Амосов перед лицом старости

РАЗУМ, ВЕРА И СТРАХ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ


Кто такой Николай Амосов?

Николай Амосов (1913–2002) был одним из самых известных советских кардиохирургов, учёным, инженером и мыслителем. Он провёл тысячи операций на сердце, разрабатывал новые методы лечения, занимался кибернетикой, искусственным интеллектом и моделированием человеческого организма. Его книги о здоровье, старении и человеческой природе читали миллионы людей.

В конце жизни, уже будучи всемирно известным хирургом, он написал книгу «Моё мировоззрение». Это не воспоминания и не научный трактат, а попытка честно ответить самому себе на вопросы, которые обычно возникают тогда, когда большая часть жизни уже прожита.


I. Последняя книга хирурга

Есть книги, которые становятся итогом жизни.

Не потому, что автор заранее решил написать завещание. Чаще всего он сам этого ещё не знает. Просто наступает момент, когда все прежние темы вдруг начинают складываться в одну.

Для Николая Амосова такой книгой стало «Моё мировоззрение».

На первый взгляд, название кажется слишком широким. Можно ожидать очередного философского трактата, где автор рассуждает о Боге, обществе, морали, науке. Но уже после нескольких страниц становится ясно: эта книга написана совсем не так.

Она не доказывает.

Она подводит итог.

Это очень важное различие.

Большинство философских книг написаны людьми, которые стремятся убедить читателя. Автор строит систему, приводит аргументы, спорит с оппонентами.

В книге Амосова этого почти нет. Он не столько убеждает, сколько пытается понять самого себя.

Именно поэтому она производит такое сильное впечатление.

Это книга человека, которому уже почти нечего завоёвывать.

За его плечами тысячи операций.

Научные открытия.

Мировая известность.

Государственные награды.

Книги, переведённые на десятки языков.

Можно было бы ожидать спокойной мудрости человека, прожившего большую жизнь.

Но вместо этого читатель встречает удивительное беспокойство. Амосов продолжает задавать вопросы.

И это, пожалуй, первое, что поражает.

***

В истории науки нередко встречаются люди, которые к концу жизни становятся хранителями собственного прошлого.

Они защищают свои открытия.

Повторяют прежние мысли.

Пишут воспоминания.

Иногда начинают говорить почти исключительно о себе.

С Амосовым происходит противоположное. Он словно перестаёт интересоваться собственной биографией. Его занимает другое.

Почему человек вообще живёт?

Что такое счастье?

Что такое разум?

Как возникает творчество?

Можно ли объяснить сознание?

Что происходит со свободой воли?

Почему люди верят?

Что остаётся человеку, когда старость начинает разрушать его тело?

Эти вопросы возникают не как академические темы. Они становятся личными.

***

И здесь появляется одна особенность книги, которую трудно не заметить.

Амосов почти никогда не говорит языком профессионального философа. Он не строит сложных логических конструкций. Не вводит новых терминов. Не спорит подробно с Кантом, Спинозой или Хайдеггером.

Он рассуждает так, как всю жизнь рассуждал хирург.

От опыта — к выводу.

Сначала наблюдение. Потом обобщение.

Именно поэтому его книга кажется удивительно честной. Читатель почти физически ощущает, что перед ним человек, привыкший не украшать свои мысли.

Это вовсе не означает, что он всегда прав. Наоборот.

Иногда его выводы кажутся слишком поспешными.

Иногда он переносит опыт врача на вопросы, которые, возможно, требуют совсем другого языка.

Иногда спорит с религией, не пытаясь понять её изнутри.

Иногда чрезмерно доверяет физиологическим объяснениям.

Но всё это не уменьшает ценности книги.

Потому что она никогда не производит впечатления интеллектуальной игры.

За каждым выводом стоит прожитая жизнь.

***

Именно здесь, как мне кажется, проходит граница между мыслителем и просто образованным человеком.

Образованный человек знает много.

Мыслитель всю жизнь проверяет свои знания собственной жизнью.

Амосов принадлежал именно ко второму типу.

Его книги нельзя читать отдельно от его биографии.

Хирург, который десятилетиями ежедневно видел человеческое тело открытым на операционном столе, неизбежно начинает иначе смотреть на человека вообще.

Для него сердце перестаёт быть романтическим символом.

Мозг перестаёт быть загадочной субстанцией.

Организм становится системой.

Но одновременно происходит и обратное.

Чем глубже он понимает тело, тем яснее чувствует, насколько трудно объяснить самого человека.

Эта двойственность проходит через всю книгу.

С одной стороны — почти инженерное стремление всё объяснить.

С другой — постоянное столкновение с тем, что не укладывается в объяснения.

***

Меня особенно поразило, что книга почти лишена победного настроения.

Можно было бы ожидать, что человек, спасший тысячи жизней и ставший одним из самых известных хирургов своего времени, будет говорить с позиции победителя. Но этого нет.

Напротив.

Чем ближе конец книги, тем чаще появляется сомнение. Не в честности науки. Не в необходимости мышления. А в достаточности собственных объяснений.

Иногда кажется, что Амосов всю жизнь строил огромный дом из рациональных представлений о человеке, а теперь, в старости, медленно обходит его комнаты и спрашивает себя: «Не упустил ли я чего-то главного?»

Он не разрушает этот дом.

Он не становится мистиком.

Не отказывается от науки.

Но он начинает внимательнее прислушиваться к вопросам, которые раньше считал второстепенными.

Именно поэтому в книге неожиданно появляются страницы о религии, о медитации, о смерти, о старости.

Не потому, что автор изменил своим убеждениям. А потому, что сама жизнь поставила перед ним вопросы, которых раньше не было.

***

Мне кажется, именно здесь находится ключ к пониманию этой книги.

Её нельзя читать как изложение философских взглядов Николая Амосова.

Она написана совсем по другому поводу.

Это книга человека, который почувствовал, что предметом исследования становится уже не мир. А он сам.

Всю жизнь Амосов изучал сердце. Теперь он начинает изучать собственное старение.

Всю жизнь он наблюдал смерть других. Теперь смерть медленно входит в его собственную жизнь.

Всю жизнь он пытался понять человеческий разум. Теперь он с тревогой замечает, что разум тоже подчиняется законам биологии.

И именно поэтому последние главы «Моего мировоззрения» читаются уже не как научно-популярная книга и не как философский трактат.

Они читаются как очень редкий человеческий документ.

Документ человека, который прожил долгую жизнь, не утратил способности мыслить, не изменил себе, но впервые оказался перед противником, которого невозможно прооперировать.

Этим противником была не смерть. Она была слишком проста.

Настоящим противником оказалось время. Именно оно медленно и почти незаметно начинало разрушать то, что Амосов ценил в себе больше всего, — способность мыслить. И именно с этого, как мне кажется, начинается подлинная драма его последней книги.


II. Человек, который доверял только разуму

Что значит сказать о человеке: он доверял разуму?

Обычно эти слова звучат как комплимент. Или, наоборот, как упрёк — в зависимости от взглядов говорящего. Но и в том, и в другом случае они почти ничего не объясняют.

Разуму доверяли Декарт и Спиноза.

Разуму доверяли просветители XVIII века.

Разуму доверяли многие физики XX века.

Но это были очень разные формы доверия.

У Амосова оно было особенным. Чтобы понять его, нужно прежде всего отказаться от распространённого представления, будто он был философом, который стал хирургом.

Всё было наоборот.

Он был хирургом, который вынужден был стать философом.

Это чрезвычайно важное различие.

Философ обычно начинает с вопроса. Врач начинает с больного.

Философ строит систему. Хирург принимает решение.

Для философа ошибка означает логическое противоречие. Для хирурга ошибка означает человеческую смерть.

Это формирует совершенно иной тип мышления.

***

Есть знаменитая фраза, принадлежащая Клоду Бернару: «Врач лечит не болезнь, а больного».

Хороший хирург ежедневно сталкивается с тем, что никакая теория не совпадает полностью с живым человеком. Два пациента с одинаковым диагнозом могут реагировать на лечение совершенно по-разному. Организм постоянно нарушает ожидания. Поэтому врач очень быстро начинает относиться к теориям иначе, чем кабинетный учёный.

Теория перестаёт быть истиной. Она становится инструментом.

Эта особенность, как мне кажется, проходит через всё мировоззрение Амосова.

Он почти никогда не относится к идеям как к чему-то священному.

Любая идея для него должна работать. Если она помогает понять организм — она хороша. Если нет — её следует заменить.

В этом смысле Амосов остаётся инженером даже тогда, когда пишет о философии.

***

Но именно здесь возникает первое серьёзное напряжение.

Инженерное мышление прекрасно работает там, где существует задача.

Есть мост. Нужно рассчитать его прочность.

Есть сердце. Нужно заменить клапан.

Есть организм. Нужно понять его физиологию.

Однако постепенно Амосов начинает задавать вопросы совсем другого рода.

Что такое счастье?

Почему человек любит?

Почему возникает творчество?

Почему люди верят?

И вот здесь инженер сталкивается с предметом, который сопротивляется инженерному подходу.

Замечательно, что Амосов не скрывает этого сопротивления. Он не делает вид, будто всё уже объяснил. Наоборот. В «Моём мировоззрении» постоянно чувствуется неудовлетворённость собственными ответами.

***

Особенно интересно его отношение к моделям.

Амосов принадлежал к поколению, которое пережило настоящий триумф моделирования.

После появления вычислительной техники казалось, что теперь любую сложную систему можно описать математически.

Организм.

Общество.

Экономику.

Даже сознание.

Сам Амосов тоже был увлечён этой идеей. Он строил модели. Пытался представить человека как систему взаимодействующих процессов.

Но в конце жизни неожиданно признаётся: «Раньше я не раз забавлялся, моделируя самого себя… Модели жить не помогали, решения шли из подсознания, почти спонтанно».

Мне кажется, это одно из самых важных признаний во всей книге. Оно удивительно честное.

Ведь его мог бы написать не только хирург. Его мог бы написать любой крупный учёный, проживший долгую жизнь.

В молодости кажется, что главное — построить правильную модель.

Старость иногда показывает, что модель объясняет очень многое, но живёт человек всё-таки не внутри модели.

***

Здесь возникает вопрос, который Амосов почти не формулирует, но который постоянно присутствует между строк.

Если важнейшие решения рождаются «почти спонтанно», то какова роль сознательного разума?

Неужели разум не управляет человеком?

Для менее честного автора подобное признание стало бы случайной оговоркой. Для Амосова оно оказывается серьёзной проблемой.

Именно потому, что всю жизнь он доверял разуму.

Но что означает это доверие?

Очень часто рационализм понимают как убеждение, что человек всегда поступает разумно.

Амосов никогда не был настолько наивен. Он слишком хорошо знал людей. И слишком хорошо знал самого себя.

Его доверие разуму имеет другой смысл.

Разум не обязательно управляет человеком. Но только разум способен понять, почему человек поступил именно так.

Это гораздо более тонкая позиция. Она оставляет место ошибкам. Оставляет место эмоциям. Даже оставляет место подсознанию.

Но окончательным судьёй всё равно остаётся мышление. Именно оно должно разобраться.

***

В этом заключается огромная сила и одновременно огромная уязвимость мировоззрения Амосова.

Пока разум способен исследовать мир, всё выглядит стройно.

Но что произойдёт, если начнёт разрушаться сам исследователь?

Что произойдёт, если старение коснётся не мышц, не суставов, а способности мыслить?

Именно здесь рационализм впервые сталкивается с угрозой, которую невозможно устранить логическими рассуждениями.

Разум оказывается вынужден исследовать собственное исчезновение.

Мне кажется, именно поэтому последние главы книги приобретают почти трагическое звучание.

Мы привыкли думать, что старость проверяет силу тела. На самом деле она проверяет силу мировоззрения.

***

В молодости человек может говорить: «Я верю только в разум» — и эта фраза звучит почти вызывающе.

В старости те же самые слова означают совсем другое. Они означают готовность принять последствия собственной философии.

Если разум — единственный путь к пониманию мира, то что делать, когда разум начинает слабеть?

Можно ли сохранить верность себе?

Или мировоззрение тоже должно измениться?

***

Здесь, как мне кажется, становится заметной одна особенность Амосова, которую редко отмечают.

Он удивительно мужественен интеллектуально.

Мужество обычно связывают с войной, хирургией, тяжёлой работой. Но существует и другое мужество.

Мужество не менять убеждения только потому, что они перестали утешать.

Именно это мы видим в «Моём мировоззрении».

Амосов вовсе не становится менее рациональным в старости.

Напротив.

Он проверяет свой рационализм самым трудным испытанием.

Он спрашивает себя: способен ли я остаться верным разуму тогда, когда сам разум уже не гарантирует мне внутреннего покоя?

И именно этот вопрос, как мне кажется, превращает его книгу из воспоминаний знаменитого хирурга в документ большого философского значения.


III. Смерть, которой он не боялся

В воспоминаниях о Николае Амосове часто повторяют одну мысль.

Он не боялся смерти.

Сам Амосов действительно писал об этом не раз. Более того, он объяснял своё отношение вовсе не философией и не личным мужеством, а врачебным опытом.

Он видел смерть тысячи раз. Не отвлечённую смерть, о которой рассуждают философы. Не героическую смерть на страницах романов. А ту, которая приходит в палату интенсивной терапии. К человеку, только что перенёсшему тяжёлую операцию.

Именно этот опыт заставил его сделать вывод, который многим покажется неожиданным. Он пишет: «Когда кровообращение плохое, человек становится равнодушным к смерти… Мы не видели, чтобы человек: "Ой, я умираю, спасите меня". Ничего подобного. Он тихо, спокойно умирает. Никакого протеста не выражает.»

Для большинства людей смерть существует прежде всего как идея.

Для хирурга она существует как наблюдение.

Именно поэтому Амосов рассуждает о ней почти без метафизики.

Он не спрашивает, существует ли бессмертие души. Не размышляет о загробной жизни.

Он задаёт почти физиологический вопрос. Что происходит с человеком в последние часы?

И отвечает как врач.

Страх исчезает вместе с разрушением организма.

***

Это один из тех выводов, которые невозможно ни полностью принять, ни полностью отвергнуть.

Потому что Амосов говорит о том, что действительно видел.

Но одновременно возникает вопрос.

Что именно он видел?

Умирающего человека?

Или человека, у которого уже не оставалось сил испытывать страх?

Это не одно и то же.

Возможно, физиологическое угасание действительно сопровождается своеобразным безразличием.

Но означает ли это, что страха смерти вообще не существует?

Не исключено, что последние минуты жизни — не лучшее место для изучения страха смерти.

Потому что настоящий страх возникает значительно раньше. Когда человек ещё полон сил. Когда болезнь только начинается. Когда впереди ещё месяцы или годы ожидания.

Именно тогда сознание способно представить собственное небытие.

Умирающий человек уже может не иметь этой возможности.

Получается любопытный парадокс.

Амосов наблюдал смерть. Но почти не наблюдал ожидание смерти.

Между тем именно ожидание, а не сам процесс умирания, чаще всего становится источником человеческого страха.

***

Однако меня в его рассуждениях заинтересовало совсем другое.

Представим, что Амосов прав.

Представим, что физиологического страха смерти действительно не существует.

Разве из этого следует, что смерть перестаёт быть трагедией?

Мне кажется, нет.

Потому что трагедия человека заключается вовсе не в последних минутах жизни. Она начинается значительно раньше.

Она начинается тогда, когда человек впервые понимает, что конечен.

Эта мысль не физиологическая. Она принадлежит сознанию.

Животное, вероятно, не знает, что когда-нибудь умрёт. Человек знает. И именно это знание меняет всю его жизнь.

Поэтому даже если организм действительно перестаёт сопротивляться смерти, вопрос о смерти никуда не исчезает.

Он просто перемещается из тела в сознание.

***

Здесь особенно интересно сравнить Амосова с философами-стоиками.

Стоики тоже говорили, что смерть не должна пугать человека. Но их аргумент был совершенно другим. Они учили принимать неизбежное.

Амосов ничего подобного не говорит. Он вообще не обсуждает достоинство, мужество или добродетель.

Он остаётся врачом. Его аргумент звучит почти медицински.

Бояться нечего, потому что организм сам перестаёт бояться.

Это чрезвычайно необычная позиция. Она почти полностью исключает психологию. И тем более религию.

Страх оказывается не нравственной проблемой. Не духовной. А физиологической.

***

Но именно здесь, как мне кажется, появляется первая трещина в мировоззрении Амосова.

Дело в том, что смерть интересует человека не только как биологическое событие.

Она интересует его как событие биографическое.

Мы боимся не остановки сердца.

Мы боимся потерять всё, что составляло нашу жизнь.

Любимых людей.

Работу.

Книги.

Замыслы.

Воспоминания.

Самих себя.

И вот здесь физиология уже перестаёт быть достаточным объяснением.

Можно прекрасно понимать механизмы угасания организма и всё равно испытывать ужас перед исчезновением собственной личности.

Возможно, именно поэтому религии никогда не ограничивались объяснением процесса смерти.

Они всегда отвечали на другой вопрос. Что означает смерть для человека? Это вопрос совсем другого порядка.

***

Мне кажется, Амосов чувствовал эту границу. Но ещё не осознавал её полностью.

Именно поэтому почти сразу после спокойных рассуждений о смерти в книге появляется неожиданная фраза. Она короткая. Почти случайная. Но именно она переворачивает всё предыдущее рассуждение.

«Боюсь другого: угасания интеллекта. Жить тогда — зачем?»

Вот здесь становится ясно, что человек, спокойно говоривший о смерти, вовсе не перестал бояться. Он просто обнаружил нечто значительно более страшное.

До этого момента казалось, что главным противником человека является смерть. Оказывается, нет.

Смерть, по мысли Амосова, приходит слишком поздно, чтобы быть главным врагом. Гораздо страшнее то, что может произойти ещё при жизни.

Постепенное исчезновение самого человека.

Не тела.

Не памяти как набора воспоминаний.

А той внутренней способности понимать мир, благодаря которой человек вообще остаётся самим собой.

Именно здесь книга Амосова неожиданно меняет направление. Она перестаёт быть размышлением о смерти.

Она становится книгой о разрушении личности.

И именно отсюда, как мне кажется, начинается её настоящая философская глубина.


IV. Искушение религией

Есть страницы, которые производят сильное впечатление не тем, что на них сказано.

А тем, что вообще оказалось возможным их написать.

Для меня именно такой страницей стали несколько абзацев в конце «Моего мировоззрения», где Амосов неожиданно обращается к религии.

Вернее, не обращается.

Он задаёт вопрос.

И сам же от него отказывается.

Но прежде чем отказаться, он должен был этот вопрос себе позволить.

А это уже очень много.

***

На протяжении всей книги Амосов остаётся убеждённым материалистом.

Он объясняет человека через физиологию.

Сознание — через деятельность мозга.

Творчество — через взаимодействие нервных процессов.

Мораль — через эволюцию и общественную жизнь.

Кажется, что в такой картине мира просто не остаётся места для религиозного опыта.

И вдруг появляются строки, которые невозможно читать без внутреннего напряжения.

Он пишет:

«Может быть попробовать сменить ориентиры? От реализма — в мистику, в религию? Стоять в храме со свечечкой? Или всякие там медитации…»

Если читать только последние слова, можно увидеть привычную амосовскую иронию.

Но меня поразило совсем другое.

Первые три слова.

«Может быть попробовать...»

Человек, который всю жизнь считал подобный путь чужим, вдруг всерьёз задаёт себе этот вопрос.

Почему?

***

Мне кажется, ответ уже известен.

Не смерть.

Не болезни.

Не одиночество.

Не старость сами по себе.

А именно страх утраты разума.

Именно он впервые заставляет Амосова задуматься, достаточно ли его прежнего мировоззрения.

Здесь происходит нечто очень человеческое.

Рационализм впервые перестаёт быть самоочевидным.

Не потому, что его опровергли. А потому, что жизнь поставила вопрос, на который рационализм не умеет отвечать утешением.

***

Мне кажется, именно здесь становится особенно ясно различие между наукой и религией.

Наука отвечает на вопрос: Как устроен мир?

Религия отвечает на другой: Как человеку жить в этом мире?

Эти вопросы могут пересекаться. Но они не совпадают.

Возможно, именно поэтому в старости даже очень последовательные рационалисты иногда начинают интересоваться религией.

Не потому, что перестают понимать физику. А потому, что физика не отвечает на вопрос о смысле собственного угасания.

***

Однако здесь важно не приписать Амосову того, чего у него не было.

Он вовсе не начинает верить.

Не переживает мистического опыта.

Не пишет о внезапном религиозном прозрении.

Наоборот.

Его движение к религии продолжается буквально несколько строк. И почти сразу заканчивается.

Почему?

***

Ответ кажется удивительным.

Я ожидала прочитать: «Потому что Бога нет».

Или: «Потому что религия противоречит науке».

Но Амосов отвечает совсем иначе. Он пишет: «Заглушить интересы и умереть ещё до смерти».

Эта фраза, как мне кажется, является одной из самых неожиданных во всей книге.

Потому что здесь речь идёт уже не об истинности религии. Вообще не об истинности.

Он не спрашивает: «Правда ли это?»

Он спрашивает: «Что станет со мной?»

***

Именно здесь обнаруживается глубочайшая особенность личности Амосова.

Для него жизнь — это прежде всего интерес.

Не удовольствие.

Не комфорт.

Не безопасность.

Не даже счастье.

Интерес.

Интерес к человеку.

К организму.

К мышлению.

К миру.

Лишиться интереса — значит перестать жить ещё при продолжающемся дыхании.

Именно поэтому религия кажется ему опасной.

Не потому, что она ложна.

А потому, что, как он думает, она требует отказаться от бесконечного поиска.

***

Но здесь, как мне кажется, происходит очень любопытная вещь.

Амосов спорит не столько с религией.

Он спорит с собственным представлением о религии.

Это совсем не одно и то же.

***

В его описании религиозная жизнь выглядит почти как отказ от мышления.

Стоять со свечой.

Повторять молитву.

Созерцать.

Успокаиваться.

То есть постепенно уменьшать внутреннее напряжение мысли.

Но действительно ли так понимали религию крупнейшие религиозные мыслители?

Августин?

Паскаль?

Кьеркегор?

Соловьёв?

Флоренский?

Бердяев?

Или даже Фома Аквинский?

Каждый из них прожил жизнь в напряжённой интеллектуальной работе.

Для многих из них вера вовсе не уничтожала вопросы.

Наоборот.

Она делала вопросы ещё глубже.

***

Мне кажется, здесь Амосов оказался неожиданно несправедлив.

Не к религии вообще.

А к своим возможным собеседникам.

Он спорит с довольно упрощённым образом религиозной жизни.

И поэтому почти не замечает того, что для многих верующих мыслить — не менее важно, чем для него самого.

Различается лишь направление поиска.

***

Но, может быть, дело даже не в этом.

Мне всё время кажется, что настоящая причина его отказа лежит значительно глубже.

Представим себе на минуту невероятное. Представим, что Амосов вдруг убедился бы в существовании Бога.

Изменило бы это его жизнь?

Я не уверена.

Потому что главная проблема заключалась вовсе не в отсутствии Бога.

Главная проблема состояла в том, что Амосов не умел жить иначе, чем исследователь.

Даже если бы он стал религиозным человеком, он, вероятно, всё равно продолжал бы исследовать.

Продолжал бы задавать вопросы.

Продолжал бы сомневаться.

Продолжал бы искать объяснения.

Именно это составляло его личность.

Поэтому вопрос был поставлен неправильно с самого начала.

Он спрашивал себя: «Не сменить ли мировоззрение?»

Но настоящим вопросом было другое.

«Можно ли перестать быть самим собой?»

Ответ оказался очевидным.

Нет.

***

И здесь мне хочется сделать ещё одно наблюдение.

Есть удивительная симметрия.

Всю жизнь Амосов считал, что человек не должен искать утешительных иллюзий.

Теперь сама старость предлагает ему такую возможность. Она словно говорит: «Можно перестать мучиться вопросами. Можно просто успокоиться.»

Но именно этого он сделать не способен.

Он предпочитает сохранить беспокойство.

Сохранить поиск.

Даже ценой внутреннего одиночества.

***

Чем дольше я перечитываю эти страницы, тем сильнее убеждаюсь, что их нельзя понимать как спор между верой и неверием.

Это гораздо более глубокая драма.

Перед нами человек, который впервые почувствовал недостаточность собственного мировоззрения — и всё же не захотел заменить его другим только потому, что оно оказалось бы психологически удобнее.

В этом есть редкая интеллектуальная честность.

Можно не соглашаться с его взглядами. Можно спорить почти с каждым его аргументом.

Но трудно не уважать человека, который отказался принять утешение лишь потому, что не был внутренне убеждён в его истинности.

Именно эта честность, как мне кажется, делает несколько страниц о религии одними из самых сильных во всей книге.


V. Почему он отказался

Мы подошли к одному из самых важных вопросов книги.

Почему Амосов всё-таки отказался от религии?

На первый взгляд ответ кажется очевидным.

Он был материалистом.

Не верил в Бога.

Считал религию несовместимой с научным мировоззрением.

Но стоит внимательнее перечитать последние страницы «Моего мировоззрения», как становится ясно: всё гораздо сложнее.

Если бы дело было только в убеждениях, вопрос вообще не возник бы. Человек, уверенный в своей правоте, не спрашивает: «Может быть попробовать сменить ориентиры?»

Он просто продолжает жить по-прежнему.

Само появление этого вопроса означает, что внутреннее равновесие уже нарушено.

И именно поэтому особенно важно понять, что заставило Амосова снова отказаться от этой мысли.

***

На первый взгляд его аргументы выглядят убедительными. Он пишет: «Нет, это не по мне.» Дальше следует объяснение.

Молитва.

Медитация.

Сосредоточение на одной мысли.

И главный вывод: «Чтобы метафоры роились в подсознании… возбуждение должно "гулять" по коре мозга. Поэтому не следует создавать в сознании один очаг концентрации активности, тупо повторяя молитву или заклинание».

Эти слова очень характерны для Амосова.

Он остаётся физиологом. Даже когда рассуждает о религии. Он переводит духовную практику на язык нейрофизиологии.

И именно здесь, как мне кажется, начинается его главная ошибка.

***

Попробуем на минуту забыть, согласны мы с религией или нет.

Поставим другой вопрос. Что именно объясняет Амосов?

Он объясняет...

...молитву?

Нет.

Он объясняет собственное представление о молитве.

Это совсем разные вещи.

***

Представим себе, что человек никогда не слышал симфонию Бетховена. Но увидел дирижёра, который машет руками. И сказал: «Странное занятие. Стоит человек и бессмысленно размахивает палочкой».

Формально описание верно.

Но сущность происходящего исчезла.

Именно это, как мне кажется, происходит здесь.

Амосов видит внешнюю форму молитвы. Повторение слов. Концентрацию внимания. Неподвижность.

Но почти не интересуется тем, что происходит в сознании человека, который молится.

***

Между тем религиозная традиция на протяжении тысячелетий рассматривала молитву вовсе не как средство перестать думать.

Скорее наоборот.

Как способ увидеть себя.

Увидеть свои мотивы.

Свои желания.

Свои страхи.

Августин, Паскаль, Кьеркегор, Симона Вейль — для них молитва была не выключением мышления, а его предельным напряжением.

Можно соглашаться с их выводами или нет. Но трудно обвинить их в интеллектуальной лености.

***

Здесь возникает вопрос гораздо более широкий.

Почему столь умный человек оказался способен настолько упростить позицию своих оппонентов?

Мне кажется, ответ связан с особенностью научного мышления. Настоящий учёный стремится свести сложное к более простому.

Это великая сила науки. Но иногда именно она становится её слабостью.

Не всякое сложное явление можно без потерь перевести на язык физиологии.

Любовь не исчерпывается гормонами.

Музыка — колебаниями воздуха.

Поэзия — комбинациями слов.

И точно так же религиозный опыт не исчерпывается распределением возбуждения в коре головного мозга.

***

Заметим любопытную деталь.

Амосов нигде не спрашивает: Почему миллионы умных людей продолжают молиться?

Вопрос кажется естественным.

Среди верующих были крупнейшие математики.

Физики.

Философы.

Композиторы.

Писатели.

Неужели все они просто неправильно понимали собственный опыт?

Амосов этот вопрос почти не ставит. Он сразу переходит к объяснению.

Это очень характерная особенность рационализма.

Он охотнее объясняет чужую позицию, чем пытается прожить её изнутри.

***

Но здесь возникает ещё более интересная мысль.

Мне кажется, Амосов отказался от религии вовсе не потому, что нашёл её ложной.

Он отказался потому, что она не совпадала с его способом существования.

Это гораздо глубже.

Человек всю жизнь жил исследованием.

Вопросами.

Проверкой.

Сомнениями.

Даже если бы ему удалось стать верующим, он немедленно начал бы исследовать собственную веру.

Стал бы анализировать молитву.

Искать механизмы религиозного опыта.

Сомневаться.

Снова проверять.

То есть остался бы тем же самым Амосовым.

Получается почти парадокс.

Он не смог бы отказаться от рационализма даже ради спасения собственного душевного равновесия.

Не потому, что рационализм обязательно истиннее.

А потому, что это уже был он сам.

***

Именно здесь я впервые почувствовала к Амосову почти трагическое сочувствие.

Он оказался человеком, который не может изменить собственный способ мыслить.

Не хочет?

Нет.

Именно не может.

Так же как настоящий музыкант не может перестать слышать гармонию.

Или математик — видеть закономерности.

Рациональность перестала быть для него мировоззрением. Она стала его природой.

***

Но всё же мне кажется, что окончательный ответ лежит ещё глубже.

Обрати внимание на одну особенность.

Всё рассуждение Амосова построено вокруг вопроса:

Что даст религия мне?

Поможет ли сохранить творчество?

Поможет ли сохранить интеллект?

Не приведёт ли к застою мысли?

Это совершенно естественные вопросы. Но они уже содержат скрытое предположение.

Религия рассматривается как средство.

Как психологическая технология.

Как возможная терапия старости.

А что если религиозный человек ответил бы иначе?

Что если вера ценна не потому, что делает человека счастливее, спокойнее или творчески продуктивнее?

Что если она истинна независимо от того, полезна она или нет?

Тогда весь спор приобретает совершенно другой характер.

***

И вот здесь, как мне кажется, мы подходим к самой глубокой границе рационализма.

Наука прекрасно отвечает на вопрос: «Как работает?»

Но существует ещё один вопрос. «Почему именно это достойно доверия?»

На него нельзя ответить экспериментом.

Нельзя поставить контрольную группу.

Нельзя измерить прибором.

Именно здесь человек неизбежно выходит за пределы науки — не обязательно к религии, но к философии.

Именно здесь решается вопрос о высших ценностях.

***

Мне кажется, Амосов это чувствовал. Именно поэтому он так и не смог окончательно успокоиться.

Он сохранил верность своему мировоззрению.

Но цена этой верности оказалась очень высокой.

Он отказался от религиозного утешения не потому, что оно было доказано ложным, а потому, что не смог принять его внутренне.

И в этом, как ни странно, проявилась та же самая честность, которая сделала его великим хирургом.

Он не хотел жить за счёт того, во что не верил.

Даже если это могло облегчить старость.


VI. Ошибка Амосова

Чем дольше я перечитывала последние главы «Моего мировоззрения», тем меньше мне хотелось спорить с Амосовым. Не потому, что я стала больше с ним соглашаться.

А потому, что постепенно поняла: человек такого масштаба редко ошибается в простых вещах.

Если ошибка и возникает, то она обычно лежит значительно глубже.

Именно такой мне кажется и ошибка Амосова в его разговоре о религии.

Она касается не Бога. И даже не религии.

Она касается самого способа понимать чужое мышление.

***

Когда Амосов пишет о молитве, медитации или чакрах, он почти сразу начинает искать их физиологический механизм.

Это совершенно естественно.

Он физиолог.

Всю жизнь он изучал организм.

Он привык искать объяснение.

Но здесь возникает вопрос, который сам Амосов, кажется, не поставил.

Всегда ли понять механизм означает понять явление?

***

Представим себе человека, который хочет понять музыку.

Можно исследовать строение уха.

Можно измерить частоту звуковых волн.

Можно описать работу слуховой коры.

Можно даже построить математическую модель гармонии.

Но станет ли после этого понятнее, почему один квартет Бетховена способен заставить человека плакать?

Очевидно, нет.

Не потому, что физиология неверна. Она совершенно верна.

Но она отвечает на другой вопрос.

Она объясняет, как возникает восприятие музыки.

Она почти ничего не говорит о том, что означает музыка для человека.

***

Мне кажется, именно это происходит и в книге Амосова.

Он последовательно переводит религиозный опыт на язык физиологии.

Молитва становится концентрацией внимания.

Медитация — определённым режимом работы мозга.

Вера — психологической потребностью.

Но вместе с этим переводом исчезает сам предмет исследования.

Возникает странная ситуация.

Объяснение становится всё более точным.

А понимание — всё менее глубоким.

***

Это очень важный момент.

В науке часто говорят о редукции. Сложное явление объясняется через более простые процессы.

Так устроена почти вся современная биология. И именно благодаря этому она достигла огромных успехов.

Но существует опасность.

Иногда объяснение механизма начинает подменять собой объяснение смысла.

А это уже совсем другая задача.

Рассмотрим пример, который сам Амосов приводит почти мимоходом.

Он пишет о чакрах как о «жалкой пародии на физиологию». Эта фраза звучит эффектно.

Но чем больше я о ней думал, тем больше меня удивлял сам вопрос.

Почему Амосов вообще решил, что древние индусы пытались создать физиологию?

Откуда возникло это предположение?

Ведь если автор средневековой карты мира изображает Иерусалим в центре земли, мы не говорим: «Какая плохая география».

Потому что понимаем. Перед нами не географическая карта. Перед нами карта духовного пространства.

Почему же со схемой чакр Амосов поступает иначе?

***

Мне кажется, он бессознательно переносит на чужую культуру собственные критерии научности.

Именно здесь рождается его первая ошибка.

Он оценивает схему не по той задаче, ради которой она была создана.

Он словно спрашивает: «Почему молоток плохо режет хлеб?»

Ответ очевиден.

Потому что молоток вообще не предназначен для этого.

***

Но существует и вторая ошибка. Она значительно интереснее. Чтобы её увидеть, достаточно открыть несколько страниц книги раньше.

Мы неожиданно обнаруживаем, что сам Амосов постоянно строит схемы.

Он изображает функциональную систему человека.

Разделяет организм на крупные блоки.

Показывает связи между ними.

Выделяет управляющие центры.

Создаёт карту.

И вдруг возникает почти детективный вопрос. Почему одна схема оказывается научной, а другая — «жалкой пародией»? В чём принципиальная разница?

***

Конечно, различия существуют. И очень существенные.

Амосов опирается на данные физиологии.

Авторы древнеиндийских текстов — на религиозную традицию.

Но меня сейчас интересует другое.

Обе схемы пытаются решить одну и ту же задачу.

Обе стремятся превратить почти бесконечную сложность человеческого организма в обозримую систему.

Именно это кажется мне самым интересным.

***

Любая карта неизбежно упрощает.

Карта метро не похожа на настоящий город.

Географическая карта не похожа на реальный ландшафт.

Периодическая таблица не похожа на химическую лабораторию.

Но именно благодаря этим упрощениям мы начинаем ориентироваться в реальности.

То же самое происходит и с моделями человека. Ни одна из них не является самим человеком. Каждая выделяет то, что считает главным.

***

Мне кажется, Амосов прекрасно понимал это применительно к собственным моделям. Но неожиданно перестал понимать, когда столкнулся с чужими.

Именно здесь проявляется очень распространённая особенность человеческого мышления.

Мы легко замечаем условность собственных схем. Но склонны принимать чужие схемы за буквальные утверждения о мире.

***

Однако, возможно, я всё ещё недостаточно справедлива к Амосову. Потому что настоящая причина его резкости, как мне кажется, заключалась вовсе не в чакрах.

Его раздражала сама возможность отказаться от критерия научной проверки.

И это раздражение вполне понятно.

Хирург не имеет права доверять теориям, которые нельзя проверить. На операционном столе цена ошибки слишком высока.

Поэтому требование доказательств становится для него почти нравственным принципом.

В этом смысле критика Амосова заслуживает уважения.

Но именно потому, что она столь сильна, особенно жаль, что он почти не попытался понять вопрос, который ставили перед собой его оппоненты.

***

Всё больше мне кажется, что главная ошибка Амосова состояла не в отрицании религии. Он имел полное право её не принимать.

Ошибка была другой. Он слишком быстро решил, что уже понял её.

Именно поэтому он почти не задаёт вопросов. Он начинает объяснять.

А между тем вся его собственная жизнь свидетельствует: самые важные открытия начинались не с объяснения, а с удивления.

И здесь возникает неожиданная симметрия.

Всю книгу Амосов призывает не удовлетворяться готовыми ответами.

Продолжать искать.

Продолжать сомневаться.

Продолжать думать.

И именно этот принцип, как мне кажется, стоит применить и к его собственному мировоззрению.

Не для того, чтобы его опровергнуть.

А для того, чтобы продолжить тот поиск, который он сам считал главным делом человеческой жизни.


VII. Во что всё-таки верил Амосов

После разговора о религии возникает почти неизбежный вопрос.

Если Николай Амосов не верил в Бога, то во что он всё-таки верил?

На первый взгляд ответ кажется простым.

Ни во что.

Он был материалистом.

Рационалистом.

Учёным.

Но чем внимательнее читаешь его последнюю книгу, тем труднее согласиться с таким ответом.

Человек вообще не способен жить без доверия к чему-либо.

Можно отказаться от религии.

Можно отвергнуть мистику.

Можно сомневаться почти во всём.

Но существует нечто, на что человек всё равно опирается как на последнюю инстанцию.

Вопрос лишь в том, что именно становится этой опорой.

Есть замечательная мысль философа Пауля Тиллиха. Он называл верой не согласие с определёнными догматами.

Он называл верой то, что является для человека его высшей заботой.

Тем, ради чего он готов жить.

Тем, через что оценивает всё остальное.

Мне кажется, именно такое понимание помогает увидеть Амосова совершенно по-новому.

***

Что было для него высшей ценностью?

Деньги? Очевидно, нет.

Слава? Тоже нет.

Власть? Тем более нет.

Даже хирургия не была последней целью.

Она была служением чему-то более глубокому. Чему же?

Ответ неожиданно прост.

Мышлению.

Меня поразила одна короткая фраза, почти затерявшаяся среди последних страниц книги. Амосов пишет: «Одно только нужно воспитать в себе: не притязать на признание. Ценить мышление само по себе».

Мне кажется, эти слова гораздо важнее, чем многие его рассуждения о религии.

Потому что именно здесь он говорит не о методе.

Не о физиологии.

Не о кибернетике.

Он говорит о высшей ценности.

И этой ценностью оказывается не успех.

Не бессмертие.

Даже не истина.

А сам процесс мышления.

***

На первый взгляд разница кажется небольшой. Но она огромна.

Истину можно искать ради практической пользы.

Мышление же Амосов ценит независимо от результата.

Даже если оно не приносит славы.

Даже если не помогает победить старость.

Даже если не спасает самого мыслителя.

Оно остаётся ценностью само по себе.

Это очень необычная позиция.

И, если вдуматься, почти религиозная.

***

Мы привыкли противопоставлять веру и разум.

Но история культуры показывает нечто гораздо более сложное.

Средневековый монах посвящал свою жизнь Богу.

Учёный Нового времени — познанию природы.

Художник — красоте.

Для каждого из них существовала высшая ценность, которая придавала смысл всем остальным занятиям.

Именно поэтому мне кажется недостаточным сказать, что Амосов был атеистом.

Он действительно не верил в Бога.

Но нельзя сказать, что он жил без веры.

Он верил в разум.

***

Здесь особенно важно избежать недоразумения.

Я вовсе не имею в виду, что разум стал для него новым богом.

Это было бы слишком грубым упрощением.

Разум не был предметом поклонения.

Он был предметом доверия.

Амосов был убеждён, что именно мышление делает человека человеком.

Именно поэтому оно заслуживает служения.

***

Любопытно, что в этом отношении он неожиданно оказывается очень близок к религиозной традиции.

Разумеется, не по содержанию. По структуре.

Любой человек, глубоко посвятивший себя чему-то одному, неизбежно организует вокруг этого всю свою жизнь.

Верующий делает центром Бога.

Художник — искусство.

Амосов делает центром разум.

И именно поэтому всё остальное начинает оцениваться через него.

Творчество ценно, пока питает мышление.

Старость страшна, потому что разрушает мышление.

Религия отвергается, поскольку, как ему кажется, ослабляет мышление.

Даже собственную жизнь он оценивает прежде всего по тому, способен ли ещё думать.

Перед нами удивительно цельная система.

***

Но именно здесь возникает вопрос, который, как мне кажется, Амосов не поставил самому себе.

Почему именно разум становится высшей ценностью?

Почему не любовь?

Не красота?

Не сострадание?

Не достоинство?

Можно ли рационально доказать, что разум должен занимать первое место?

Мне кажется, нет.

Потому что любой подобный аргумент уже предполагает, что разуму следует доверять.

Получается своеобразный круг.

Разум доказывает ценность разума.

***

И здесь мы неожиданно выходим на проблему, которая выходит далеко за пределы личности Амосова.

Каждое мировоззрение имеет свои исходные аксиомы.

Верующий принимает существование Бога.

Учёный — познаваемость мира.

Гуманист — ценность человеческой личности.

Ни одну из этих аксиом невозможно доказать средствами самой системы.

Именно поэтому спор между мировоззрениями никогда не сводится только к логике.

Он всегда начинается значительно глубже.

С выбора того, чему человек готов доверять.

***

Мне кажется, Амосов был достаточно честен, чтобы это почувствовать.

Он редко говорит об этом прямо. Но вся его книга постепенно подводит к этой мысли. Особенно последние страницы.

Когда он понимает, что разум уже не может гарантировать ему бессмертие.

Не может гарантировать счастье.

Не может гарантировать сохранение самого себя.

И всё-таки он не отказывается от него.

Вот это, пожалуй, и производит наибольшее впечатление.

***

Можно было бы сказать, что в конце жизни Амосов проиграл.

Он не победил старость.

Не победил смерть.

Не победил разрушение интеллекта.

Но мне кажется, такое заключение было бы несправедливым.

Потому что существует ещё одна мера человеческой жизни. Верность самому себе.

И здесь Амосов оказался удивительно последовательным.

Он не принял веру лишь потому, что она могла облегчить последние годы.

Не стал искать утешение ценой отказа от собственного способа мыслить.

Можно спорить с его выводами. Можно считать его понимание религии поверхностным.

Но невозможно не уважать эту внутреннюю честность.

***

И всё же, когда я закрывала «Моё мировоззрение», меня не покидало ощущение некоторой незавершённости.

Амосов всю жизнь искал ответ на вопрос, что делает человека человеком. Он ответил: разум.

Но сама книга словно сопротивляется этому выводу.

Потому что сильнее всего в ней запоминается не мощь его интеллекта.

А его человеческое мужество.

Его способность честно смотреть на собственное старение.

Его отказ утешать себя тем, во что он не верил.

Его готовность продолжать думать, даже понимая, что мышление однажды закончится.

Именно это, как мне кажется, и делает его последнюю книгу не просто философским трактатом, а глубоко человеческим документом.


VIII. Последняя человеческая трагедия

Есть трагедии, которые нельзя предотвратить.

Можно победить болезнь.

Можно избежать войны.

Можно изменить общество.

Но существует трагедия, сопровождающая каждого человека с того самого дня, когда он начинает осознавать себя.

Она заключается в одном простом факте.

Мы смертны. И не только смертны. Мы знаем о своей смертности.

Именно это знание делает человека человеком.

***

Читая последние страницы книги Амосова, я всё время вспоминала античные трагедии.

Не потому, что они тоже заканчиваются смертью.

Смерть сама по себе никогда не была главным предметом античной драмы.

Главным было другое.

Герой оказывается верен самому себе даже тогда, когда именно эта верность приводит его к страданию.

Эдип продолжает искать истину, хотя она разрушает всю его жизнь.

Антигона остаётся верной своему пониманию долга, хотя знает, чем это закончится.

Прометей не отказывается от своего дара людям, несмотря на вечное наказание.

Именно в этом заключается трагическое.

Не в поражении.

А в невозможности стать другим.

Чем больше я думаю об Амосове, тем сильнее чувствую в нём именно такого героя.

***

Мне кажется, именно здесь обнаруживается неожиданная ограниченность любого рационализма. Не только мировоззрения Амосова. Любого.

Разум великолепно объясняет мир.

Но он почти бессилен ответить на вопрос: как принять собственное исчезновение?

Не физиологическое.

Не юридическое.

А личностное.

Что делать человеку, который знает, что однажды перестанет быть собой?

***

Возможно, именно поэтому человечество на протяжении тысячелетий создаёт философию, искусство и религию.

Не потому, что не умеет строить научные теории.

А потому, что научные теории не отменяют человеческой трагедии.

Можно прекрасно понимать механизм старения. И всё равно страдать.

Можно знать нейрофизиологию памяти. И всё равно бояться забыть имя собственного ребёнка.

Можно изучить процессы угасания мозга. И всё равно ужасаться мысли, что когда-нибудь перестанешь узнавать самого себя.

Когда Амосов пишет: «Боюсь другого: угасания интеллекта», —  он говорит от имени огромного числа людей.

Не только учёных.

Не только врачей.

Вообще всех нас, для кого личность связана с памятью, мышлением, внутренней непрерывностью собственного «Я».

***

Амосов пытался понять человека.

Как физиолог.

Как хирург.

Как кибернетик.

Как мыслитель.

Но, закрывая книгу, я поймала себя на мысли о том, что самое сильное впечатление производят вовсе не его объяснения.

Самое сильное впечатление производит он сам.

Не его модели.

Не его аргументы.

Не его полемика с религией.

А человек, который, чувствуя приближение собственной старости, не перестал думать.

Не перестал сомневаться.

Не перестал задавать вопросы.

Не стал прятаться за красивые слова.

Не позволил себе утешений, в которые не верил.

Это редкая форма интеллектуального мужества.

***

И всё же, если бы мне пришлось сформулировать главный вывод этой книги одной фразой, я бы, наверное, не согласилась с самим Амосовым.

Он, как мне кажется, хотел сказать:

«Главное в человеке — разум.»

После чтения его книги мне хочется сказать иначе.

Главное в человеке — честность перед собственной жизнью.

Разум может ошибаться.

Память может слабеть.

Тело неизбежно стареет.

Даже самые стройные мировоззрения однажды сталкиваются с вопросами, на которые не могут ответить окончательно.

Но остаётся ещё одна способность.

Способность не отворачиваться от этих вопросов.

Способность смотреть на них без самообмана.

Способность продолжать искать истину даже тогда, когда она не обещает ни утешения, ни бессмертия.