2. Гетман. Между честью и анафемой

Часть 2. Дуэль в тумане

 Тяжелая сабля Пасека со свистом рассекла влажный утренний воздух. Шляхтич бил наотмашь, вкладывая в удар весь свой немалый вес и накопленную за ночь хмельную злобу. Любой, кто хоть раз сталкивался с польской конницей, знал силу этого страшного, рубящего взмаха: если такой клинок находил цель, он легко перерубал пополам человека в кожаном колете, а порой и раскалывал шведский железный шлем.
Но Иван Мазепа не был конным рейтаром, застывшим в седле.
В ту долю секунды, когда сталь Пасека должна была коснуться его левого плеча, Иван сделал едва заметное, кошачье движение назад и в сторону. Левая нога плавно отшагнула, каблук глубоко вдавился в раскисшую от дождя землю, а корпус изящно изогнулся. Сабля Пасека прошла в каких-то двух дюймах от кружевного воротника французского камзола Мазепы, разрубив лишь густой предрассветный туман.
От силы собственного промаха Пасека слегка повело вперед. Он тяжело топнул сапогом, выругался и тут же попытался перехватить рукоять, чтобы нанести обратный удар слева.
— Медленно, пане Ян, слишком медленно, — тихий, издевательски спокойный голос Ивана раздался совсем близко.
Мазепа даже не поднял шпагу для полноценного блока. Он просто выбросил правую руку вперед — коротко, как бьет змея. Узкий, граненый клинок французского мастера скользнул поверх тяжелой гарды Пасека. Сухой, резкий щелчок металла о металл — и острие шпаги Ивана с глухим звуком вонзилось в правое плечо шляхтича, аккуратно пробив сукно его дорогого кунтуша.
Пасек взвыл. Не столько от боли, сколько от неожиданности и позора. На серой ткани тут же расплылось темное, быстро чернеющее в полумраке пятно крови.
— Сукин сын! Схизматик! — взревел Пасек, пятясь назад и бешено вращая саблей, пытаясь создать перед собой защитный круг из сверкающей стали. — Вы видели?! Он бьет как трусливый итальянец, исподтишка! Это не рыцарский бой!
Из-за ствола старого дуба, испуганно переглядываясь, вышли двое его приятелей. Их руки невольно легли на эфесы. Один из них, усатый шляхтич с кривым шрамом через всю щеку, сплюнул под ноги и процедил: — Пане Ян, брось эту зубочистку. Давай мы его прямо здесь, в тумане, приколем как кабана, а тело в Вислу скинем. Стража и не узнает, на кого подумать.
Иван отступил на два шага, опуская острие шпаги к самой траве. Сердце его билось ровно, дыхание оставалось чистым. На его бледном лице не отразилось ни единой капли страха, лишь губы тронула холодная, злая усмешка. Он перевел взгляд с раненого Пасека на его секундантов.
— Панове, — негромко произнес Иван, и в его голосе прозвучало нечто такое, от чего усатый шляхтич со шрамом невольно замер. — Вы можете попробовать. Но помните две вещи. Первое: падуанская школа, которой я обучен, учит колоть не в плечо, а точно между третьим и четвертым ребром, туда, где бьется сердце. Я могу уложить двоих из вас прежде, чем вы успеете вытащить свои тяжелые железяки из ножен. А второе... посмотрите на окна северной башни.
Шляхтичи синхронно вскинули головы.
Там, высоко над кирпичной кладкой королевского замка, в одном из узких оконных проемов, едва заметно колыхалась тяжелая портьера. За стеклом угадывался силуэт женской фигуры в высоком чепце, а чуть правее, на стене у ворот, уже зажглись факелы королевской стражи. Началась утренняя смена караула. Королева Мария Луиза не спала — или, что вернее, её соглядатаи работали безупречно.
— Если со мной что-то случится, — продолжил Мазепа, аккуратно вытирая кончик шпаги о шелковый платок, — пани Елена Фальбовская лично назовет королю имена тех, кто устроил резню под окнами его величества. Как думаете, панове, сколько ваши головы продержатся на плечах, когда за дело возьмется королевский маршалок?
Пасек тяжело дышал, зажимая раненное плечо левой рукой. Кровь уже сочилась сквозь его пальцы, капая на увядшую листву. Он смотрел на Мазепу с лютой, неутолимой ненавистью, но в глазах его приятелей уже читался банальный, животный страх перед плахой.
— Мы еще встретимся, казак, — прохрипел Пасек, с трудом вкладывая саблю в ножны. — Земля круглая. На сеймиках в Мазовии я расскажу всем, что ты — трус, который дерется бабьими шпильками и прячется за королевские юбки. Ты не жилец в Речи Посполитой.
— Счастливого пути, пане Ян. И не забудьте зайти к лекарю. Наша польская сырость дурно влияет на открытые раны, — ответил Иван, отвешивая легкий, подчеркнуто вежливый поклон.
Шляхтичи, подхватив раненого товарища под руки, поспешно двинулись в сторону дальних ворот сада, стараясь держаться в тени деревьев. Их шаги быстро затихли в утреннем тумане.
Иван остался один. Он поднял с травы свой шерстяной плащ, тщательно отряхнул его от налипших листьев и накинул на плечи. Рука его, державшая шпагу, слегка дрожала — запоздалый прилив адреналина наконец настиг его. Он выиграл этот раунд. Выиграл красиво, без единой царапины. Но вкус победы был горьким.
Мазепа понимал, что Пасек прав в одном: его жизнь в Варшаве подходила к концу. Шляхта не прощала унижений, особенно от тех, кого считала «хлопами» и «еретиками». Доносы, сплетни, яд в кубке или случайный нож в темном переулке — вот что ждало его теперь за каждым углом Вышегруда.
Он медленно пошел по направлению к потайной двери замка. Туман начинал рассеиваться, открывая вид на свинцовую, холодную Вислу. В этот момент Иван еще не знал, что Пасек не станет ждать сеймиков. Униженный бретёр решит нанести удар гораздо тоньше и больнее — туда, где молодой паж был наиболее уязвим. Он решит открыть глаза старому магнату Фальбовскому на то, кто именно согревает постель его молодой супруги в те ночи, когда сам магнат страдает от приступов подагры.
Переходим к Части 3? Там Пасек начинает свою месть, слухи доходят до ушей Фальбовского, а над Иваном сгущаются тучи, которые приведут к грандиозному взрыву при дворе и суду короля.
 
Часть 3. Сети паука

 Варшава умела хранить тайны, но только до тех пор, пока они приносили доход или служили оружием. К полудню следующего дня о дуэли в тумане не шептались разве что немые слуги на гетманских кухнях. Разумеется, никто не произносил имен вслух — королевский указ о запрете поединков висел над каждым шляхтичем дамокловым мечом, — но красноречивые взгляды, которыми придворные провожали Ивана Мазепу, говорили сами за себя.
Иван шел по анфиладам Вышегруда с гордо поднятой головой, неся на серебряном подносе запечатанный личным перстнем канцлера пакет для его величества. На нём был новый, свежий воротник, а камзол сидел безупречно. По его лицу невозможно было прочесть, что этой ночью он едва не расстался с жизнью. Он улыбался фрейлинам, почтительно кланялся сенаторам и демонстрировал абсолютное, почти вызывающее спокойствие.
Однако в галерее, ведущей к королевской опочивальне, его дорогу преградил человек, чье появление заставило Ивана внутренне подобраться.
Это был Кшиштоф Синицкий, секретарь коронного надворного маршалка — человек-тень, знавший подноготную каждого камня в этом замке. У него было бледное, словно вылепленное из воска лицо и маленькие, бегающие глазки, которые никогда не смотрели собеседнику прямо в переносицу.
— Пане Мазепа, — Синицкий едва заметно наклонил голову, преграждая путь своим хрупким, но жилистым телом. — Какая приятная встреча. Какая бодрость духа для столь раннего часа... и после столь туманного утра. — Добрый день, пане секретарь, — Иван даже не замедлил шаг, вынуждая Синицкого отступить на полшага назад, чтобы сохранить приличие. — Долг перед его величеством не знает усталости. Как и тумана. — О да, долг, — Синицкий тихо, змеино рассмеялся, пристроившись рядом с Иваном и шурша своими шелковыми чулками. — Но иногда долг бывает весьма... обременительным. Вы знаете, что пан Ян Пасек сегодня спешно покинул Варшаву? Говорят, поехал в свое мазовецкое имение. Врачи прописали ему деревенский воздух. И, кажется, хорошую мазь от колотых ран на правом плече.
Иван остановился. Он повернул голову к секретарю, и его черные глаза превратились в два холодных, непроницаемых зеркала.
— Пане Синицкий, здоровье пана Пасека интересует меня примерно так же, как прошлогодний снег в степях за Порогами. Если у вас есть ко мне государственное дело — я слушаю. Если нет — король ждет пакет.
Синицкий огляделся по сторонам. Галерея была пуста, лишь на дальнем конце, у дверей стражи, глухо стучали мушкетные приклады наемников. Секретарь подошел ближе, и от него пахнуло прокисшими чернилами и дешевой мятной помадой.
— Государственное дело? Нет, Иван. Скорее, дружеский совет. Пасек уехал, но перед отъездом он нанес визит. Короткий, буквально на четверть часа. Знаете ли вы, чьи палаты он посетил, несмотря на сильную слабость и кровопотерю?
Иван промолчал, но сердце его сделало тяжелый, болезненный толчок.
— Он был у старого пана Фальбовского, — прошептал Синицкий, кривя губы в злорадной улыбке. — Старик, как вы знаете, из-за подагры третью неделю не встает с кресла. Но слух у него отменный. А Пасек... Ах, Пасек умеет быть очень убедительным, когда хочет отомстить. Он не стал жаловаться королю на дуэль, нет. Он поступил умнее. Он рассказал пану Фальбовскому красивую сказку о том, почему молодой, статный козачий паж так часто задерживается в библиотеке, окна которой аккурат выходят на балкон пани Елены. И о том, почему пани Елена вчера так громко молилась у окна северной башни на рассвете.
Иван почувствовал, как пальцы, держащие серебряный поднос, свела легкая судорога. Лицо его осталось неподвижным, но в голове мгновенно выстроилась страшная картина. Старый магнат Фальбовский был человеком дикого, необузданного нрава. В молодости он огнем и мечом выжигал казацкие зимовья, нажил огромное состояние и пользовался огромным влиянием среди коронной шляхты. Он мог простить королю налоги, мог простить шведам сожженный амбар, но позор собственного дома, измену молодой жены с «русином», с пажом, которого он считал едва ли не домашней прислугой — этого он не простит никогда.
— Зачем вы говорите мне это, Синицкий? — тихо спросил Иван. — Какая вам выгода? — Выгода? — Синицкий картинно прижал руку к груди. — Ну что вы, пане Мазепа. Я лишь скромный слуга короны. И я очень не люблю, когда в замке пахнет большой кровью. Старик Фальбовский уже вызвал своих надворных казаков из поместья. Человек двадцать сабель, головорезы, которые не подчиняются законам Варшавы. Они подчиняются только его кошельку. Если вы сегодня же не исчезнете из города, завтра Висла вынесет к мосту красивое тело без головы. Подумайте об этом.
Синицкий резко повернулся и исчез за поворотом галереи, оставив Ивана одного.
Мазепа дошел до королевской опочивальни, передал пакет дежурному камергеру и вышел на открытую террасу, подставив лицо ледяному ноябрьскому ветру. Ситуация становилась смертельной. Это была уже не честная дуэль на шпагах, где всё решала скорость руки и точность глаза. Против него разворачивалась классическая шляхетская вендетта. Старый магнат не пойдет жаловаться королю — это значило бы выставить себя рогоносцем на потеху всему двору. Он раздавит Ивана тихо, по-свойски, руками своих наемников.
«Нужно увидеть Елену», — мелькнула шальная, опасная мысль. Он должен был предупредить её, должен был понять, насколько глубоко Пасек запустил свои когти в их тайну.
Но пробраться в левое крыло замка, где располагались покои Фальбовских, средь бела дня было чистым безумием. Иван вернулся в свою каморку. Весь остаток дня он провел в лихорадочном ожидании, глядя, как серые сумерки медленно затапливают варшавские крыши. Он проверил пистолеты — порох был сухим, кремни новыми. Но что могли сделать два пистолета против целой банды надворных головорезов?
Когда часы на ратуше пробили полночь, замок погрузился в привычный ночной анабиоз. Накинув темный плащ, Иван выскользнул из комнаты. Он двигался быстрее и осторожнее, чем накануне. Каждый шорох, каждый треск остывающих каминов заставлял его сжимать рукоять шпаги.
Вот и знакомая винтовая лестница, ведущая к малым покоям пани Елены. Дверь, обычно оставляемая её служанкой приоткрытой на один палец, на этот раз была плотно заперта. Иван тихонько постучал особым, условным стуком — три коротких удара, затем один длинный.
Тишина.
Он постучал снова, чуть громче. За дверью послышался легкий, торопливый шорох шелка, щелкнул засов, и дверь отворилась. Но вместо сияющего лица Елены Иван увидел бледную, заплаканную физиономию её камеристки, молоденькой немки Гретхен.
— Пане Иван! Боже мой, зачем вы здесь?! — прошептала она, хватая его за рукав камзола и буквально втягивая внутрь, в полутемную прихожую. — Уходите, уходите немедленно! — Где пани Елена? — Иван перехватил её дрожащие руки. — Граф узнал всё! Всё! — Гретхен затряслась в беззвучном плаче. — Утром примчался этот мерзкий пан Пасек, они заперлись в кабинете. Потом граф кричал так, что люстры дрожали. Он избил пани Елену... впервые в жизни ударил её хлыстом по лицу! Её заперли в дальней спальне, ключ у графа. Сюда едут его люди из Люблина. Граф поклялся, что сдерет с вас кожу живьем и обобьет ею свое походное кресло! Уезжайте, пане Иван, ради всего святого, бегите из Варшавы!
Слова девчонки падали как удары молота. Иван застыл, чувствуя, как внутри него закипает холодная, расчетливая ярость. Пасек ударил без промаха. Страсть, которая казалась Ивану лишь приятным придворным приключением, обернулась трагедией для женщины, которая доверилась ему, и смертельной ловушкой для него самого.
В этот момент в глубине коридора, за тяжелыми дубовыми дверями графских покоев, послышался тяжелый, надрывный кашель старого магната и глухой стук его трости по паркету.
— Сюда идут! — испуганно пискнула Гретхен и вытолкнула Ивана обратно на лестницу, захлопнув дверь и повернув засов.
Иван остался стоять на темных ступенях. Назад дороги не было. Золотая клетка Яна Казимира захлопнулась окончательно, и теперь её прутья превращались в острые колья. Он должен был бежать, но бежать так, чтобы спасти свою жизнь и честь, которая на Украине ценилась выше золота.