Тёмные аллеи

Асклепий

Ладони соскальзывают с влажной резины. Ногти сдирают верхний слой ткани, оставляя частичку тела на материале. Дыхание спокойно, но слёзы текут по щекам. Или это кровь, стремящаяся ручьями выплеснуться наружу, к свету, где тонкие стенки сосудов не будут сдерживать и сжимать её внутри своих недр. Закольцованные круги, временные петли, которые никто не способен прервать.  
Где-то на фоне играет популярная песня современного исполнителя. Недавно по телевизору крутили его выступление, повторяя каждые десять минут. Тёмные, кудрявые, залаченные волосы певца, сильно накрахмаленная рубашка и колом стоящий пиджак. Так неправдиво.
По окну стекают капли воды. За ним идёт дождь, но в комнате жарко, поэтому чувствуется струйка пота, плывущая от затылка к шее. Стрижка уже отросла, скоро нужно идти к парикмахеру.
Пальцы наконец процарапали кусок ранее дышащего животного. Ощущение резины в руках сменилось шероховатостью кожи. Теперь оно – чучело в кабинете университета. Может и он когда-то станет таким же, набитым изнутри ватой, молчаливым и тихим. Покорным.
Вчера он ходил в церковь. Подальше от неживого, ближе к свету и теплу. Теперь ему почти всегда холодно. Он подходил к каждой иконе и смотрел прямо в нарисованные глаза, даже если они были отведены. Он ждал, что на него посмотрят, что его увидят. Он не хотел становиться одной из холодных туш, набитых ватой. Он хотел заставить их плакать, чувствовать то, что чувствовал он. Но плакали лишь свечи, спуская по своих телам восковые капли, уменьшая тем самым  срок своей жизни. Они сгорят, их огонь погаснет, но они никогда не станут бесполезными и бездушными тушами в университете медицины.
А теперь он сидит здесь, впиваясь в ватного кабана, желая пустить ему кровь.  Но всё ещё не чувствует ни пульса, ни дыхания.
Всё это лишь потому что на прошлой неделе, он, радостный, получивший билет на практику, отправился в морг, к мёртвым. Среди них, синеватых, опухших тел, он впервые перестал ощущать себя живым. Бродя между стойками и камерами, освещёнными холодным и слабым светом, таким непохожим на солнце, он потерял пульс где-то в углах того подвала.
Руки отпустили несчастное животное. Хотя что ему будет, оно же умерло давным-давно, и его горячие органы заменили белым пухом. Тогда оно перестало чувствовать и физическую, и моральную боль.
Дыхание выравнивается, он знает, что делать. Идёт за длинным и острым штыком – остался ещё после репетиции капустника. Тело предчувствует опасность, сердце учащает пульс, но он намеренно замедляет дыхание, желая почувствовать недостаток кислорода, желая почувствовать хоть что-то.
Пальцы касаются холодного металла, окольцовывают копьё. Он – гладиатор в Колизее и он же – Георгий Победоносец.
Ладони намокают и штык скользит, но он только сильнее впивается в единственную надежду. Переносит вес оружия на середину, хватает второй рукой и поворачивает лезвие в свою сторону, параллельно полу. Момент истины. Свист, тихое чавканье, глухой удар о пол.
А музыкант по радио продолжает петь. Он вдыхает кислород, но не чтобы напитать внутренние органы, а только ради взятия более высокой ноты. Он ждёт аплодисментов, и они следуют сразу после его окончания. Он длится во времени, существует, продолжается, но это ещё не даёт ему право считаться живым.
Иконы в церкви плачут кровавыми слезами. Ещё один мученик, проповедовавший за жизнь, несмотря на окружающее забытье и запах смерти. И он не выдержал, и он потерялся в лабиринтах собственного сознания.



Боги

Песок впивается в иссушенные глазницы. Пальцы уже не чувствуют ничего, обожжённые сначала палящим солнцем пустыни, а после её ночным холодом.
Он идёт уже два дня. Запасы воды кончаются, а расстояние от дома увеличивается, но остаётся неясным оставшийся путь. Что его ждёт? Сможет ли он прийти к намеченной больным разумом цели?
Рецепторы улавливают приторный запах гнили и смерти. На горизонте появилось что-то. Торчащие из земли нечто. Человек.
Спустя столько времени, проведённом в одиночестве, а после под атаками солнца наш герой слишком рад этому полуживому созданию.
Чем ближе приближается путник, тем больше видит. А видит он бесконечные язвы и струпья разъеденной кожи. Видит гниющие раны, исклёванные птицами. Видит голубые глаза, наполненные уже песком вместо слез. Два оазиса посреди пустыни.
Тело висит на кресте. Деревянном,таким же потрескавшемся, как и сам его обитатель. Широкие плоские доски кое-как связаны между собой, так ещё и удерживают привязанного к ним мужчину. Локти, бедра и пояс крепко прижаты к дереву, верёвки впиваются в кусок мяса, обтянутый кожей. Распятие.
Посреди красной пустыни, где даже кочевники боятся передвигаться на своих ветряных кораблях.
Вот путник уже стоит напротив. Голова заключённого висит, почти вся жизнь покинула его иссохшее тело. Мёртвая песчинка посреди такой же мёртвой пустыни. И даже голубые глаза почти не открываются. Пальцы содраны до крови. Под носом запекшаяся струйка крови. Красный красиво подчёркивает белизну кожи. И как он не обгорел здесь, висящий уде несколько суток человек. А глаза голубые. Открытые, они смотрят на путника уже несколько минут. Во взгляде лишь принятие. Неясно, было ли в них что-то до этого или он сам обрёл себя на тяжёлую участь.
– Дом.
Про засохшим губам пробегает волна горячего воздуха. Путник слышит больше не слово, но хрип, помочь понять ему помогает лишь указанный за свою спину палец.
Предложение пойти домой остаётся отклоненным. Слишком много он отдал, чтобы попасть сюда.
Дом. Зелёный на земле, жёлтый на грушах и яблоках, запёкшийся красный на каменной плите. Белый овечий пух. Чёрные и вьющиеся волосы Лилии. Слишком много.
Возможно по взгляду путника ясно слишком многое. Возможно, он читается как открытая книга. Но так лучше. Ничего не нужно объяснять.
Пара коршунов пролетела над головой. Намекают уйти сейчас или познать участь повешенного. Проблем путнику не нужно. Он обходит мученика с правой стороны, рука того свисает почти на уровне его глаз. На ней светится кольцо. Металл. Такое редкое сокровище в этой красной, сухой пустыне. Теперь кольцо на руке живого. Мёртвому оно не нужно.
Строчки бегут словно лошади. Коленные чашечки не выдерживают напряжения. Рвутся связки, сухожилия и мышцы. Кости рассыпаются в прах. Ничего не остаётся от человека. Лишь бегущие словно лошади строчки на сырой и пожелтевшей бумаге напоминают живой почерк живого человека.
. . .
Он нашёл, что хотел. Как он думал, что нашёл. Вот он в мягком красном кресле. Напротив него в таком же старом кресле девушка. Как он думает, его девушка. Или его жена. Кто же его разберёт.
   Она смотрит на него. Он смотрит на её руки. Одна положена на колено, вторая – на подлокотник. Широкая ладонь и тонкие пальцы красиво подчёркнуты множеством колец и браслетов. Но он не знает, что они закрывают многочисленные швы.
Горло прикрыто в тех же целях. Мягкий зелёный шарф подчёркивает её глаза. Глаза.
   Глаза из цвета растопленного янтаря превратились в замёрзшую кору дерева. Яркий блеск пропал. Они тоже высохли, как и глаза того повешенного. Он не хочет в это верить. Она давно смирилась.

– Где ты настоящая?
– Настоящая я умерла 15 лет назад в колодце. Как и ты, 7 лет назад в дубе того старого засохшего красного дерева в лесу. Забыл?
   Его вопрос так же прост, как и её ответ. Но она понимает, а он -  нет. Он все ещё отрицает.
– Ты не могла умереть. Тебе вытащили спустя пятнадцать минут взрослые, я позвал их. Они спустили тебе крюк вместо ведра и ты села на него. Тебе вытянули.
– Да, вытянули. Мертвую. Крюк зацепился за мою вязаную кофту и чуть не сорвался, но меня вытянули. Вспомни.
– Я помню.
– Твоя правда другая. В тебе я ещё жива, как и ты сам. Как и тот мертвец на кресте. В твоём мире все мы живы. Но ты покинул свой мёртвый дом, прошёл через мёртвую пустыню с таким же мёртвым на кресте и пришёл ко мне.
– Живой.
– Нет, Крис. Такой же мёртвой. Как ты не поймёшь? Мои глаза не двигаются, веки не моргают. Моя кожа разлагается, тебе приходится подшивать меня хирургическим иголками. Но ниток специальных нет и ты подшиваешь меня обычными. Надеваешь на меня всю эту дребедень, чтобы не замечать своих же стараний. Ты скрываешься сам от себя. От правды.
   Молчание повисает в комнате на несколько долгих минут. В его голове все должно было быть по-другому. Не ради этого он убил свою Лилию.
– Давай я расскажу тебе и о твоей смерти. Прошло восемь лет после того, как я утонула. Упала, случайно, по неосторожности. Но ты не смог справиться. Ты пошёл в лес, нашёл самое большое, самое сухое дерево с огромным дуплом и устроился в нём. Крис, ты умер от голода. Долго лежал там, мёрз и ждал, когда я приду. Ты знал, что это моё любимое место, ты следил за мной. Ты хотел дружить со мной. И ты ждал. Но не дождался.
   На этот раз комнату заполняет не топкая тишина. Скрип зубов и гул жужжащих насекомых заливается в черепную коробку. Напротив Криса уже сидит не живая девушка. Тонкая плёнка покрывает её тело. Голубоватая кожа, белые губы. Он закрывает глаза.
. . .
Посреди комнаты сидят два мертвеца. На двух креслах. Посреди целой красной пустыни. Крис сначала принёс в жертву богу Солнца всех своих овец. Когда есть стало нечего, он принёс в жертву себе свою жену, Лилию. А потом принёс в жертву самого себя. Кому? Этот ответ останется без ответа, ведь роль бога он забрал себе.
Но боги ведь не умирают?


Тоска

А вы смотрите на небо? Когда оно светлое и ясное, открытое солнцу и нашему интересующемуся взгляду. Когда оно затянуто облаками, давит на нас, выплёскивает дождь из своих недр. Смотрели ли бы вы на него, если бы оно было в огне? Тогда ваш взор точно упал бы на него, прибил бы его гвоздём, чтобы оно ненароком не свалилось прямо на вашу мудрую голову. Так почему вы не смотрите на него, если с ним всё хорошо?
Осень наступает внезапно. Резко проклёвывается холод, словно вылезает птенец из своей скорлупы, скрывающей его в отдельном маленьком мире. Холод обволакивает горячие тела людей, хочет забрать частичку себе, хочет снова почувствовать часть своего тепла до рождения. А мы отпускаем лето. Отпускаем его жару, отпуска, отдых. Или тяжёлую работу, невыносимых комаров и палящее макушку солнце. Мы отпускаем.
Вот деревья осыпали свои перья прямо вам под ноги, а щедрый дождь смочил их. Они - тёплое одеяло, укрывающее собой матушку-землю. А мы идём по холодным улицам, забирающим у нас ощущение тёплого дома и людей рядом.
Красные и оранжевые листья смешались в одну коричневатую жижу, в которой никто, кроме нас, не заметит ничего привлекательного. Мы поднимаем взгляд наверх, к серому сырому небу, затянутому полуосыпавшимися деревьями. Небольшой сад, с высохшими цветами и пожухлой травой. А деревья ярко-красные. Рядом стоит рябина, одна-одинёшенька, с такими же алыми ягодами. Это - её дети.
А вот два ребенка побежали по туманному переулку. Два маленьких мальчика, громко смеющихся над своими жизнями и их приключениями. Вот кто действительно умеет жить. Они не умеют считать, писать, зато умеют жить. Они не понимают, что такое логарифмы, зато они понимают самих себя и мир вокруг. Они видят его без паволоки, затянувшей пеленой радужку с хрусталиком. На них яркие жёлтая и зелёная куртка, выбивающиеся из общей серой картины. Они - жизнь в этом засыпающем, забеганном мире. Сейчас они живы, так почему не живы мы с тобой?
Ты смотришь на меня, я смотрю на воду. Глинистая земля перемешалась с водой после дождя, образовывая круговороты ближе ко дну. И там есть жизнь, и там тоже готовятся к зимней спячке. Там тепло или холодно? Холодно ли, как здесь наверху, на этих улицах, с этим серым небом? Вот бы рыба научилась говорить и поведала историю своей такой однообразной, но такой честной жизни.
Родилась, жила, умерла.
Мимо поехала красная машина. Ты оглядываешься на неё, я смотрю на воду.  Вот проплыла утка. Она точно не мёрзнет, просто не может. Холодная вода ей нипочём. Как бы найти такое пальто, которое сможет спрятать от холодного ветра и всепожирающей тоски.
Ты смотришь на воду, а я оборачиваюсь к тебе. Хочу прощаться, но в глаза смотреть не могу. Киваю в пустоту и ухожу в неё же. Всё честно, всё на своих местах.
Холодная морось оседает на лице. Губы пересохли, облизывать нельзя. Всё равно это делаю, через пять секунд дует холодный ветер и приносит всепожирающую тоску. Но я надела скафандр, залезла в свой аквариум и ничто мне нипочём. Я - рыба на дне своего водоёма, я - утка на воде. Я - те два мальчика из туманного переулка, я - земля, укрытая пуховым одеялом из листьев.



Творец

Пальцы сначала судорожно сжимают ткань на холодном теле. После - тонко заточенный кухонным ножом карандаш, который сам по себе выводит тонкие линии на клетчатой бумаге. Тело всё мокрое от недавней истерики и высокой температуры, капли пота продолжают капать на бумагу отдельными слезинками.
Абстрактные линии складываются во что-то большее, несущее определённый смысл. Сначала проглядывается затянутое дымом и облаками небо, потом появляется чёткая линия горизонта, отчерчивающая прошлую жизнь и новую. Снизу - необъятное море, захватывающее всё внимание. И лишь маленький бумажный кораблик плывёт среди этих жидких песков.
Карандаш ломается, пока что не дерево, пока что не пополам. Руки возвращаются к хлопковой рубашке. Обычная рубашка, купленная в массмаркете где-то месяц назад, теперь стала прибежищем слез, крови и пота, целой жизни одного единственного человека. Человека, сломавшего грифель своего любимого карандаша. До кухонного ножа слишком далеко, примерно двадцать километров. Поблизости должен быть канцелярский нож. Возможно, им точить будет даже удобнее.
Руки с хаотичного ощупывания одежды (или проверки жизни в этом избитом временем теле) переключаются на отточенные движения заточки карандаша. И правда, канцелярский нож удобнее. Чёрная пыль летит во все стороны, образовывая замысловатые узоры на окружающей поверхности. Теперь по этим кольцеобразным линиям можно гадать, как на кофейной гуще или по книге. Но мы не об этом.
Линии продолжают свой бег. Гонку, в которой сможет выжить лишь одна из них - самая яркая, самая правдивая, прожигающая своей простотой и смыслом.
Кораблик плывёт в буре. Его корму захлёстывает бурными водами мирового океана. Но он держится, ведь ему ещё столько всего нужно увидеть в своей короткой по сравнению с вечностью жизни.
Пальцы уже всё чёрные. Но он не останавливается.  Он – узурпатор, желающий ещё больше власти. Власти над бумагой, карандашом и над своим телом. Но последнего он не ощущал уже многие месяцы.
Глаза заливает вода. Как она попала туда  прямо с бумаги? Плачет ли он или это его лихорадка даёт о себе знать? Он не замечает мокрой кожи, сухих губ и красных глаз. Он - художник, создающий свой мир.
Короткие удары сердца всё больше отдают в его спину. Орган стремится вылететь наружу и залить яркой красной краской серый и скучный холст. Как бы ему хотелось рисовать всегда, на чем бы то ни было. Он рисовал бы на своей коже, на сетчатке глаз, выскреб бы искусство в своём желудке.
Но корабль ещё жив. Только мир его не бесконечен. Он приближается к краю земли, откуда можно вылететь и попасть прямиком в космос. Миллиарды далёких звёзд, до которых нам, увы, не добраться. Но может быть сможет он? Маленький кораблик в таком огромном мире.
Художник не может продолжить рисовать на своей коже. Холст заканчивается, море тоже. Край листа обрывается, резко и внезапно.  Вырванный с корнем из обычной, самой дешёвой тетради, лежит он перед художником. Но что значит этот лист для него, всемогущего творца.
Он очнулся спустя двадцать минут обморока. Его невыносимое тело отказывается работать. Когда он ел или пил в последний раз? Не считая, разумеется, впитанных через кожу слез и искусанных до мяса губ. Самоистязание, вот главная истина и залог произведения искусства. Если вы склонны к мазохизму, то у вас есть способности к творчеству и его выражению через свой организм.
Руки трясутся, кончики пальцев посинели и больше не чувствуются. Он, наверное,  забыл закрыть окно. Ему было слишком душно, слишком мало пространства, воздуха.
Костлявое тело решает подняться. Резкими шагами добирается до окна, скрежеща при этом зубами. Напряжение проходит по всем мускулам и сухожилиям, а ручка окна наконец поворачивается в нужное, закрытое положение.
За окном пошёл снег. Он затопит море художника, потопит и корабль вместе с ним. Маленькое судно потеряется среди бесконечного шёлка, так и не сумев довезти ценный груз. Луна больше не будет светить, закрываемся белыми хлопьями. Скоро появится ощущение, будто мы все  заперты под наволочкой-небом, и на нас летят белые перья. Скоро пора будет ложиться спать.


Колосья

Сажа забилась в глазах, над головой витал дым. Он бежал через ненавистное поле, прямо, не отходя от цели на на шаг.
Жёлтые пушистые колосья трепещут его за руки за лодыжки. Открытые лодыжки. Мама в детстве говорила надевать длинные носки и высокую обувь, чтобы не заморозить ноги. Теперь он думает о том, как бы их не потерять.
Зелёная Фома забилась во все складки его тела и прилипла к спине. Ладони вспотели от ненавистных перчаток, мешающих поправить каску на голове. На ней должна быть шапка.
В детстве он тоже бегал по этому полю, в основном зимой, со своими друзьями. Они лепили снежных баб и снеговиков, играли в снежки и бросали друг друга в снег, не заботясь о возможности напороться на мину и подорваться. Как же тогда было весело и легко.
Он продолжает бежать. Каска все также съезжает на глаза, форма все также липнет к телу. Это не кошмар. Проснуться не выйдет.
А в детстве по ночам, когда он выкрикивал ночью от очередного страшного сна, мама приходила к нему, охватывала своими полными руками в многочисленных родинках и мелких шрамах его бритую голову и нежно напевала колыбельную или шёпотом рассказывала добрые сказки.  Теперь он может услышать песню лишь на своих похоронах.
Край поля теперь заметнее. Чёрная проволока сдерживает пытающиеся вырваться колосья, их пушистые кончики тянутся наружу.
На земле лежат раненые люди. Из их тел фонтанами бьёт кровь, у кого-то не хватает ноги или руки. Но они также тянутся оставшимися конечностями к металлической, ржавой проволоке, по их пальцам проходит судорога и они падают  не в силах больше подняться. Природа вечна.
Зелень леса теперь преобладает над золотом пшеницы. Солнечный свет бьёт в глаза, мешая даже больше каски. Но именно эта каска вчера спасла его жизнь. А может, её спас товарищ по роте, закрывший своим телом друга, как он считал. А ведь у него осталась семья – любящая мать, старый отец и, возможно, даже невеста, ждущая от него ребёнка. Но теперь этот ребёнок будет вынужден расти без отца, и вырастет он лишь для того  чтобы пойти по его стопам в братскую могилу.
Природа вечна.

Да, природа вечна, а мы – нет. Мы убиваем друг друга, желая захватить больше власти или территорий. Мы лишь муравьи в огромной вселенной, и наш муравейник разрушится при одном лишь желании окружающих нас титанов.
Он бежит. Рядом с ним падают на землю люди. Уши заложило от страха или контузии. Костяшки пальцев сбиты, мозоли на них давно лопнули.
Ему велика обувь. Когда он только приехал, оказалось, что весь его размер разобрали, а докупать только ради него никто не собирался. Меньше брать невыгодно, больше – ещё хуже.
Но он бежит, а природа вечна. Он видит перед собой уже отдельные деревья, их отливающую бронзой листву. Когда-то и он станет этим деревом и будет расти тысячи лет и также смотреть, как люди убивают друг друга.
Мимо пролетел снаряд, чуть не задел его. Значит, попал в кого-то другого. Выживет ли он сегодня, чтобы погибнуть завтра? В чем смысл его существования?
Но вот и проволока. Тонкая, ощущение такое будто её можно порвать. Но пальцы цепляются за неё, тянут на себя, а она не поддаётся. Колоски рядом щекочут его лодыжки.
Он смотрит вперёд. Он видит танки, видит солдат, видит все. Он видит, что за сеткой стоят его же люди, смотрящие уже с презрением. Их предали.
А природа вечна, и гармония в ней царит с начала времён и останется в ней навсегда. Холодная зима детства сменится палящим летом зрелости, и это самое лето может принести смерть кому-то из нас.



Зверь

Лопатки прижимаются к холодной столешнице, руки привязаны, ноги - тоже. Сердце глухо бьётся о стенки черепа, глаза хаотично бегают по комнате. Глаза зверя, не человека. Холодный взгляд, сквозящая в нём первобытная ярость и ненависть.
Когти скребутся о поверхность, вызывая неприятные мурашки на теле врача. Он - гений, коему свойственны человеческие ощущения. Перед ним сейчас не обычная особь. Перед ним - будущее произведение искусства великого мастера.
                . . .
Сперва начинает плавно мутнеть сознание. Обычное дело для офисного планктона, каждодневно гниющего за своим ярким голубым экранчиком. Глаза мутнеют, хрусталик теряет чёткость. Первая стадия.
Затем слабеют суставы. Как несмазанные шестерёнки выходят из строя, так и они теряют свою функциональную составляющую. За ними и кости. Опора организма больше не поддерживает его, кальций пропадает и они сыплются как крошки сухого хлеба на тротуар - бабушка прикармливала голубей на прошлой неделе, ты это помнишь. Второй этап.
Вот и связки уже растягиваются и рвутся как засохшая резина. Прощай, тело. Здравствуй, душа. Конечная фаза.

Обнажённая сущность человека, как приятно ощущать её. Она как дымка проплывает между твоих пальцев волнами, а частицы остаются каплями влаги. Нет, это точно не пот.
Чужое и недоступное находит тебя и тащит с собой в кроличью нору. Но ты - великий хирург, игрок, а не маленький мальчик. Ты знаешь, как с этим работать.
                . . .
Касаешься кожи, а чувствуешь жёсткую шерсть. Ресницы падают с век, как снег прошлой ночью за окном. Такие же лёгкие и также быстро исчезнут.
Глаза зверя смотрят уже умоляюще, но как это может подействовать на мастера? Ты на своей территории,и ему не сбежать. Ей не сбежать.
Касаешься её руки, нежно гладишь и вспоминаешь о чудесных вечерах в её квартире. Она была всем и одновременно ничем. Ты растворился в пустоте, поглощённый чувством. Но кто сказал, что чувство нельзя препарировать?
Это уже не она. Она умерла с тем телом, а её душа находится вместе с тобой. Тело излишне, оно отвлекает. Но вот шерсть становится гладкой кожей, а глаза смотрят с упрёком и жалостью. Ей не страшно, но страшно ли тебе? Вы оба не знаете ответ, а слова излишни. Нужны действия.
Теперь она не скажет о твоей слабости и бесхарактерности. Теперь ты - её бог и её дьявол. Ты даёшь жизнь и забирает её. Но как дать жизнь тому, кто не может этого принять и оценить? Нужно лишить её страданий, и тогда душа будет жить вечно. С тобой.
                . . .
В и так холодной руке появляется ледяной скальпель. Но по сравнению с её кожей он обжигает. Тонкий надрез и душа полностью выливается на него и захватывает поле зрения. Ты  словно ослеп.
Красная, багряная, алая, она стекает по твоему сердцу, проникает в разум и забирает руль. Ты больше не управляешь собой. Теперь ты во всём и одновременно ни в чём. Ты - бог и дьявол для этого мира. И ты же великий хирург. 


Точка отсчёта

Взгляд направлен за окно, туда, вдаль, где по ощущению может быть лучше. Но зрачок фокусируется внезапно и резко, оставляя лишь голую кирпичную стену дома напротив. Такое же маленькое окошко с занавесками и прикреплённая спутниковая тарелка – единственное красное солнышко, светившее всё это время.
Час ранний, но всё ещё темно. Тихий шелест снежинок за окном предвещает долгую дорогу в неизвестные дали. Ноги по лодыжки в сугробах, замёрзшие коленки и потрескавшаяся кожа на костяшках пальцев. И даже дом не спасает.
Протираешь глаза и встаёшь. Резко, не раздумывая. Если ляжешь, уснёшь надолго, и уверенность в наступлении следующего дня снизится ещё больше. Идешь в ванную. Истончившиеся черты лица, фарфорово-мёртвая кожа. Как же хочется солнца.
Горячую воду опять выключили. Руки мёрзнут ещё больше, теперь тебе холодно целиком. Не греют ни батареи, ни пледы.
Завтракаешь тем, что осталось с вечера. Окна на кухне нет, только маленькая форточка под потолком, не несущая сейчас никакой пользы. Сидишь в темноте. Впитываешь тишину и мрак.
Вспоминаешь, как детстве вы с родителями ходили в парк развлечений. Там продавали яблоки в карамели. Сладкие, хрустящие. Такие родные. А потом с дядей вы рассматривали жука в смоле, которого он привёз из командировки. Ты чувствуешь себя этим жуком и этим яблоком. Ты как карусель в парке аттракционов – зацикленное существо, неспособное вырваться из временной петли. И в этом ритме ты теряешь себя.
В состоянии аффекта собираешься и подхватываешь ключи с крюка у двери. С фотографии глядят живые люди. Были бы они таковыми не только на фотографии.

Замёрзшие машины бегут по шоссе, туда, в счастливое далеко. Ты хочешь верить, что оно счастливое.
Кожа уже задубела, красный неоднородными пятнами разбрызнут по ладоням. Белый прах сыпется с неба и ложится тонкой вуалью на замёрзшем лице. Прекрасное далеко.
Двигатели автобусов отбивают новую мелодию в ушах. Задаёт ритм жизни. Заводит сердца людей, как механические часы.