывала ему о своём детстве в гримёрке, о матери-певице, которая любила сцену больше, чем дочь, о зеркалах, в которых она научилась видеть не себя, а маску. Алексей не обнимал её — он просто сидел рядом и молчал, позволяя её слезам течь свободно. А когда она выдохлась, он взял её руку и сказал и приложил к своей груди. «Здесь только я. И ты можешь быть  собой. Я никуда не уйду».

И в этот момент Нина поняла, что её «вамп» — это не сущность, а доспех, который она носила так долго, что он прирос к коже. Но с ним она могла снять эту защиту
Не для того, чтобы стать слабой, а чтобы стать настоящей. Она вдруг осознала, что нежность — это не удел жертв, а высшая форма силы,

В их первую настоящую близость
 они просто лежали на его узкой кровати. Одетые, прижавшись друг к другу, и он гладил её волосы, напевая что-то старинное,  забытое. Нина чувствовала тепло его ладони через ткань, и это тепло согревало её изнутри сильнее, чем рефлекторный оргазм. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное, — и в этом дыхании не было ни требовательности, ни торопливости. Он просто был. И она была. И этого оказалось достаточно, чтобы мир перестал быть врагом.

Позже, когда они стали любовниками в полном смысле этого слова, Нина заметила, что её тело откликается на него по-новому. Она не оценивала выносливость, не играла в страсть. Она просто отдавалась ощущению его кожи, его запаха, его шепота — и в этом была такая полнота, что она забывала о себе как о хищнице. Она превращалась в женщину, которая любит не за что-то, а вопреки — вопреки своей привычке контролировать, вопреки страху быть раненой, вопреки всем зеркалам, которые твердили ей, что она достойна только поклонения, но не понимания.

И когда он, после очередного долгого разговора, взял её лицо в свои ладони и поцеловал в лоб — легко, как целуют спящего ребёнка, — она закрыла глаза и позволила себе быть счастливой. Она знала, что это счастье не вечно, что мир жесток и люди уходят, но в этом мгновении не было места страху. Только благодарность. Благодарность мужчине, который не нуждался в её красоте, чтобы увидеть её душу, и который своей тихой любовью исцелил ту девочку из гримёрки, которая так долго ждала, чтобы её просто обняли.

Нина больше не была вамп. Она была просто Ниной, которая наконец-то позволила себе любить не для того, чтобы выжить, а для того, чтобы жить. И это, возможно, было самым смелым поступком в её жизни.