Фальшивое счастье

     Рынок пах утром — мокрой листвой, дешёвой зеленью и той особенной сыростью, которая бывает только в приморских городах, когда туман ещё не сошёл, а чайки уже орут над головами, требуя подачки.

     Анна Васильевна брала рыбу всегда у одного прилавка. Самую дешёвую — пузатую, с мутными глазами, которую никто не брал. Продавщица Настя уже привыкла, заворачивала в серую газету, каждый раз вздыхала:
     — Баб Ань, ну хоть бы себе чего взяла, а? Там минтай свежий привезли…
     — Мне эту, Настенька. Спасибо.

     Печенье — всегда трёхцветное, в прозрачном пакете, с шоколадной, ванильной и клубничной полоской. Соседи по лестничной клетке видели, как она возвращается — согбенная, в стареньком пальто, с двумя кульками. И качали головами: бедная женщина, живёт одна, дети забыли, пенсия маленькая, хоть бы кто навестил.

     Анна Васильевна слышала их шёпот за дверью. Иногда ловила сочувственные взгляды возле почтового ящика. И молчала.

     Она аккуратно разрезала рыбу — не чистила, а именно разрезала, как на операционном столе, — острым ножом, от жабр до хвоста. Вынимала внутренности, не морщась, хотя пальцы уже плохо гнулись от артрита. Рыбу складывала в полиэтиленовый пакет. Печенье — в отдельный бумажный кулёк.

     Каждый день, ровно в четыре, она выходила из дома. Шла мимо остановки, мимо парка с облетевшими каштанами, к набережной. Там, у старого пирса, её ждали.

     Сначала приходили коты.

     Серый Мурзик с рваным ухом, Рыжий с белым пятном на груди, чёрная Тося с зелёными глазами, худой Васька, который всегда ждал на перилах. Анна Васильевна рассыпала печенье — ломала на мелкие кусочки, чтобы легче было есть. Коты тыкались мордами в её ладони, урчали.

     — Кушайте, кушайте, — говорила она. — Андрюша тоже любил… Он всегда просил: «Баба, а давай то самое — цветное». Говорил, что оно как радуга.

     Внук умер в четырнадцать. Менингококковая инфекция за сутки сожгла его, как спичку. Анна Васильевна тогда ещё работала в областной больнице, заведовала хирургией. Она сама пыталась реанимировать, когда привезли — уже с сыпью, уже с температурой под сорок. Руки не дрожали. Только потом, когда аппарат засигналил ровным непрерывным писком, она вышла в коридор и прислонилась головой к стене. И не плакала. Ни капли. Соседи говорили потом: крепится, молодец, вот это характер, вот это сила воли.

     Они не знали, что каждую ночь она видит один и тот же сон: Андрюша в реанимационной палате, а она стоит в дверях, и монитор показывает остановку, и она не может заставить себя войти, потому что знает — уже ничего нельзя сделать.

     Рыбу она отдавала старику Семёнычу.

     Он сидел на перевёрнутом ящике с удочкой — одной на всю жизнь, с обломанным кончиком, которую чинил изолентой. Руки у него дрожали — паркинсон, страшный, трясущийся. Иногда он целый день пытался насадить червяка — и не мог. Пальцы не слушались.

     — На, Семёныч, — она протягивала куль. — Свежая.
     — Дорогая, — он кряхтел, брал пакет. — Каждый день носишь. Совестно.
     — Ешь, — коротко отвечала она. — Ты просил уху, вот и вари.

     Они не смотрели друг на друга во время разговора. Семёныч смотрел на воду. Анна Васильевна — на котов. И оба понимали без слов: он не может наловить сам, она не может есть эту рыбу. Не может — и всё. Внутренний запрет, крепче стального троса.

     В тот день коты не пришли. Анна Васильевна постояла у пирса, подержала в руке раскрошенное печенье — крошки просыпались сквозь пальцы в воду. Над морем висела тяжёлая тишина, даже чайки куда-то делись. Семёныч сидел на своём ящике, удочка подрагивала в руках.

     — Ну что? — спросила она.
     — Поймал кое-что, — сказал он странным голосом. Глухим. Словно боялся говорить. — Глянь.

     Он разжал ладонь. Там лежала мелкая рыбёшка — серебристая, с чешуёй, которая переливалась солнечными зайчиками. Но это была не плотва и не уклейка. Анна Васильевна вгляделась.

     Рыбка дышала — жаберные крышки медленно открывались. И вдруг произнесла — тихо, почти беззвучно, но отчётливо:
     — Чего хочешь, старуха?

     Семёныч поперхнулся воздухом. Рыбка выпрыгнула из его руки, шлёпнулась на дощатый настил, открыла рот. Анна Васильевна смотрела на неё, не веря глазам. Но голос сказал снова, уже настойчивее:
     — Чего хочешь? Говори. Я исполню.

     Она закрыла глаза.

     Вспомнила Андрюшу. Вспомнила его смех — звонкий, как колокольчик. Вспомнила, как он бежал к ней по коридору с рюкзаком за спиной и кричал: «Бабушка, а мы сегодня учителю нарисовали радугу! А он сказал, что радуги не бывает!».

     Вспомнила утреннюю очередь в поликлинику. Вспомнила, как участковый говорил ей: «Крепитесь, Анна Васильевна, вы же врач».

     Вспомнила взгляды соседей — жалостливые, с приторной сладостью, от которой хотелось выть.

     И она сказала — негромко, твёрдо:
     — Пусть все думают, что я счастлива.

     Рыбка замерцала. Чешуя вспыхнула золотом — на одно мгновение, и тут же погасла. Снова стала обычной рыбой, дёрнулась разок, ударила хвостом по доскам — и затихла.

     Семёныч перекрестился.

     — Ты чего наделала, Аня? — прошептал он. Она впервые слышала от него «Аня». — Чего ты загадала? Счастье надо было просить. Или здоровье. Или деньги…
     — Спасибо, Семёныч, — сказала она и пошла домой.

     Утром Анна Васильевна проснулась и почувствовала: в груди что-то изменилось. Не больно, нет. Просто пустота стала невесомой. Она натянула улыбку — и улыбка приклеилась. Без усилий. Как маска, которая приросла к коже.

     Она вышла во двор. Соседка Зинаида Петровна возилась с цветами у подъезда.

     — Доброе утро! — сказала Анна Васильевна.

     И улыбнулась. Широко. Светло. Так, как не улыбалась четырнадцать лет.

     Зинаида Петровна замерла с лейкой в руке. Улыбка у Анны Васильевны — она была настоящей. Зубы сверкали, щёки разрумянились, глаза блестели. Ни тени горя, ни тени той вечной скорби, которая поселилась в доме после смерти Андрюши.

     — Ань… — растерялась Зинаида. — Ты чего это?
     — Да что вы, Зинаида Петровна, — засмеялась Анна Васильевна. Смех был лёгким, как ветер. — Всё хорошо. Просто я подумала: жизнь-то продолжается. Мне бы ещё внуков дождаться! Андрей бы уже… ну, вы знаете.

     Зинаида Петровна опустила лейку. Она смотрела на соседку с недоумением. А потом — с облегчением. И даже с какой-то завистью.

     — Ну ты даёшь, — выдохнула она. — Прям молодец. А мы все переживали, думали, ты там в своей квартире…
     — Не надо, — перебила Анна Васильевна. — Переживать не надо. Я же счастлива, видите?

     Она подставила лицо солнцу. Улыбка стала ещё шире.

     Весь день она порхала по двору. Здоровалась со всеми. Говорила о погоде, о ремонте в подъезде, о том, как вкусно сегодня испекла пирожки. Соседи переглядывались. Сначала настороженно. Потом — с уважением. Молодец старуха, переборола горе, взяла себя в руки. А мы-то думали…

     К вечеру у Анны Васильевны заболели скулы. Она зашла в туалет, закрылась, глянула в зеркало. Улыбка — она не исчезала. Вот она хмурится, вот пытается расслабить лицо — нет. Губы растянуты, уголки приподняты. Доброжелательное, спокойное выражение.

     — Господи, — прошептала она и дёрнула щёку пальцами. — Господи, ну хоть на минуту.

     Но лицо не слушалось. Оно было счастливым.

     На следующий день она пошла на рынок. Настя удивилась:
     — Баб Ань, вы сегодня прямо светитесь!
     — Светюсь, Настенька, — улыбнулась та. — Жизнь прекрасна.

     Она купила рыбу. Купила печенье. Вышла на улицу — и вдруг поняла, что хочет закричать. Сорвать голос. Удариться головой о стену. Но тело выдало звонкий, радостный смех, и прохожие оглянулись на неё с улыбкой.

     — Какая бодрая старушка! — сказал кто-то.

     В четыре она пришла на набережную. Коты прибежали — как всегда. Но когда Анна Васильевна протянула руку с печеньем, Мурзик фыркнул и отпрыгнул. Тося подошла, понюхала — и не стала есть.

     — Что же вы? — спросила она, и голос её звучал ласково. — Кушайте, это же Андрюшино печенье.

     Коты смотрели на неё жёлтыми глазами. И в них читалось — животное, древнее чутьё, которое не обманешь, — что-то неправильное. Ты улыбаешься, а пахнешь горем. Мы не хотим такого счастья.

     Семёныч сидел на ящике, удочка дрожала.

     — Аня, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты чего улыбаешься? Отпусти уже лицо.
     — Не могу, — ответила она. И — засмеялась. Смешно, заливисто, как девчонка. — Семёныч, я загадала, чтобы все думали. И теперь никто не жалеет. Никто! Все довольны. Я хожу и радуюсь. А внутри — ничего. Пустота, которая стала лёгкой. Удобной. Мне даже дышать не больно.

     Он повернулся. Глянул в её глаза — сияющие, лучащиеся.

     — А если больно, то кому скажешь? — спросил он. — Ты же улыбаешься. Кто поверит?

     Анна Васильевна села рядом на ящик. Коты ушли. Море шумело ровно, спокойно. Она взяла удочку из трясущихся рук Семёныча, насадила червяка, закинула.

     — Знаешь, — сказала она. — Вчера, когда рыбка спросила, я хотела сказать: «Верни Андрюшу». Но я знаю: даже волшебство не воскрешает. Я врач. Я знаю, что смерть — это конец, возврата нет. А если бы вернула — он бы жил чужой жизнью, как зомби. Нет. Я подумала: лучше пусть никто не видит моей боли. Пусть они думают, что я сильная. Что я справилась. Что я счастлива.
     — Но ты же несчастна, — прошептал Семёныч.
     — Да, — сказала она.

     И улыбнулась.

     Они сидели молча — два старика на пирсе. Один с трясущимися руками, вторая с приклеенной улыбкой. Вода плескалась, солнце садилось за горизонт. Никто из прохожих не обернулся — ну, сидят, ну, рыбачат, ну, старуха улыбается, ну и хорошо. Значит, не пропадёт.

     Только коты знали правду. Они ждали за углом — худые, голодные, с печеньем, которое никто не съел.

     Анна Васильевна поднялась, отряхнула пальто.

     — До завтра, Семёныч.
     — Придёшь?
     — Конечно, — улыбнулась она. — Мне надо покормить котов. Хоть кто-то должен есть это печенье. Иначе Андрюша обидится.

     Она пошла вдоль набережной. Улыбка сияла в сумерках — белые зубы, румянец, ясный взгляд. Соседи, которые возвращались с работы, видели её и думали: Как хорошо, что бабушка Аня наконец-то отошла от смерти внука. Надо её поздравить. Как она радуется, господи, какое счастье.

     Они не знали, что счастье бывает хуже голода.

     Хуже рыбы с мутными глазами.

     Хуже дрожащих рук, которые не могут удержать удочку.

     Хуже всего на свете.

     Потому что настоящее счастье не надо доказывать. А ненастоящее — оно как раковая опухоль: растёт внутри, улыбается снаружи, и никто не видит, пока не поздно.

     Анна Васильевна зашла в подъезд. В зеркале на лестничной площадке отразилась старуха с лучезарной улыбкой. Она подмигнула своему отражению.

     — Спасибо, рыбка, — сказала она шёпотом. — Хоть теперь я их не раздражаю. Хоть теперь я удобная.

     И пошла наверх — нести печенье в пустую квартиру, где никто не ждал, и даже коты, и те сегодня отказались.

     А улыбка всё держалась.

     Держалась и тогда, когда она легла спать.

     Держалась во сне — там Андрюша протягивал к ней руки, а она стояла в дверях реанимации и улыбалась.

     — Бабушка, почему ты улыбаешься? — кричал он. — Мне же больно!
     — Всё хорошо, Андрюшенька, — говорила она. — Все думают, что я счастлива.

     И просыпалась.

     С улыбкой.

     И с пустотой в груди, которая больше не болела, — превратилась в чистый, прозрачный лёд, в котором, как в зеркале, отражалась та самая радуга, трёхцветная, которую никто больше не видел.

     Видела только сама Анна Васильевна.

     Каждое утро.

     Каждый вечер.

     Каждую ночь...