Счастья моей семье

Эта история, мил человек, стара как мир, но в разных землях её рассказывают по-своему: у походного костра, в павильоне под шум летнего дождя, в туманных пивных барах.
Но как бы ни менялись времена да лица, суть остаётся неизменной.
Это сказ о том, как сталкиваются лёд и пламя, гордость и честь.

Рудольф в те поры был парнем приметным. Руки золотые, ум живой, плечом широк — за какое бы ремесло ни взялся, всё у него спорилось.
Да вот беда: гордости в нём сидело за четверых.
И была у него невеста — девица видная, но пустая.
Снаружи блестела, ровно золото или дорогой фарфор, а ковырни поглубже — одна расчётливая обманка.
Перед самой свадьбой и случился у них разлад.
Поманила она Рудольфа, покрутила хвостом, да и переметнулась к человеку с тугим карманом — там-де и мошна потолще, и ходить в шелках до веку будет.

Рудольф с лица спал, стал ходить темнее тучи.
Мужскую гордость его знатно обожгло. Весь мир разлетелся вдребезги, как грошовое зеркальце, а внутри закипела злая, удушливая обида.

Видя такую кручину, верные товарищи решили вытащить Рудольфа из ямы. Собрались они вечерком — в воздухе пахло дымом костра и тополиной клейкостью.
Один из приятелей, прищурившись, решил пробудить в Рудольфе его пресловутое упрямство и подначил:
— Что нос повесил-то из-за пустяшной девки?
Ты глянь вокруг. Водятся в наших краях такие гордячки, к коим приступа нет.
Взять хоть Маргариту.
Краса — глаз не отвесть, вылитый мрамор, а нрав — чистый кремень.
Парни к ней и так, и эдак, а она словно не видит, мимо идёт.
Неприступная, как скала. На такой споткнёшься — всю гордость растеряешь. Спорим, что ты от ворот поворот получишь?
Рудольфа эти слова за живое задели. Кровь в жилах заиграла, упрямство наружу вылезло:
— Это я-то споткнусь?! Да нет такой крепости, которую я бы не взял!

Ударили по рукам. Заклад был положен великий.
Только Рудольф тогда не понимал, что с Маргаритою шутки плохи — у неё сердце было сделано из честной, чистой правды.

Начал Рудольф осаду вести. Думал по старинке, форсом да щегольским ухаживанием девушку взять. Купил шёлковые ленты, подкараулил её на узкой тропе, встал гоголем и завёл речи разухабистые, с напускной удалью предлагая подарки.

Маргарита остановилась. Посмотрела на него своими большими, глубокими глазами — спокойно, пронзительно, насквозь. На подарки даже не взглянула, лишь головой качнула:
— Не тем торгуешь, Рудольф. Мне твоя гордыня да комплименты безжизненные без надобности. Наигранно всё в тебе, будто в балагане, и на лбу написано, что хочешь казаться кем-то другим. Мне пустая позолота не интересна… Дорогу не загораживай.

И прошла мимо легко и с достоинством. Рудольф так и остался стоять, чувствуя, как горячая краска стыда заливает шею.
Обида поначалу взяла смертная.
А после — чудо из чудес! — стал он приглядываться к Маргарите.
Не издалека, ради глупого спора, а по-настоящему, примечая каждую мелочь. Увидел однажды, как она после тяжёлой работы, едва уставшие ноги волоча, остановилась, чтобы помочь древней старушке донести вязанку дров, да улыбнулась ей так тепло, будто и не было позади долгого дня.

Понял Рудольф: идёт она по жизни — ровная, строгая, но никого не обидит, малым ласку подарит, старикам поклонится, трудится честно и на мир смотрит без фальши. И так его обожгло этой чистой, невыдуманной правдой, что из головы и спор, и прежняя невеста напрочь вылетели. Вся глупая спесь выветрилась, уступив место живой, благородной любви.

Час испытания настал, когда сама природа решила проверить их на излом.
Небо сделалось зловещим, лиловым, и хлынул сумасшедший, шквальный ливень. За считанные минуты дороги превратились в бурлящие, мутные реки, сбивающие с ног и смывающие всё на своём пути.

Маргарита в этот час возвращалась домой. Стихия застала её на полпути, отрезав дорогу потоками бушующей воды. Рудольф увидел эту беду.
Сердце у него оборвалось. Забыв про всё, не раздумывая, ровно в огонь, бросился наперерез потоку. Вода хлестала по лицу, ветер валил с ног, но он пробился сквозь стену бури, подхватил Маргариту на руки и, бережно прижимая к груди, вынес из этого кипящего ада прямо к её порогу.

Опустил на землю, а она, тяжело дыша, посмотрела на него — уже без прежней строгости, с тихим удивлением.
— Спасибо тебе, Рудольф, — негромко говорит. — Человек ты, оказывается, настоящий.

Через время он пришёл к ней домой — открыто, честно, как положено.
Приятели прознали про это, переглянулись да и хлопнули Рудольфа по плечу:
— Твоя взяла. Выиграл ты спор, с нас могорыч!

Рудольф посмотрел на Маргариту, которая стояла рядом, ровно царица.
— Про спор-то я ещё в самом начале забыл, ребята. Тут дело другое.
Такую девушку на спор не добудешь — её только сердцем заслужить можно.
Вчера я сам ей во всём признался: и в глупой нашей ставке, и в своей прежней глупости.
Маргарита лишь крепче прижалась к его плечу.
Она знала, что парень, способный честно признаться в своей ошибке и пойти наперекор собственной гордыне, достоин настоящего, крепкого, как гранит, счастья.