Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 87

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 87. Новороссийский створ

Августовский Новороссийск дышал раскалённым цементным камнем и душным, сухим черноморским прибоем. Экстренный поезд Владикавказской железной дороги, миновав бесконечные, выжженные солнцем кубанские степи и с ходу прорезав Навагирский хребет сквозь мрачную толщу горного тоннеля, медленно вкатился на станцию Новороссийск. Вокзал огласило протяжным, сиплым гудком паровоза, который глухо отразился от голых скалистых склонов Маркотхского хребта.

Стоило Владимиру Мусину-Пушкину ступить из прохлады литерного вагона на перрон, как в лицо ему ударил яростный, обжигающий порыв ветра — знаменитый приморский норд-ост, швыряющий в глаза едкую известковую пыль со стороны строящихся заводов «цементного короля» Эрнеста. Владимир поглубже нахлобучил дорожную шляпу и вдохнул густой, ни на что не похожий воздух станции. К соленому привкусу Цемесской бухты и угольной гари здесь примешивался резкий, въедливый и сладковато-тяжелый аромат, знакомый каждому, кто хоть раз путешествовал по рельсам Империи.

Полковник Прогульбицкий, шагавший следом и тащивший тяжелый кожаный баул, шумно потянул носом, недовольно поморщившись:

— Тьфу ты пропасть, Владимир Владимирович... Ну и амбре здесь, на приморье. На Араксе солончаками дышали, в Баку мазутом, а тут чистый деготь глаза выедает. Что за мода пошла на южных станциях — перроны смолой заливать?

— Не смолой, Владимир Константинович. Это креозот — каменноугольное масло. Владикавказская дорога здесь платформы не из камня кладет, а настилает толстыми лиственничными досками на шпальных рядах. Приморский грунт солончаковый, дышит под волной и тяжелыми товарняками, любой бетон за зиму трещинами пойдет. Вот инженеры и нашли выход. Доски эти на заводах под страшным давлением в специальных котлах креозотом пропитывают.

— И ради чего такие траты, граф? — полковник недоверчиво постучал кованым сапогом по глухо отозвавшемуся черному настилу платформы. — Пахнет так, словно мы на каторжном дегтярном заводе.

— Ради вечности, полковник, — пояснил Владимир, двигаясь к выходу в город. — Пропитанное креозотом дерево не гниет от черноморской сырости, его не берет никакой жучок, а главное — оно почти не горит. Случайная искра из трубы паровоза на такой настил упадет — и погаснет, пожара не будет. Так что этот «вокзальный» дух, Владимир Константинович — это запах имперского прагматизма и инженерного расчета. К нему придется привыкнуть: Черноморская губерния вся на этом дегтярном масле держится.

Здесь, в глубоководной Цемесской бухте, имперский порядок силой втискивался в хищные рамки портового капитализма. Вдоль береговой линии, насколько хватало глаз, тянулись гигантские элеваторы, штабеля дубовой клёпки, мазутные резервуары и бесконечные вереницы товарных вагонов, забитых зерном нового урожая. Город гремел, исходил паром, торговал и отчаянно богател, напрочь забыв о недавних потрясениях пятого года, когда здешняя рабочая республика едва не пустила под откос всю кавказскую администрацию.

***

Из дверей губернаторского кабинета, едва не сбив с ног полковника Прогульбицкого, торопливо выскочил мужчина в мундире Министерства внутренних дел с петлицами коллежского асессора. Он прижимал к груди охапку скрученных в рулоны чертежей и кавказских топографических карт.

— Полегче, любезный, — глухо буркнул Прогульбицкий, придерживая тяжелый баул.

— Виноват, господа, виноват... Экстренное поручение по сочинским дорогам, — на ходу бросил чиновник и скрылся в конце коридора.

Стоявший у дверей личный секретарь губернатора, почтительно поклонившись Владимиру, тихо пояснил:

— Не извольте гневаться, Ваше Сиятельство. Это Александр Павлович Чемесов, наш губернский инженер. Алексей Александрович его третьи сутки с рук не спускает — составляют новые сметы береговых укреплений Туапсинского округа. Он у нас всё в исполняющих обязанности числится: должность по классу высокая, а Александр Павлович чин коллежского советника еще не выслужил. Вот Сенат и не утверждает, бюрократия-с... Прошу вас, проходите, вас ожидают.

Губернатор Черноморской губернии, статский советник Алексей Александрович Березников, состоящий в звании камер-юнкера Двора Его Величества, принял Владимира в своем строгом рабочем кабинете. Окна двухэтажного особняка выходили прямо на бурлящую Цемесскую бухту, где норд-ост яростно гнал белые гребни волн к недостроенному Восточному молу.

Они не виделись с той самой памятной январской ночи в Тифлисе, когда после парадного Новогоднего бала во дворце Наместника объявили экстренное полуночное совещание. Березников — тогда еще молодой, но удивительно хваткий администратор — единственный говорил без пафоса. Он четко, с цифрами в руках, требовал у Воронцова-Дашкова немедленной присылки казачьих сотен для зачистки прибрежных трактов.

— Рад видеть вас в добром здравии, Владимир Владимирович, — Березников поднялся навстречу, демонстрируя безупречную выправку, и крепко, по-деловому пожал графу руку. Придворный такт камер-юнкера заставил его сделать уважительный, но сдержанный поклон. Березников отлично знал, что столичный визитёр, хоть и не выслужил еще сам егермейстерский чин, Высочайшим указом уже облечен в престижную должность егермейстера Императорского Двора, что ставило его на особую ступень в петербургских раскладах Столыпина. — В Баку вы устроили славную бурю, граф. Наше правление в Новороссийске только и обсуждает, как Кредитная канцелярия прижала мусульманских тузов из «Каспийского транзита». Но скажу вам прямо, как старому знакомому: то, что вы сделали на Каспии — лишь прелюдия. Наш Цемесский рейд сейчас забит под завязку хлебными судами, и если вы привезли мне из Петербурга очередные бумажные циркуляры, а не золотые ассигнования, боюсь, мы ни на вершок не продвинемся.

Владимир Мусин-Пушкин дождался, пока Березников дочитает мандат Столыпина, и спокойно, но веско произнес:

— Золотые ассигнования будут, Алексей Александрович. Пётр Аркадьевич слов на ветер не бросает. Но казенные рубли не пойдут на выкуп причалов у господ экспортёров по их спекулятивным ценам. Казна не станет потакать аппетитам Владикавказской дороги. Мы заберем то, что принадлежит Империи по праву суверенитета.

Березников хмуро взглянул на графа, аккуратно опустив мандат на стол рядом с куском цементного клинкера.

— Легко сказать «заберем», Владимир Владимирович, — губернатор покачал головой, и его камер-юнкерский такт на миг уступил место чиновничьей желчи. — Вы видели Чемесова на входе? Парень из кожи вон лезет, чертит молы и наливные эстакады. Но у меня половина правления в «исполняющих обязанности» ходит, потому что Сенат чины зажимает, а министерские столоначальники месяцами согласуют каждую штатную единицу. Канцелярия душит любое живое дело на окраине! А против нас здесь — монолит. Управляющий портовым элеватором инженер Кербедз представляет интересы столичных банковских тузов. Французский консул грудью стоит за парижских акционеров «Русского Стандарта». Цемесская бухта для них — дойная корова. Едва я заикнусь о выделении отдельных казенных причалов под мазут Морского ведомства — они поднимут такой вой о «душении частной инициативы на Кавказе», что на Фонтанке стекла задрожат.

Владимир жестко усмехнулся, расстегивая верхнюю пуговицу сюртука и проходя к гидрографической карте, оставленной Чемесовым.

— Пусть воют, Алексей Александрович. Столичные газеты покричат неделю и затихнут, а вот без жидкого топлива наш Черноморского флот останется навсегда, если мы сейчас уступим этим господам хоть один погонный вершок набережной. Мы не станем втягиваться в бесконечные судебные тяжбы с правлением Владикавказской дороги. Государство поступит тоньше. Нам нужно ударить по их самому больному месту — по тарифам и портовым сборам. Созывайте экстренное совещание портового присутствия. Вызывайте Кербедза, вызывайте француза. Мы развернем перед ними казначейские весы прямо здесь, в вашем губернаторском кабинете.

Березников внимательно посмотрел на Владимира, улавливая суть столичного гамбита. В глазах губернатора блеснул недобрый, чисто административный азарт. Он решительным жестом нажал на медную кнопку настольного звонка.

***

Экстренное заседание портового присутствия Черноморской губернии началось ровно через два часа. В кабинете губернатора, где обычно пахло лишь дорогим табаком и лаком старинной мебели, теперь висело густое, осязаемое напряжение. Норд-ост за окнами яростно швырял пригоршни мелкой гальки в толстые стекла особняка, словно подыгрывая назревающей буре внутри.

За длинным приставным столом друг против друга расположились две непримиримые силы. С одной стороны, опираясь руками на сукно, сидел губернатор Березников, а рядом с ним, сохраняя ледяное спокойствие, расположился Владимир Мусин-Пушкин. Полковник Прогульбицкий занял место у дверей, превратившись в безмолвный, но угрожающий военный заслон.

Напротив столичных визитёров сидели истинные хозяева Новороссийского порта. Управляющий портовым элеватором и всеми причальными сооружениями Владикавказской железной дороги, действительный статский советник инженер Станислав Кербедз, выглядел подчеркнуто невозмутимо. Его холеная, седеющая бородка и дорогой петербургский сюртук выдавали человека, привыкшего открывать пинком двери в правления крупнейших банков. Рядом с ним, небрежно откинувшись на спинку стула, сидел французский консул, господин Шарль де Монкло, официально представлявший интересы парижских акционеров нефтяного и экспортного синдиката «Русский Стандарт». Француз то и дело демонстративно поглядывал на свои золотые карманные часы, демонстрируя, что тратит свое драгоценное время на капризы провинциальной администрации.

— Господа, я собрал вас, чтобы довести экстренную волю Председателя Совета министров, — Березников начал без предисловий, кивнув на лежащий перед ним мандат Кредитной канцелярии. — Государство приступает к немедленной реконструкции Цемесской бухты. Нам необходимы три глубоководных причала Восточного мола и прилегающая к ним береговая полоса шириной в пятьдесят саженей. Эти земли изымаются из ведения Владикавказской дороги и синдиката «Русский Стандарт» под нужды Морского министерства для обустройства казенных мазутных резервуаров Черноморского флота.

Инженер Кербедз даже не шелохнулся. Он лишь снисходительно улыбнулся, глядя на губернатора как на неразумного ребенка.

— Алексей Александрович, помилуйте, — голос Кербедза лился мягко, со сдержанным столичным лоском. — Вы же образованный человек, камер-юнкер. Зачем эти патетические манифесты? Восточный мол — это частная концессия Владикавказской железной дороги, утвержденная Сенатом еще в прошлом веке. Каждый вершок этой земли оплачен акционерами. Сейчас разгар хлебного экспорта, Кубань завалена зерном, под Новороссийском стоят сотни вагонов. Если мы отдадим эти причалы под казенный мазут, экспорт встанет. Столичные банки потеряют миллионы, а наши акционеры... Ну, вы сами понимаете, какие связи у нашего правления в Петербурге. Пётр Аркадьевич Столыпин, конечно, фигура монументальная, но законы частной собственности в России еще никто не отменял. Изъятие земель без согласия правления — это международный скандал и суды, которые казна проиграет в первой же инстанции.

Французский консул де Монкло согласно закивал, вставив свои пять франков на ломаном, но уверенном русском языке:

— О да, господин губернатор! Мое правительство в Париже будет крайне удивлено, если казенный секвестр коснется имущества «Русского Стандарта». Французские инвесторы вложили огромные капиталы в развитие этого порта. Наш наливной терминал работает строго по международным тарифам. Если Кредитная канцелярия хочет мазут для своих кораблей — пусть покупает его у нас на общих основаниях, по рыночной цене Цемесского рейда. Зачем отнимать причалы? Это выглядит как... как экспроприация, господа! Мы заявим протест в Министерство иностранных дел!

В кабинете повисла тяжелая тишина. Березников нахмурился, его рука невольно потянулась к куску цементного клинкера, лежавшему на столе. Олигархи били по самому больному — по закону и международным контрактам.

И вот тогда в игру вступил Владимир Мусин-Пушкин. Он медленно открыл свой кожаный портфель, вытащил плотную синюю папку Кредитной канцелярии и аккуратно положил её на сукно перед Кербедзом.

— Вы совершенно правы, Станислав Ипполитович, законы в России никто не отменял, — поразительно ровным, ледяным тоном произнес Владимир, глядя прямо в глаза инженеру. — Особенно — законы фискальные и тарифные. Давайте поговорим на вашем языке, на языке цифр. Перед вами — полный казначейский отчет по оборотам Владикавказской железной дороги в Новороссийском порту за последнюю треть года.

Кербедз слегка нахмурился, но папки не коснулся.

— И что же там такого, чего не знает мое правление, граф? — холодно спросил инженер.

— Там то, о чем ваше правление предпочитает молчать в Санкт-Петербурге, — Владимир подался вперед, и его палец жестко припечатал синюю обложку. — Пользуясь тем, что портовое присутствие сквозь пальцы смотрело на ваши кулуарные соглашения с французскими экспортерами, Владикавказская дорога умышленно занижала портовые сборы для судов синдиката «Русский Стандарт». За последние три месяца вы провели мимо казначейского учета более пятнадцати миллионов пудов грузов под видом «транзитного беспошлинного остатка». Чистый убыток Государственного банка — двести сорок тысяч рублей золотом. Это контрабанда, Станислав Ипполитович. Причем контрабанда, совершенная по предварительному сговору лиц, управляющих казенной концессией.

Инженер Кербедз мгновенно изменился в лице. Холеный лоск слетел с него в одну секунду, бородка мелко задрожала, а пальцы, лежавшие на столе, судорожно сжались.

— Граф, это... это чудовищная ошибка! Это технические издержки обмера! — заикнулся он, бледнея на глазах. — Наш портовый элеватор работает по утвержденным правилам...

— Ваши правила закончились в Баку полторы недели назад, когда я арестовал правление «Каспийского транзита», — отрезал Владимир, даже не повышая голоса, но от его тона французский консул де Монкло резко выпрямился на стуле, позабыв про свои золотые часы. — Из показаний Мирзы-бека Султанова, которые он сейчас дает в бакинской тюрьме, Кредитной канцелярии стало доподлинно известно, как именно «Русский Стандарт» и Владикавказская дорога помогали крутить казенные авансы Морского ведомства через Константинополь. Вы предоставляли свои резервуары под фиктивный налив, прикрывая диверсию младотурок против нашего Черноморского флота.

Французский консул вскочил со стула, его лицо залила краска гнева, пополам с испугом:

— Граф! Это прямое оскорбление Французской республики! Наш синдикат чист перед законом! Вы не имеете права...

— Сядьте, господин де Монкло, — Владимир впервые повысил голос, и в нем прозвучал чистокровный металл столыпинской воли. Француз, натолкнувшись на этот ледяной взгляд, невольно опустился обратно на стул. — Французская республика здесь ни при чем. А вот ваши парижские акционеры будут крайне удивлены, когда узнают, что из-за ваших кулуарных махинаций с тарифами Сенат аннулирует концессию «Русского Стандарта» на всем Кавказском побережье. И сделает это на основании статьи девятой Устава о пошлинах — за умышленный подрыв казенного интереса в пользу иностранных заговорщиков.

Владимир обернулся к Березникову, который наблюдал за этой казначейской казнью с нескрываемым геополитическим восторгом хозяина губернии.

— Алексей Александрович, — веско произнес Владимир. — Полномочия, данные мне Председателем Совета министров, позволяют закрыть Новороссийский порт для любых коммерческих судов Владикавказской дороги и синдиката «Русский Стандарт» с шести часов завтрашнего утра — до окончания полного фискального расследования. Полковник Прогульбицкий готов выставить казачьи караулы у всех стрелок и наливных терминалов Цемесской бухты. Хлебный экспорт встанет полностью. Вагоны с зерном сгниют в кубанских степях. Как вы думаете, Кербедз, через сколько дней ваши столичные банковские тузы приползут на Фонтанку умолять Столыпина о пощаде?

В кабинете воцарилась гробовая, удушливая тишина. Было слышно лишь, как норд-ост с воем бьет в крышу особняка. Инженер Кербедз сидел совершенно сломленный, его бледные губы шевелились, но он не мог вымолвить ни слова. Французский консул хмуро разглядывал сукно стола, понимая, что столичный егермейстер прижал их железными фактами, против которых бессильны любые дипломатические протесты.

Первым тишину нарушил Кербедз. Он тяжело вздохнул, поднял голову и посмотрел на Владимира взглядом человека, подписавшего капитуляцию:

— Чего вы хотите, граф?

Владимир спокойно закрыл синюю папку и уложил её обратно в портфель.

— Передайте вашему петербургскому правлению, Станислав Ипполитович, что судебного преследования и закрытия порта можно избежать. Но цена вашей свободы — три глубоководных причала Восточного мола и береговая полоса под казенные резервуары. Безвозмездно, в рамках «добровольного дара» Владикавказской дороги на нужды обороны Империи. Срок на подписание передаточных актов — двадцать четыре часа. Александр Павлович Чемесов, наш губернский инженер, прибудет к вам в контору завтра в восемь утра с готовыми чертежами межевания. Попробуйте только задержать его хоть на минуту.

Кербедз молча, коротко кивнул. Он поднялся со своего места, даже не взглянув на французского консула, и, сутулясь, направился к выходу из кабинета. Господин де Монкло поспешил за ним, на ходу пряча свои золотые часы и даже забыв раскланяться с губернатором. Кабинетная дуэль была выиграна всухую, без единого выстрела.

***

Губернатор Березников откинулся на спинку кресла и громко, облегченно рассмеялся, стукнув ладонью по столу:

— Браво, Владимир Владимирович! Клянусь честью, это было великолепно! Я второй год в губернаторском кресле бьюсь с этими портовыми пиявками, они мне каждую смету в Сенате блокировали, прикрываясь своими столичными патронами. А вы их за пятнадцать минут к ногтю прижали! Чемесов теперь от радости спать не будет — Восточный мол наш!

Владимир устало улыбнулся, затягивая ремни своего портфеля. Дело в Новороссийске было сделано, но впереди лежал огромный и сложный путь.

— Рано праздновать, Алексей Александрович, — тихо произнес он, поворачиваясь к карте побережья. — Новороссийский створ мы пробили, но это лишь первый шаг. Завтра на рассвете мы с полковником Прогульбицким снимаемся отсюда. Нам нужно лететь в Туапсе, проверить, как там идут дела с Армавир-Туапсинской дорогой, а оттуда — в посад Сочи. Нам необходимо заложить казенные причалы по всему Черноморскому побережью, пока Вена не полыхнула своим Боснийским кризисом. Время — наша главная валюта, и Кредитная канцелярия тратить её впустую не имеет права.