Я просыпаюсь мертвым

Я просыпаюсь мёртвым на белых простынях. Ноябрь наступил незаметно, снял моё сопорозное состояние. Ты уходишь из камеры моего разума уже много лет подряд, но каждый раз возвращаешься. Ты приходишь вновь, заносишь сюда инфекции и уличную грязь. Слякоть с твоих ботинок, микроскопические частицы кожи, волосы и запах крема для лица.
Я держу окно закрытым. Боюсь опять заболеть. Напрасно - некачественный табак разносит вирусы по моим лёгким так же быстро, как кончается пачка сигарет.
Если бы в мире вдруг исчезла ложь, люди захлебнулись бы в своих зловонных выделениях прежде, чем успели почувствовать это. Человечество бы погибло, прежде чем ощутило приближение смерти, приближение её тонкой нежной руки, стискивающей шею.
Год прибавляется к году, а столетие сменяет столетие. Химическая зависимость, лишающая опоры, оставляет от мозга огарок. Но... Справедливости ради, когда мы в последний раз избавлялись от страха? Речь идёт не о том, чтобы стать чище, не об удовольствии, не о просветлении, прости Господи. Речь идёт о том, чтобы перестать быть людьми. В каком-то смысле, осознанность - именно то, что делает нас несчастными. Конечно, контраргумент остаётся всегда: а что вообще, мать вашу, НЕ делает нас несчастными? Простатит? Проблемы с законом? Семейные трудности? Зависть? Ненависть? Потерянная юность? Невозможность найти работу? Ступор? Страх? Алкоголизм? Что, кроме страха могло бы составить основу этой ****ой жизни? И что, кроме бутылки вина могло бы сделать биение сердца чуть менее отчётливым, чуть менее пугающим?
Я тянусь к зажигалке и поджигаю ещё одну сигарету. Горячий пепел падает в стеклянную пиалу, мгновенно остывая.
Очередная доза корвалола, ужасное, тусклое солнце. Оно иссякает за горизонтом, и мне становится немного легче. Свет, раздирающий душу изнутри и выматывающий мои почерневшие от боли глаза, наконец, покидает город. Я могу побыть наедине с собой без риска напасть на себя, без опасений по поводу того, что я разрежу своё омерзительное тело на куски при помощи лезвия для бритвы.
Порнографическая деструкция. Божественный кубик Рубика перемалывает жерновами лица жильцов. Абсолютная эстетика растления разума. До самого его основания. Насколько же горьки эти попытки выдрочить из себя хоть капельку чего-то настоящего, насколько чудовищен этот великий процесс эксгумации души на малиновую ткань.
С оргазмом меня посетил ангел смерти. Мы пили виски и он даже поцеловал меня на прощание. Эта вмятина на лбу - след его поцелуя.
Трубадуры бегут по площадям и звонят в звонки на дверях. Сломанные пальцы набирают коды от подъездов и слушают чужие, далекие голоса.
Я растворяю своё тело на дне пепельницы. Она пожирает мои останки своими гладкими прозрачными краями, впитывает капли моей бордовой крови. Вскоре ничего не остаётся.

Я просыпаюсь мёртвым на белых простынях. Вокруг стук от колёс и дым от дизельных труб.
Люди прибывают и убывают. Как вода в стакане, как задолженность. Постарайтесь сделать так, чтобы вместе со своим барахлом они не принесли в ваш дом беду. Вы всё сделали верно? Отлично, я рад за вас. Насилие проступает яркими пятнами, а потом тускнеет. Вы даже не успеете понять, как оно отметилось на ваших телах или заняло ваше место.
Есть одна девочка, но с ней всё достаточно сложно. В том смысле, а когда нам было легко? Трубы рвутся как полиэстеровые трусы и дым заполняет всё, что мы только можем увидеть.
Я двигаюсь по комнате в режиме разорванного сна. Что-то уходит из-под ног и мне становится страшно. Я цепляюсь за кровать, моё последнее убежище и моя защитница. Заштопанное одеяло поглощает торс как удав, натянувший себя на добычу.
"Спи, малыш" - поёт на ночь какому-то ребёнку мама. Возможно, он потерял отца. Возможно, он умр;т на войне. А может быть, через несколько лет мы встретимся с ним в задрипанном баре.
Я не мылся уже чёрт знает сколько времени. По коже ползут тёмные катышки, спадают на пол, въедаются в красный ковёр. Ты растворяешь мой мозг в кислоте. Эта кислота, которую ты постоянно закидываешь под язык, она же тебя погубит, ну правда.
Я оплакиваю призрака уже не один десяток лет. Я иду на кухню и вспарываю себе сонную артерию кухонным ножом. Темнота разговаривает со мной языком жестов. Т;мные коридоры и множество рук. Я истязаю свою сонную артерию и просыпаюсь.

Просыпаюсь мёртвым на белых простынях. Трамвай, в котором меня везут, он какой-то странный. Обычно трамваи окрашены в синий и оранжевый цвета, но этот полностью жёлтый, еще и с зелёными полосками по бокам. Впереди морщится жуткая биомасса, слепленная из десятков разинутых ртов, зловонных нозальных каналов и распухших от филлеров губ. Все эти люди сплетены друг с другом. У них общая жизнь, у них общий быт и общие сознания. Они гадят друг другу в рот, а потом сморкаются друг другу в жилетки. Они держатся. По-крайней мере, стараются держаться чинно. Я протягиваю вперёд палец и его начинает засасывать. Вскоре вся моя кисть оказывается внутри у этого организма. Не в силах избежать тошноты, я выпрыгиваю в только что открывшуюся дверь трамвая и оказываюсь на холодном асфальте. Идёт снег. Я сгребаю его руками, дабы утереть лицо от пота и хоть как-то привести себя в чувство.
Есть одна девочка, и она обязательно умрёт. На её похоронах я буду думать о том, что мне теперь совершенно нечего делать. Мне больше некому писать письма. Предвидя подобный исход, я даже отправил себе одно на днях. Мне было неинтересно читать его. Буквы вписались в пальцы и не давали сосредоточиться на тексте. Буквы кололи меня как иглы дикобраза, я совершенно не мог от них отделаться! Проклятый городишко, проклятые предметы...
Я распускаю волосы и несколько из них падают на мой вялый член. Листва на месте ядерного взрыва. Осадки в зам;рзших землях. А знаете, если бы вам предложили исчезнуть без всякой боли, исключая любые, (даже мимол;тные) негативные переживания, сколько секунд вы потратили бы на размышления, прежде чем дать вразумительный ответ?
Я стою над увядающими цветами, возложенными к высоким бронзовым монументам. Сколько денег было потрачено на эти цветы? Полагаю, те, кто купил их, вполне могли бы позволить себе такси пару раз на неделе! И проблема здесь только одна: я не могу позволить себе такси даже раз в месяц. К чему искать виноватых?
Я пью отвратительное пойло, называемое "абсентом", на деле даже близко на него не смахивающее. Ну, то есть, на настоящий абсент. Моя морда кривится так, словно дворому псу дали понюхать нашатырный спирт. Словно все зв;зды мира упали на мою голову и изувечили мой затасканный разум. Изрезали его своими кромками.
Ожирение, наркомания, неспособность строить прочные связи, проблемы с концентрацией, апатия, тотальное запустение... Мне не стоит продолжать. Во всех смыслах.
Я беру с земли увесистый камень и швыряю его в прохожего. Камень разбивает голову доходяге. Полицейская машина делает остановку. Люди в форме подбегают ко мне, и один из них доста;т дубинку. Он протыкает меня ей насквозь. Я чувствую, как упругая резина проскальзывает у меня внутри и добирается до сердца. Большой взрыв. Метеоритный дождь. Пустая бравада, жест отчаяния. Называйте как хотите. Я получил своё. Теперь мне остаётся лишь проснуться.

Просыпаюсь м;ртвым на белых простынях. Лекарства, которые я скупал нелегально, уже давно не достать. Я пытался найти замену. Я пытался любить. Кажется, в том месте, где должна быть радость - у меня червоточина, и благодаря ей мир наполняется злобой. Кто-то держит меня за руку. Я ощущаю напряжение в паху. Когда природа делает своё дело, Танатос не спит. Моя оболочка отравлена испражнениями бесов.
Клянусь кому-то в любви, пока сползаю по водосточной трубе. Уличные торговцы слышат мой крик и хором отвечают: "мы любим тебя тоже! " Мне предлагают купить сладости, совсем недорого. Я беру один брецель с карамелью и корицей.
Свиней выращивают на убой. Критическая масса тела, остановка сердца. Я ем ещё больше, чтобы забыть о тревоге.
Система, выстроенная из пилюль. Богачи трясут передо мной блистерами с таблетками. Я ненавижу каждого, кто имеет больше, чем я. Что значит обладать? И чего стоит обладание? Я скажу вам, чего оно стоит. Оно стоит моих нервов и сил. Силы на пределе. Работа на пределе возможностей. Я сутками слушаю музыку, чтобы не слышать ни одной своей мысли.
Ангел смерти целует меня в лоб ещё раз. Вмятина разростается. Манипуляции СМИ превращают нас в загнанных зверьков. Большие люди достают трости, и тогда начинается Армагеддон. Раздавленные пассажиры в метро, расплющенные консультанты и сотрудники табачек. Реки обедневшей, испорченной, сиротливой, усталой крови. Они текут прямо в глазницы Больших людей и наполняют глазные нервы Жизнью и Светом.
Я бегу в неизвестном направлении. Ноги проваливаются в текстуры и я перестаю отличать почву от болотистой местности. Я не различаю перед собой ничего. Тёмные коридоры возвращаются, и в каждом из них стоишь ты и держишь в руках маникюрные ножницы. Куда бы я ни пошёл... Где бы я ни был. Я стучусь в случайную дверь. Мне открывает зелёный ребенок. Он давно уже жд;т меня в своей захламленной квартирке. Втыкает мне в грудь ножницы. Глупая кончина. Выброс отходов. Чистые глянцевые муки, словно из лучших публичных домов Франции. Вися на ножницах, я успеваю схватить ребёнка за нос. Какая пошлость! Маски сброшены, передо мной толстый господин. Один из Больших людей. Его трость - последнее, что я вижу перед своим концом.

Просыпаюсь м;ртвым на белых простынях. В квартире душно, накурено и темно. Раздвигаю шторы, словно ноги давно погибшего человека. Словно ноги того, с кем мы были едва знакомы. Меня травит злостное и неподкупное летнее солнце. Жара заполняет собой комнату, и вот мне уже негде скрыться. Допиваю свой энергетик, накрываюсь с головой. Радио переда;т проклятия людям, которые лишились всего. Я глотаю унижения как солнце, глотающее мои конечности. Раздражительный и неспокойный, над головой маячит маленький диско-шар. Весёлые блики со всех сторон, игра света и тени. Последняя песенка Запада спета. Европа разрушена и по ней бегают полчища тараканов.
Там, где были лилии - сейчас пустые горшки. Там, где был октябрь - сейчас и навечно наступил июнь. Июнь, терзающий ветвистыми руками сердца тех, кто оказался слишком чист, чтобы выжить. Последнюю песенку Запада прервал звучный голос скитальца, вооружённого до зубов. Вооружённого не красноречием, но изогнутыми саблями и динамитом. Я успеваю допеть какие-то строчки, столь милые мне с детства. Я успеваю пройтись по мосту, собрать гербарий. Я могу успеть попрощаться с близкими, которых у меня никогда не было. Но всё это ничего не значит. На город падает бомба. Нас больше нет.

Я просыпаюсь м;ртвым на белых простынях. Навязчивый топот детских ножек из квартиры сверху. Я вдыхаю запах через вытяжку на стене. Запах моего поражения. Это мог быть мой ребёнок, это могла быть моя женщина. Для чего Господь придумал одиночество?
В этой жизни людям хочется, чтобы их трахнули. Хочется сбросить с себя всякую ответственность, остаться марионеткой, сыграть в куклу, оставить чувства в безопасности. Насильник отвечает в суде. Не жертва. Насильник испускает дух над телом жертвы, которая после будет жить ещё много лет. Чего вообще стоит эта жизнь? Не подумайте, преступления против свободы выбора ужасны. Но кому нужна эта свобода и что за ней стоит?
Возможно, детский крик по ночам. Неоплаченные счета. Забитые сором мусорные баки. Нелюбимые рядом. Зло. Вокруг растекается зло, будто планета состоит из влажных салфеток, а мы всё плачем и плачем. И плачу нашему нет конца.
Я засовываю в эту пропасть всё, что попадается на глаза. Становится ли она от этого меньше? Ничуть.
Поражение - основная форма материи, из которой всё и состоит. Упаковки от снэков и жирные пятнышки по дороге в Ад. Когда Красная Шапочка несла бабушке пироги, она и подумать не могла, что старушка уже скончалась. Она не знала, что её родители - агенты Интерпола, а в качестве начинки в пирожках - перемолотые кости ненужных проповедников. Тех, кому время не дало выбора. Ретроградные и списанные со счетов. Я среди них, наблюдаю за вселенной из-под слоя непропеч;нного теста и кунжута.
Мною кормят волка в человеческом обличьи. И когда вы все станете пищей для волков, мои мощи станут самым блестящим экспонатом на ваших выставках. Одежда, в которой я буду захоронен... Она напомнит вам обо мне, и вы будете готовы платить миллиарды, лишь бы получить шанс примерить её на себя. Все эти дохлые герои. Эти любовницы, захваченные Сатаной, эти бывшие, растерявшие остатки любой жалости, эти полицейские на каждом шагу. Я не могу отделаться от чувства преследования. И вот, меня засовывает в пасть гигантский волк. Ряды наточенных жёлтых зубов, проворный язык, безграничный желудок. Я проваливаюсь туда. К сожалению, не безвозвратно.

Просыпаюсь мёртвым на белых простынях. Колокольный звон. Пусть хоть что-то согреет мне душу в этот промозглый вечер. Я наливаю водку в рюмку. Смотрю сквозь запотевшее стекло. Я смотрю туда, где остановилась моя жизнь. На тех, кого я, быть может, предал. Или же просто не захотел быть рядом достаточно долго. На тех, кто довёл меня до сумасшествия, спалив все нервные окончания дотла. На тех, кого я видел не более трёх раз за минувшие годы. На тех, кто не оставил во мне ничего. На тех, кто обрушил мой дом.
Публичная мастурбация с использованием соломенного чучела. Соломенное чучело пса. Что может быть более точным, когда вы хотите рассказать сказку о совершенной стагнации? Что может быть острее и травмоопаснее, когда вам захочется остановить своё существование? Соломенный п;с смотрит мне прямо в глаза. Я вставляю в него свой член. Ангел смерти спускается с небес. Ещё один поцелуй и мой лоб трескается, как дорогой фарфор.
Последний поцелуй в моей жизни. Последняя остановка поезда на пути в никуда. Маршрут перестроен. Всё, что вам нужно понять, пока вы достаточно молоды - все дороги ведут в никуда. И все дороги появляются из ниоткуда. Соломенный п;с кусает меня за ногу. Я равнодушно наблюдаю, как по икре стекает кровь. Рваная рана. Я эякулирую. Моя душа больше не принадлежит вам. Я больше не знаю вас. Никого из вас. Ангел смерти стреляет мне в голову.

Я просыпаюсь мёртвым на белых простынях. Я просыпаюсь мёртвым на белых простынях. Я просыпаюсь мёртвым на белых простынях. Я просыпаюсь мёртвым.