После тысячелетней войны

***
Она проводила рукой по ткани своей будущей вышивки. Ее узоры еще не родились, но руки знали, какой стежок сделать следующим. Ей нравился процесс творения. Она начинала его с любопытством. Во время работы все будет течь и меняться, а она будет следовать за зовом, намерением, легким дуновением мысли.
Она слышит дыхание давно ушедшей за реку бабушки, руки которой знали тысячи тканей. Ее ладони ошущали шелк и хлопок, точно зная, какая форма родится. Она же не умела видеть так. Ей приходили образы бабочек или призраков, она всех принимала и рассматривала. Перед ней проходили боги и люди, демоны и растения, складывая и смешивая все в едином котле зреющей картины. Но она никогда не могла назвать, что в итоге получится. Для нее самой это было всегда рождением, удивлением. Ее руки делали это, но это делала не она. Она просто наблюдала.
Шипение проползающей мимо змеи отвлекло ее от видения. Она подняла молча ноги, давая змее проползти. Змея ее не пугала, она была знакома с ее шипением с детства. Ей было важно, чтобы во время работы не появился голос давно ушедшего ребенка. В ее снах он всегда тонул в ледяной воде и она не могла его спасти. А когда стала слышать голос, он не давал ей сна. Она уставала и не могла больше уловить процесс создания рисунка. Отчего ей становилось очень грустно, хотя какая по факту безделица. Все едино и только Он играет руками человека, пытаясь научить слепого видеть яркие цвета своего мира.


***
Она вздрогнула от скрипа открывшейся двери. Вдохнув холодный ветер, прорвавшийся в дом, она подняла глаза. Перед ней стоял муж. Он был хмур, и его глаза ничего не выражали. Нет, в них была пустота.
Она знала, что он был зол не на нее, но ей было не по себе, когда она видела пустоту в глазах людей. Это был омут боли, покрывшийся ледяной коркой от слишком долгой зимы.
Она медленно встала, приподняла подол льняного платья. Ее обнаженные ноги показались ему на миг, заставив вернуться в реальность. Она босиком подбежала к нему и обняла поцелуем, накрыв его уставшую голову невидимой вуалью.
Он ощутил, как на него накатил сон, которому невозможно было сопротивляться. Он был рад, что наконец добрался до дома. Его тысячелетний поход был завершен.Она взяла его за руку, легонько потянув к себе. Она хотела уложить его спать, дав вкусить живительных ягод из сада, но почувствовала его сопротивление.Он тоже услышал голос малыша, ушедшего в воду. И глаза его наполнились слезами. Он тысячу лет не мог оплакать его. И наконец тело сдалось. Слезы начали заливать весь дом, рыдания эхом разносились по долине, а потом он наконец уснул. Он спал долго. Она плела свои нити, распутывая над ним тончайшие узлы, с которыми он пришел домой.
Наутро он открыл глаза. Раны его были покрыты дикими листьями, пускающими свои соки по его венам. Эта вода наполняла его тело, но душа была измучена. Он закрыл лицо руками, делая слабую попытку перестать слушать плач малыша.В ее руках нити плели что-то новое, неясное. Она была рада, что начал завязываться новый узор. Неведомый ни ей, ни пришедшему незнакомцу, которого она звала мужем.

***
Он сел на деревянной скамье, снимая с себя листья как дурман. Она смотрела на него тихо из-под волос. Его взгляд, прежде мягкий, был суров. Она не понимала, что он чувствует.
— Ты раньше не плела. Тогда, перед тем как я ушел… — он вдруг замолчал, но потом добавил: — Ты вплела в косы цветы? Красиво. Тебе идет белый цвет.
Он вдруг замолчал. Отвернулся и посмотрел в открытое окно. Был вечер, теплый летний. Ветер стих. Настало время сумерек. Время замерло и повисло в воздухе. Она не боялась этого. Научилась в этом жить.
Она все еще держала в руках нити, а пальцы плели новый узор. Она увидела, что изменилось направление плетения и привычные листья в узоре начали терять очертания, перетекая во что-то другое. Это нечто было похоже на волны, которые возникают, когда на море сильный ветер. Она понимала, что перемены неизбежны, но хотела остановить мгновение, чтобы остаться в тишине. Тут было привычно.
— Я его тоже слышу. Он плачет нечасто. Его что-то держит здесь. И это не я.
Муж нахмурился и сжал руки в кулаки. Он был голоден и попросил еды. Она почувствовала, как ее покой перетекает в напряжение, которое заставляло ее двигаться, передвигать ноги и что-то делать. Ей не нужна была еда. Наверное. Ее застывшее состояние, казалось, длилось все тысячу лет; она не дышала. Теперь потекло раздражение, раздражение на незнакомца, который вторгся в ее тишину и требовал еды.
Она молча спустила ногу на пол, встала во весь рост. Из ее рук выпал узор, нити, словно она сбросила с себя плед и стало холодно вокруг. Но был летний вечер. Она медленно прошла мимо него. Как призрак. В направлении очага. Он давно остыл, и нужны были дрова. Она замерла. И в этот момент он сказал, что принесет поленья из сада. Как интересно это звучало… из сада… у них был сад… ну конечно, там росли травы и коренья, там были свежие яблоки каждую осень, из которых она пекла яблочный пирог для него и… для их сына.
— Я принесу… — слова ветром коснулись ее, и дверь захлопнулась. Она так и осталась стоять, босая, на холодном полу. Тени предков отражались на стенах комнаты, в которую вошел сумрак.

***
Неприятное чувство, когда человек, которого ты так долго желала видеть, пришел и разорвал твои сны и грезы, в которых всё было прекрасно.
Она стояла посреди пустой комнаты, чувствовала дыхание холодного очага и смотрела на закрытую дверь. Он пришел. Прошла тысяча лет. Тысяча чертовых страшных лет, во время которых ее раны затянулись благодаря заговорам старой колдуньи. Она каждый вечер приходила из тени, наносила на раны целебные мази и всё приговаривала:
«Слушай ветер, слушай нас, отзови от темных врат, находи покой в лесу, встань со мной, тебя я жду». И вытягивала старуха ее обратно из затягивающей черной пустоты. Девушке было всё равно: там не было времени, там все застыло; там не было жизни, криков… Там было тихо. Бесконечно долго она пребывала там.
Старуха вернула ее обратно своим голосом, песнями и заговорами, а потом ушла, оставив наказ плести нити в узоры:
«Ну и что, что не умеешь, - шаркая по полу старыми тапками приговаривала старуха, -  твои руки знают, что делать, слушай их». И исчезла в тени, откуда пришла. Старуха была ей знакома, но девушка не могла вспомнить ее имя.
Она услышала шаги на пороге, отошла назад, по привычке. Ее муж вошел в дом, в руках были поленья. Он поднял на нее тяжелый взгляд. И они увидели друг друга впервые за долгое время. В ее животе зародился крик. Сначала тихо поднялся в груди — она даже не успела его сдержать. Крик вырвался наружу, словно вылетела птица из клетки, вверх, расправив свои огромные крылья. Девушка кричала от боли, от отчаяния, и от этого у него по спине пошли мурашки. Крик нарастал, а потом резко смолк. С хрипом и стоном произнесла она:
— Ты оставил меня. Одну. Я ждала тебя долгие ночи. Потом перестала. Его крик звучал всё громче, пока я не убаюкала его своим пением. Он плачет, плачет и плачет. Ему холодно, а я не могу его согреть. У меня нет огня. Я перестала тебя ждать столетия назад. Я думала, ты тоже ушел, как и он. А теперь ты здесь. Кто ты?
Он молча положил поленья на пол. Медленно подошел к ней, осторожно протянув руки. Коснулся плеча, потом второго.
— Я пытался найти дорогу домой, но потерялся. Я бродил в пустыне, где всё иссохло, и не мог найти дорогу домой. А потом я увидел его, он показал мне путь. Он пел колыбельную. Я шел на нее, на голоса, там была ты.
Она рыдала, слезы ее наполняли весь дом, эхом отражались от стен. Слезы ее напоили безжизненный сад удивительной влагой, согрели ледяной ручей за окном. Он держал ее в теплых объятиях, видя горящий очаг. На огне готовился чай, пахло мятой и листьями молодой смородины. Согреваясь, они даже не поняли, что больше не слышат плач малыша. Из тени за ними наблюдала старуха. На часах двигались стрелки, зарождая в утробе новую жизнь.