Юмор в творчестве С. Аксакова 4. 5

Анализ комического начала в очерке С.Т. Аксакова «Знакомство с Державиным»
Текст Аксакова — мемуарный, а не сатирический жанр, поэтому острой сатиры или сарказма в нём практически нет. Однако произведение пронизано мягкой, добродушной иронией и лёгким юмором нескольких разных типов. Разберём их по видам.
1. Ирония автора над самим собой (самоирония повествователя)
Это главный комический пласт текста. Зрелый Аксаков, вспоминая себя двадцатичетырёхлетним, откровенно посмеивается над юношеским тщеславием и восторженностью героя-себя:

«я совершенно обезумел» — гиперболизированная реакция на приглашение к Державину, которую сам же автор чуть позже иронически остужает оговоркой: «Виноват, я увлекся в сторону и опять занялся исключительно собой; даю слово, что больше этого не будет».
Финал первой встречи: «опьянелый от восторга и удовлетворенного самолюбия» — точная, слегка насмешливая формула, в которой соединены искреннее чувство и ирония над собственным тщеславием.
Признание, что чтение трагедии «Ирод и Мариамна» происходило «на неизвестном мне языке», то есть было по сути бессмысленным потоком звуков и жестов — это комическое самообличение профессионала-декламатора, который сам не понимает механизма своего успеха.

2. Ирония в изображении Державина
Аксаков относится к Державину с благоговением, но не скрывает забавных, человеческих черт поэта — и делает это с тёплой, необидной иронией:

Прямая авторская реплика в скобках: «Державин был плохой судья и чужих и своих стихов» — редкий случай, когда почтительный мемуарист позволяет себе критическую иронию по адресу кумира.
Сравнение сапожника и его шильев («как сапожнику не иметь шильев») сам автор комментирует: «сравнение довольно странное» — лёгкая усмешка над неуклюжим остроумием старика.
Ситуативная комедия нетерпения: Державин ждёт Карамзина, психует, рвёт черновики записки — а получив кроткое извинительное письмо, всё равно не может остыть. Контраст вспыльчивости старика и смирения Карамзина создаёт мягкий иронический эффект характерологического портрета.
Ироническая деталь: Державин уверен, что его оды — «пустяки», а бессмертными будут именно слабые трагедии («Аталиба» и подобные). Аксаков не комментирует это прямо, но читатель, знающий историю литературы, ощущает драматическую (историческую) иронию — потомки оценили ровно наоборот.
Комментарий Державина об эротических стихах для барышень: «у девушек уши золотом завешаны» — фольклорная поговорка-отговорка, использованная с юмором, чтобы снять неловкость сцены.

3. Бытовой, ситуативный юмор

Эпизод с Дарьей Алексеевной, которая просит Аксакова «сказаться больным», чтобы не читать утомлённому Державину — маленькая домашняя комедия заговора во спасение здоровья старика.
Слух, разошедшийся по городу и пересказанный автором с явным удовольствием от его абсурдности: будто «какой-то приезжий, сумасшедший декламатор... едва не уморил старика Державина» и его пришлось «чрез полицию» выводить из дома. Это классический пример комизма молвы — Аксаков цитирует нелепый слух именно для того, чтобы показать, как безобидное событие обрастает искажениями в устах общества. Здесь ближе всего к лёгкой сатире на провинциально-салонные сплетни.

4. Сатирический элемент — изображение литературных нравов «Беседы любителей русского слова»
Единственный по-настоящему сатирический (хотя и мягкий) фрагмент текста — описание тщеславной возни вокруг председательства в отделениях «Беседы»:

Гр. Хвостов обижен, что не имеет своего отделения, хотя, по собственному убеждению, «как старейший и многоплоднейший писатель» имеет на это «неотъемлемое право» — ирония здесь в самой формулировке «многоплоднейший», подчёркивающей количественную, а не качественную заслугу.
А.С. Хвостов председательствует, будучи «человеком почти ничего не напечатавшим» — контраст между высоким статусом и скромными заслугами явно иронически подан.
Крылов и Гнедич «добровольно вызвались» войти в непрестижное отделение ради «успокоения оскорбленных авторских самолюбий» — фраза откровенно насмешлива над мелочностью литературного самолюбия.

5. Отсутствие сарказма
Сарказма — то есть злой, язвительной иронии с целью уязвить — в тексте практически нет. Даже упомянутый эпизод с Гарновским (богач, застроивший свет соседу-Державину и «умерший в тюрьме») мог бы стать сарказмом, но подан скорее как историческое предание с оттенком трагической иронии судьбы (пророческие стихи Державина буквально сбылись), а не как злая насмешка автора.
Вывод
Комическое начало у Аксакова — это прежде всего добродушная, тёплая ирония, направленная либо на самого себя (юношеский восторг, тщеславие), либо на слабости любимого героя — Державина (вспыльчивость, наивная самооценка своих сочинений), либо на нравы литературной среды («Беседа»). Юмор в основном мягкий, бытовой, лишённый обличительного пафоса. Настоящая сатира едва намечена только в сцене литературных амбиций «Беседы любителей русского слова», а сарказм автору вообще чужд — это черта его мемуарной манеры, ласковой к людям и снисходительной к их слабостям.




Литературоведческий анализ очерка С.Т. Аксакова «Знакомство с Державиным»
1. Жанровая природа текста
Перед нами классический образец мемуарного очерка (или «литературного портрета»), написанного в русле аксаковской мемуаристики 1850-х годов (очерк создавался значительно позже описываемых событий — автор прямо указывает дистанцию: «Тридцать пять лет прошло с тех пор»). Жанр совмещает признаки:

биографического портрета (Державин показан не как литературная функция, а как живой человек — вспыльчивый, нетерпеливый, простодушно тщеславный);
автобиографии (не менее важен и сюжет становления самого повествователя — молодого декламатора-любителя);
литературного анекдота (эпизод со слухом об «уморенном» старике, сцена с Карамзиным);
элементы эстетического трактата — отступление об искусстве чтения представляет собой почти самостоятельный теоретический фрагмент.

Существенно, что мемуарный жанр у Аксакова, как и в «Семейной хронике» и «Литературных и театральных воспоминаниях», тяготеет к эпической обстоятельности: детализация бытовых подробностей (ящики дивана с рукописями, шлафрок, туфли Державина) работает не как случайный орнамент, а как принцип поэтики «биографии предмета», характерный для всей аксаковской прозы.
2. Композиция
Очерк выстроен по принципу нанизывания сцен-эпизодов, объединённых хронологически (от первой встречи в декабре 1815 г. до известия о смерти поэта в июле 1816 г.), но не сюжетно в узком смысле — это скорее серия зарисовок:

Экспозиция (приезд в Петербург, предыстория Гарновского дома — экскурс, отсылающий к державинскому стихотворению);
Первая встреча и кульминационное чтение оды на смерть Мещерского;
Ряд последующих сцен (болезнь от «зачитывания», эпизод с Карамзиным, история с «Мизантропом», собрание «Беседы»);
Развязка — отъезд и известие о смерти.

Характерно кольцевое обрамление текста стихами: очерк открывается цитатой из «Второго соседа» и закрывается цитатой из стихотворения Родзянки «Державин» — приём, придающий мемуарному повествованию завершённость и превращающий бытовой рассказ в своего рода поэтическую эпитафию.
Важна и композиционная роль лирических отступлений — рассуждение о природе чтения как искусства вынесено почти в манифест и структурно расположено на пороге кульминационной сцены, готовя читателя к пониманию последующего эффекта.
3. Образ Державина: принципы портретирования
Аксаков создаёт объёмный, психологически достоверный образ, избегая монументализации:

Портретная деталь дана через сопоставление с живописью (портрет Тончи), что типично для мемуаристики эпохи — культурный код визуального узнавания превращается в литературный приём;
Речевая характеристика: Державин говорит афористично, простонародно («как сапожнику не иметь шильев», «у девушек уши золотом завешаны») — это стилистически контрастирует с одическим слогом его поэзии и человечески «снижает» образ, приближая его к читателю;
Психологический парадокс как основа характера: гениальный поэт не способен адекватно оценить собственное творчество (предпочитает слабые трагедии одам). Аксаков строит образ на этом противоречии, не разрешая и не педалируя его — это черта зрелого реалистического психологизма;
Прямое сопоставление Державина и Карамзина (вспыльчивость versus кротость) — приём антитезы, работающий на раскрытие типажей целой литературной эпохи, не только личных характеров.

4. Проблема автора и повествователя
Специфика очерка — в двойной оптике: зрелый мемуарист-Аксаков одновременно и повествует, и иронически комментирует восторженного юношу-героя. Это порождает характерную для мемуарного жанра временную стереоскопию: событие дано глазами участника, но интерпретировано с точки зрения прожитой жизни («Он ошибался во мне, и потому предсказания не исполнились»). Подобная саморефлексия сближает текст с традицией сентименталистской и позднее реалистической автобиографической прозы (Л.Н. Толстой позже разовьёт этот приём в трилогии).
5. Тема искусства чтения как эстетическая программа
Отступление о декламации — не случайная вставка, а изложение романтической эстетики исполнительского искусства: чтение трактуется как акт сотворчества и эмоционального заражения, независимого от рационального понимания текста (кульминация — признание, что трагедия была прочитана «на неизвестном языке», но произвела «магическое действие»). Это перекликается с романтическими представлениями об иррациональной природе искусства и одновременно предвосхищает более поздние (толстовские) размышления об «заражении» как сущности искусства.
6. Историко-литературный контекст
Текст ценен как документ культурной жизни 1810-х годов:

отражение борьбы литературных группировок («Беседа любителей русского слова», конфликт вокруг председательства);
фигура Пушкина введена пророчески, устами умирающего Державина («Скоро явится свету второй Державин: это Пушкин...») — деталь, приобретающая символическое значение передачи поэтической эстафеты (ср. с легендарной сценой благословения Пушкина на лицейском экзамене — Аксаков сознательно или бессознательно создаёт параллельный миф);
быт литературного салона, практика домашних чтений как форма бытования словесности до её широкой публикации.

7. Язык и стиль
Стиль очерка сочетает:

архаизированную лексику и синтаксис карамзинско-державинской эпохи (для стилизации времени действия);
простоту и разговорность повествовательного слоя, типичную для зрелой аксаковской прозы;
обилие восклицательных конструкций и риторических фигур в эмоционально напряжённых местах (сцена чтения оды) — стилистическая имитация романтического энтузиазма героя.

Заключение
Очерк Аксакова представляет собой значимый образец русской мемуарной прозы первой половины XIX века, в котором документальная точность сочетается с художественным мастерством психологического портретирования. Текст интересен не только как биографический источник о позднем Державине, но и как памятник романтической эстетики исполнительского искусства и как свидетельство смены литературных эпох — прощание с одической традицией XVIII века на пороге пушкинского периода русской словесности.




Лингвистический анализ очерка С.Т. Аксакова «Знакомство с Державиным»
1. Общая характеристика языкового строя текста
Язык очерка отражает переходный этап русского литературного языка — от карамзинско-державинской эпохи к пушкинской норме, окончательно сложившейся к моменту написания мемуаров (1850-е годы). В тексте сосуществуют два хронологических пласта: язык описываемой эпохи (стилизация, прямая речь Державина) и язык повествующего субъекта (более поздняя, зрелая литературная норма середины века).
2. Лексический уровень
2.1. Архаизмы и историзмы
Текст насыщен лексикой, вышедшей из активного употребления:

устаревшие формы слов: «нетерпеливо», «подпрапорщик», «шлафрок» (домашний халат), «аспидная доска», «грифель», «казармы», «сафьянный корешок»;
историзмы бытового плана: «считка» (авторское чтение пьесы актёрам), «бенефис», «Беседа русского слова» (название литературного общества);
церковнославянизмы высокого стиля, органично включённые в цитируемые державинские тексты: «глагол времен», «мгновенный дар», «устрой ее себе к покою» — это лексика одической традиции XVIII века, контрастирующая с разговорным слоем повествования;
слово «пиеса» (вместо «пьеса») — орфоэпический архаизм эпохи.

2.2. Просторечная и разговорная лексика
Показательно вторжение сниженной лексики в речевую партию Державина — приём речевой характеристики:

«мараю», «чищу и глажу» (о правке стихов);
«заткнёте за пояс»;
поговорка «у девушек уши золотом завешаны»;
сравнение «как сапожнику не иметь шильев».

Это создаёт стилистический контраст между высоким одическим регистром державинской поэзии и бытовой, почти простонародной манерой его устной речи — лингвистически фиксируется психологический парадокс личности героя.
2.3. Галлицизмы и книжная лексика

«декламация», «декламатор», «трагедия», «драматическая пиеса», «эффект», «спектакль» — театральная терминология эпохи, отчасти сохраняющая французское произношение/написание;
«дилетант», «контрабандой» (в переносном значении — «тайком») — показательный пример метафорического переосмысления заимствования.

3. Морфологический уровень
3.1. Устаревшие грамматические формы

краткие формы прилагательных в функции сказуемого и определения: «весьма учтиво и ласково»;
архаичные падежные окончания: «Гаврила Романыч», «Дарья Алексевна» (вместо «Романович», «Алексеевна») — характерная для XVIII–нач. XIX в. усечённая форма отчества, маркер разговорного узуса дворянской среды;
устаревшие формы глагола: «вошед» (деепричастие вместо «войдя»), «взошед», «принесть», «привесть» — деепричастные и инфинитивные формы на –сть/-шед, нормативные для языка первой половины XIX века;
форма «нетерпенье», «волненье» с усечением конечного -ие — черта поэтического и разговорного узуса, отличная от строгой книжной нормы «-ие».

3.2. Синтаксические архаизмы в парадигме имени

обороты типа «на дровяном дворе», конструкции с предложным управлением, отличным от современного: «удержать меня, говоря» (деепричастный оборот при переходном глаголе), «прочесть ему из нее» (вместо современного «отрывок из неё»).

4. Синтаксический уровень
4.1. Период как основная синтаксическая единица
Аксаков широко использует развёрнутый период — многочленное сложное предложение с чередованием придаточных, характерное для книжного синтаксиса первой половины XIX века:

«Наступило молчание. Державин встал и начал выдвигать ящики, которых находилось множество по бокам его большого дивана и как-то над спинкой дивана...»

Показательна синтаксическая избыточность, свойственная мемуарной прозе: нанизывание однородных придаточных и деепричастных оборотов создаёт эффект неспешного, обстоятельного повествования — приём, роднящий Аксакова с традицией «семейной хроники».
4.2. Парентетические конструкции (вводные и вставные)
Текст изобилует авторскими ремарками в скобках, выполняющими функцию иронического комментария или уточнения:

«(Державин был плохой судья и чужих и своих стихов)»
«(сравнение довольно странное)»
«(сто верст считалось тогда соседством в Оренбургской губернии)»

Эта конструкция — характерный маркер мемуарного двухголосия: голос повествующего "я" врывается в голос повествуемого "я", создавая эффект временной дистанции.
4.3. Риторические фигуры

Анафора в цитируемых державинских стихах («Глядит на всех... / Глядит на пышных... / Глядит на прелесть... / Глядит на разум...») — усиливает ораторский, декламационный пафос текста, тематически мотивированный самим сюжетом чтения вслух;
Инверсия как средство архаизации и эмфазы: «Швейцар встретил меня с обыкновенной ласковой улыбкой», «Робость моя улетела мгновенно»;
Риторические восклицания, концентрирующиеся в эмоционально напряжённых фрагментах: «Чего не перечитал я Державину!», «Можно себе представить, что было с Державиным!» — синтаксическая имитация устной, эмоционально окрашенной речи.

4.4. Прямая речь и полифония
Значительную роль играет диалогическая организация текста: прямая речь Державина передана с сохранением характерных для устной речи частиц, обращений, незавершённых конструкций («Ну да, это недурно, есть огонь, да ведь все пустяки...»), что создаёт эффект документальной достоверности звучащего слова.
5. Стилистические приёмы
5.1. Метафора и сравнение

«Волкан потухал; но между грудами камней, угля и пепла мелькали иногда светлые искры прежнего огня» — развёрнутая метафора угасающего поэтического дара, органично встроенная в размышление о позднем творчестве Державина;
«я был красен с дороги, как вареный рак» — сниженное бытовое сравнение, контрастирующее с высоким пафосом соседних фрагментов;
«опьянелый от восторга» — метафора эмоционального состояния через физиологическую лексику.

5.2. Цитация и интертекстуальность
Текст представляет собой сложную мозаику цитат — вкраплений державинских (и не только) стихов, органично инкорпорированных в прозаическую ткань. Лингвистически это создаёт стилевую разноголосицу: одический слог XVIII века («Глагол времен, металла звон») сосуществует с непринуждённым повествовательным слогом середины XIX века. Переход между этими регистрами всегда маркирован (двоеточие, абзацный отступ), что подчёркивает сознательность цитатной стратегии автора.
5.3. Лексический повтор как связующее средство
Показательно повторение ключевых слов-лейтмотивов на протяжении текста: «чтение», «читать», «декламация» — эти лексемы формируют лексико-тематическую доминанту текста, отражающую его центральную тему (искусство художественного чтения).
6. Ономастика и антропонимика
Обилие имён собственных (Кавелин, Годеин, Лопухин, Квашнин-Самарин, Капнист, Шишков, Хвостов и др.) выполняет не только референтную, но и стилистическую функцию исторической достоверности — плотная антропонимическая ткань создаёт эффект документального свидетельства эпохи, характерный для мемуарного жанра в целом.
Заключение
Лингвистически очерк Аксакова представляет собой образец переходного литературного языка первой половины — середины XIX века, в котором сознательно совмещены разновременные пласты: архаизированная лексика и грамматика для передачи колорита эпохи 1810-х годов, книжный синтаксис периода как выражение мемуарной обстоятельности, и живая разговорная стихия — как средство психологической и речевой характеристики персонажей. Особую роль играет цитатный слой (державинская поэзия), создающий стилистический контраст одического высокого штиля и непринуждённой прозаической нормы повествования.




Историко-культурный анализ очерка С.Т. Аксакова «Знакомство с Державиным»
1. Хронологические и биографические координаты
Очерк описывает события зимы-весны 1815–1816 годов — последние месяцы жизни Г.Р. Державина (поэт умер 8 июля 1816 г. в возрасте 73 лет). Аксакову в это время 24 года (родился в 1791 г.), он ещё не состоявшийся писатель, а провинциальный дворянин, чиновник и страстный любитель театральной декламации. Текст написан спустя примерно 35 лет после событий (сам автор указывает этот срок), то есть в конце 1840-х – начале 1850-х годов — в эпоху, когда державинская поэтика воспринималась уже как далёкое литературное прошлое, а сам Аксаков был признанным писателем-мемуаристом.
Существенно, что очерк создан после смерти большинства его героев и в специфической атмосфере николаевской эпохи, когда обращение к «золотому веку» русской словесности рубежа XVIII–XIX вв. приобретало характер культурной ностальгии и историко-литературной реконструкции.
2. Исторический топос: Гарновский дом как культурный памятник
Вводный экскурс об истории Гарновского дома — не случайное отступление, а типичный для мемуаристики приём укоренения частного эпизода в большой истории. История разорившегося богача-соседа, ставшего адресатом сатирического стихотворения Державина «Второй сосед», а затем — превращение особняка в казармы Измайловского полка, символически прочитывается как иллюстрация державинской темы бренности земного величия (тема, центральная для его собственной оды «На смерть князя Мещерского», которую Аксаков читает поэту в кульминационной сцене). Так частная городская топография Петербурга оказывается вписана в большой метафизический сюжет русской поэзии XVIII века.
3. Литературный быт эпохи: практика домашнего чтения
Текст — ценнейший источник по истории литературного быта 1810-х годов, эпохи, когда:

литературное произведение бытовало прежде всего в устной, декламационной форме, часто задолго до публикации (сам Аксаков читает Державину неопубликованные рукописи из ящиков дивана — характерная деталь домашнего архивирования текстов до эпохи развитого книгопечатания);
существовал институт профессионального и любительского чтеца-декламатора как самостоятельная культурная фигура, соединяющая литературу и театр (недаром Аксаков сравнивает чтение у Державина с выходом на сцену, вспоминает актёра Яковлева как эталон декламации);
дом крупного вельможи-поэта функционировал как литературный салон, куда стекались родственники, знакомые, случайные посетители, где решались вопросы литературной репутации и куда стремились молодые люди в поисках признания мэтра.

4. «Беседа любителей русского слова» и литературная борьба эпохи
Упоминание «Беседы» — отсылка к одному из ключевых институтов литературной жизни 1810-х годов, основанному Г.Р. Державиным и А.С. Шишковым в 1811 году как оплот архаистов-«шишковистов», противостоявших карамзинскому «новому слогу» и позднее — кружку «Арзамас» (Жуковский, Батюшков, молодой Пушкин, Вяземский). Хотя Аксаков прямо не педалирует эту полемику, весь корпус упомянутых имён (Шишков, Хвостов, Крылов, Гнедич, Кокошкин) точно очерчивает шишковистский литературный круг, к которому по формальной принадлежности относился и сам Державин, несмотря на глубокие творческие расхождения даже внутри этого лагеря.
Эпизод с распределением председательства в отделениях «Беседы» и связанные с ним авторские амбиции (обида графа Хвостова, компромиссный жест Крылова и Гнедича) — историко-культурно точное свидетельство институционализации литературного сообщества и связанных с ней иерархических конфликтов, характерных для перехода от патронажной к профессиональной модели литературной жизни.
5. Пророчество о Пушкине: конструирование литературной преемственности
Знаменитая фраза, вложенная в уста Державина: «Скоро явится свету второй Державин: это Пушкин, который уже в лицее перещеголял всех писателей» — важнейший историко-культурный факт, отсылающий к легендарной сцене на лицейском экзамене в январе 1815 года (Державин слушал юного Пушкина, читавшего «Воспоминания в Царском Селе»). Аксаков фиксирует, что эта сцена стала частью устойчивого культурного мифа о передаче поэтической эстафеты от уходящего века к новому, от одической традиции — к пушкинской. Это свидетельствует о том, как уже современники осознавали смену литературных эпох, происходящую практически на их глазах, — редкий случай прижизненной рефлексии о литературной преемственности.
6. Фигура Н.М. Карамзина в культурном контексте
Эпизод несостоявшегося чтения Карамзиным «Истории государства Российского» историко-культурно значим сразу в нескольких аспектах:

фиксирует статус Карамзина как признанного придворного историографа, чьё общественное положение к 1816 году уже сближается с положением государственного деятеля;
демонстрирует практику предварительной устной презентации фрагментов «Истории» в узком кругу до публикации (первые восемь томов вышли в 1818 году);
контраст вспыльчивого Державина и кроткого Карамзина культурно символичен: это столкновение двух психологических и эстетических типов литератора — «бурного» поэта-архаиста и уравновешенного историка-реформатора языка, представителя иной литературной культуры.

7. Сословно-бытовой контекст: военная и чиновничья среда
Текст детально фиксирует дворянско-офицерский быт эпохи после Отечественной войны 1812 года: упоминание Гарновского дома как казарм Измайловского и Лейб-егерского полков, служба брата Аксакова подпрапорщиком, племянники Державина — Капнисты — тоже на военной службе. Финальный эпизод отъезда автора из Петербурга «накануне славного дня взятия Парижа» с провожающими его офицерами, поющими «Веди меня, о провиденье!» — деталь, воссоздающая атмосферу послевоенного патриотического подъёма, ещё живую в столичном обществе спустя два-три года после заграничных походов.
8. Театральная культура и «Мизантроп» Мольера
Эпизод с переводом Кокошкина и конфликтом вокруг постановки «Мизантропа» на петербургской сцене отражает реальную историко-театральную коллизию: соперничество московской и петербургской театральных дирекций, роль князя А.А. Шаховского как заведующего репертуарной частью, практику бенефисов (М.И. Вальберхова). Это ценное свидетельство институциональной истории русского театра 1810-х годов — механизмов постановки, авторских прав переводчика, роли покровителей и протеже.
9. Значение текста как культурно-исторического документа
Очерк Аксакова важен для историка культуры по нескольким направлениям:

Как источник по биографии Державина — единственное столь подробное свидетельство о последних месяцах его жизни, зафиксировавшее физическое состояние, эмоциональный склад, творческие привычки позднего периода;
Как памятник культуры чтения — фиксация домашней, устной формы бытования литературы до её выхода к массовому читателю;
Как свидетельство смены культурных эпох — переход от одической, ораторской поэтики XVIII века к новой пушкинской словесности, осознанный современниками как исторический рубеж;
Как источник по истории литературных институций — деятельность «Беседы любителей русского слова», театральных дирекций, салонной культуры.

Заключение
Очерк «Знакомство с Державиным» представляет собой не просто личное воспоминание, а плотный историко-культурный документ, в котором зафиксирован момент культурного перехода — от литературы патронажной, устной, салонной культуры XVIII века к формирующейся профессиональной литературе века XIX. Аксаков, сам того не декларируя прямо, запечатлел последний акт жизни целой литературной эпохи глазами её восторженного и наблюдательного современника, стоящего на пороге новой словесности.





Психологический анализ очерка С.Т. Аксакова «Знакомство с Державиным»
1. Психологический портрет Державина
1.1. Эмоциональная неконтролируемость как доминанта характера
Сам Аксаков прямо формулирует диагноз личности своего героя: «Нетерпеливость... была главным свойством его нрава». Это наблюдение подтверждается целой серией эпизодов, выстроенных по нарастающей:

нетерпеливое ожидание встречи с чтецом («уже с неделю... всякий день спрашивает»);
физиологическая реакция на ожидание Карамзина — беспрестанное хождение по кабинету, «перемарывание» и разрывание черновика записки;
неспособность скрыть досаду даже после получения кроткого извинительного письма.

Психологически значима деталь: несмотря на «семидесятитрехлетнюю опытность», Державин, по наблюдению Аксакова, «не научился ещё... владеть своими чувствами и скрывать от других сердечное волнение». Это указание на ригидность эмоциональной регуляции, сохранившуюся в старости — черта темперамента, не поддавшаяся жизненному опыту.
1.2. Патология эмоционального реагирования на искусство: клинически точная зарисовка
Особого внимания заслуживает сцена первого чтения — Аксаков описывает состояние Державина с почти клинической наблюдательностью:

«Он решительно был похож на человека, одержимого корчами... Он не мог сидеть, часто вскакивал, руки его делали беспрестанные жесты, голова, все тело было в движении».

Это не просто восторг — это соматизация эмоционального переживания, телесная реакция, граничащая с патологией. Не случайно доктор впоследствии констатирует связь между «сильным раздражением нерв» Державина и волнением от чтений, а жена вынуждена оградить мужа от чрезмерных впечатлений. Здесь Аксаков (сам того не формулируя в клинических терминах) фиксирует феномен гиперэстезии престарелого человека к эстетическим переживаниям — истощение нервной системы, не справляющейся с интенсивностью эмоций, некогда бывших творческим топливом.
1.3. Психологический парадокс самооценки
Ключевое противоречие личности Державина — расхождение между объективной значимостью его наследия (оды) и субъективной иерархией ценностей самого поэта (трагедии, антологические стихи). Психологически это можно интерпретировать как:

защитный механизм смещения — нереализованный творческий амбициозный проект (драматургия) компенсаторно переоценивается, поскольку именно в нём поэт видел несбывшуюся возможность;
нарциссическую потребность в новом признании: оды уже принесли славу в прошлом, а признание слабых поздних текстов удовлетворяет актуальную, «здесь и сейчас» потребность в подтверждении творческой состоятельности стареющего гения, боящегося исчерпанности дара.

Фраза «я услышал себя в первый раз» психологически чрезвычайно насыщена: это момент катарсического самоузнавания через чужое исполнение — Державин будто нуждается в зеркале (в чтеце) для того, чтобы пережить полноту собственного творческого голоса, к которому он, по-видимому, за долгие годы притупил непосредственное чувственное отношение.
1.4. Амбивалентность в финальных эпизодах
После двухнедельного перерыва в чтениях Державин ведёт себя «принужденно» — Аксаков тонко подмечает признаки задетого самолюбия (возможно, стыд за проявленную несдержанность, о которой ему могли сообщить окружающие). Психологически убедительна показанная динамика: обида;отстранённость;потребность в поводе для примирения (случайный вопрос племянника о «Мизантропе», позволяющий Державину без потери лица вернуться к прежним отношениям).
2. Психология повествователя (юного Аксакова)
2.1. Нарциссическая структура переживания успеха
Молодой герой откровенно признаётся в тщеславных мотивах: «самолюбие плавало в упоении невыразимого восторга». Зрелый автор-мемуарист не скрывает и не оправдывает эту черту — напротив, подчёркивает её через самоиронию. Психологически интересна повторяющаяся формула удовлетворения: важен не только сам факт художественного переживания, но именно признание со стороны авторитетной фигуры — источник переживания собственной значимости для юноши, ищущего подтверждения таланта.
2.2. Тревожность и телесные симптомы социального волнения
Показательно описание физиологических реакций тревоги перед первой встречей: «Сердце билось у меня сильно», «врожденная... необыкновенная застенчивость... вдруг овладела мною в высшей степени», желание «воротиться назад». Это классическая картина ситуативной тревоги при социально значимой встрече, снимаемая, по признанию самого автора, через своеобразный механизм диссоциации-перевоплощения: «я переродился... робость моя улетела мгновенно», когда взгляд героя фиксируется на портрете Державина. Психологически любопытна параллель, которую сам автор проводит с актёрским волнением перед выходом на сцену — «дрожать, как в лихорадке» перед увертюрой, но «с первым шагом на сцену я был уже другой человек». Это описание диссоциативного переключения идентичности — типичный механизм совладания с исполнительской тревогой (то, что современная психология называет «сценическим состоянием»).
2.3. Феномен «истерического», надрационального творческого транса
Ключевой психологический эпизод текста — признание автора, что во время кульминационного чтения трагедии он говорил «на неизвестном мне языке», не понимая логики и смысла произносимого, но производя тем не менее мощное эмоциональное воздействие. Это точное описание изменённого состояния сознания при творческом трансе: включение эмоциональной, довербальной, интонационно-музыкальной системы выразительности при отключении рационального, семантического контроля. Психологически значимо признание, что при повторных попытках это состояние оказывалось невоспроизводимым — то есть речь идёт о неповторимом, ситуативно обусловленном пике исполнительского вдохновения, а не о технически освоенном навыке.
2.4. Ретроспективная самооценка мемуариста
Дистанция в 35 лет позволяет зрелому Аксакову формировать двойную психологическую оптику: голос переживающего героя (непосредственные эмоции 1815–1816 гг.) постоянно сопровождается корректирующим голосом рефлексирующего мемуариста («Он ошибался во мне, и потому предсказания не исполнились»). Эта структура повествования психологически интересна как модель зрелой интеграции идентичности — автор не отрицает и не стыдится юношеского тщеславия, но встраивает его в связное, снисходительно-ироническое понимание собственного пути.
3. Психология межличностных отношений
3.1. Механизм идеализации и «эффект ореола»
Отношения юноши-героя к Державину строятся по классической модели идеализации авторитетной фигуры: даже очевидная слабость (нетерпение, плохой литературный вкус в оценке собственных и чужих текстов, неудачные исправления стихов) воспринимается героем поначалу без критики, а зрелый повествователь смягчает критику иронией, а не осуждением. Психологически показательна фраза «я осмелился слегка сказать ему мое мнение» — редкий момент, когда идеализация даёт трещину, позволяя молодому человеку занять субъектную позицию по отношению к кумиру.
3.2. Треугольник Державин – жена – чтец
Психологически интересна фигура Дарьи Алексеевны, выступающей в роли защитницы, регулирующей нагрузку на нервную систему мужа. Её обращение к Аксакову построено дипломатично, с апелляцией к его сознательности («боялась оскорбить меня») — это модель заботливого, но тревожного контроля над стареющим, эмоционально уязвимым супругом, типичная для отношений позднего брака при большой разнице темпераментов.
3.3. Конкурентная динамика в литературной среде
Эпизод с распределением председательства в «Беседе» — иллюстрация нарциссической конкуренции статусов в профессиональном сообществе: обида графа Хвостова, компромиссные жесты Крылова и Гнедича демонстрируют типичные психологические стратегии совладания с уязвлённым самолюбием — от открытой обиды до великодушного самопринижения ради группового согласия.
4. Функция искусства как психотерапевтического медиатора
Сквозная психологическая идея текста — представление о чтении/декламации как форме эмоциональной регуляции и связи между людьми. Финальная авторская сентенция — «Да будет же благословенно искусство, которое звуками даже чужих слов... может так могуче переливать их в сердце другого» — формулирует психологическую функцию искусства как инструмента эмпатического резонанса, способного создавать глубокую эмоциональную связь между поколениями (юноша и старик), минуя рациональное содержание и опираясь на интонационно-эмоциональную «заразительность» исполнения.
Заключение
Психологическая ткань очерка Аксакова чрезвычайно насыщена: перед нами не просто мемуарное свидетельство, а тонкое интуитивное исследование психологии творческой личности в старости (эмоциональная неконтролируемость, компенсаторная переоценка неудавшихся амбиций, потребность в зеркальном подтверждении собственного дара), психологии юношеского тщеславия и тревожности, а также механизмов идеализации, эмпатического резонанса и творческого транса. Особую ценность представляет описание изменённых состояний сознания при исполнительском вдохновении — редкий для мемуаристики XIX века уровень психологической самонаблюдательности.





Психиатрический анализ очерка С.Т. Аксакова «Знакомство с Державиным»
Методологическая оговорка. Ретроспективная диагностика реальных исторических лиц по литературным текстам — жанр специфический (в русском литературоведении и психиатрии он известен как патография, восходящая к работам В.Ф. Чижа, Г.В. Сегалина и др. рубежа XIX–XX вв.). Такой анализ по определению не может считаться клиническим диагнозом в строгом смысле: перед нами не история болезни, а художественный текст, написанный неспециалистом спустя 35 лет после событий, с неизбежными искажениями памяти и литературной обработкой. Ниже приводится анализ именно как разбор текстовых симптомокомплексов в рамках патографической традиции — с пониманием того, что это интерпретация словесного материала, а не диагноз.
1. Симптомокомплекс, описанный в тексте
Из свидетельства Аксакова можно вычленить следующий кластер наблюдаемых признаков позднего Державина (73 года на момент событий, умер спустя несколько месяцев):

выраженная эмоциональная лабильность и раздражительность, не поддающаяся волевому контролю несмотря на преклонный возраст;
гиперреактивность вегетативной нервной системы на эмоциональные стимулы — телесное возбуждение, доходящее до состояния, которое сам мемуарист сравнивает с «корчами» («не мог сидеть, часто вскакивал... голова, всё тело было в движении»);
нарушение фрустрационной толерантности — эпизод ожидания Карамзина с нарастающим до предела раздражением;
инсомния и нервное истощение, зафиксированные врачом («провел дурно ночь... сильное раздражение нерв»), с прямой причинно-следственной связью, установленной домашним врачом, между эмоциональными нагрузками и ухудшением состояния;
субъективное ощущение прилива сил при объективных признаках истощения («давно не чувствовал себя так бодрым и крепким» — на фоне «мутных глаз» и лихорадочного пульса) — характерное расхождение самооценки состояния и объективной клинической картины;
искажение критики к собственному творчеству (устойчивая переоценка слабых поздних произведений при недооценке признанных шедевров) — своего рода когнитивная ригидность оценочных суждений.

2. Возможные интерпретационные рамки (сугубо гипотетические)
Важно подчеркнуть: приведённые ниже рамки — это перечисление того, что мог бы рассматривать патограф, а не утверждение о реальном диагнозе.
2.1. Сенильные изменения личности (органический круг). Сочетание эмоциональной несдержанности, вегетативной лабильности, нарушения критики и субъективного несоответствия самооценки объективному состоянию в сочетании со скорой смертью (через несколько месяцев) теоретически укладывается в картину начинающегося цереброваскулярного процесса позднего возраста — тогда ещё не выделяемого в отдельную нозологию, но хорошо знакомого клиницистам XIX века как «нервное расстройство» у стариков. Замечу: реальные исторические источники о смерти Державина (за пределами текста Аксакова) указывают на длительную болезнь и, по некоторым версиям, инсульт или сердечную патологию — это согласуется с гипотезой органического поражения ЦНС, но требует проверки по независимым медицинским источникам эпохи, а не только по мемуарному тексту.
2.2. Акцентуация характера (по классификации Леонгарда/Личко). Описанный Аксаковым пожизненный (а не только старческий) паттерн — «нетерпеливость... была главным свойством его нрава» — на непатологическом уровне соответствует эмотивно-возбудимой или демонстративно-гипертимной акцентуации: яркая эмоциональная экспрессия, лёгкая индукция аффекта искусством, потребность в постоянном внешнем подтверждении значимости. Это, подчеркнём, вариант нормы, а не расстройство.
2.3. Феномен «эстетического катарсиса» и его физиологическая цена. Описанная реакция на чтение («одержим корчами») с точки зрения психофизиологии искусства напоминает описанные позже (Станиславский, У. Джемс) случаи интенсивной аффективной индукции через искусство у лиц с повышенной эмоциональной возбудимостью. У молодого и физически крепкого человека такая реакция осталась бы в пределах нормы; у истощённого 73-летнего организма она, по всей видимости, приобретала патогенное значение — отсюда врачебное предписание оградить пациента от подобных нагрузок.
3. Психиатрический комментарий к фигуре повествователя
В образе молодого Аксакова текст фиксирует:

диссоциативный паттерн совладания с тревогой перед социально значимой ситуацией («переродился», «робость моя улетела мгновенно») — механизм, который в современной терминологии можно описать как адаптивную деперсонализацию/деавтоматизацию тревоги, типичную для сценических исполнителей, а не патологию;
описание изменённого состояния сознания во время кульминационного чтения («читал... на неизвестном мне языке») — это описание транзиторного диссоциативного состояния творческого транса, известного в психологии исполнительского искусства, и само по себе не является клинически значимым признаком без сопутствующей дезадаптации (её в тексте нет — напротив, состояние функционально и продуктивно).

Важно: ни один из этих феноменов у Аксакова-героя не выходит за рамки психологической нормы одарённого, эмоционально впечатлительного молодого человека театрального склада.
4. Ограничения и риски патографического подхода
Необходимо явно указать на методологические слабости жанра, к которому относится данный анализ:

Единственность источника. Весь «клинический материал» — это литературный текст одного мемуариста, не медицинский документ; сведения о «раздражении нерв» переданы через слова жены Державина, пересказанные Аксаковым спустя десятилетия.
Отсутствие верификации. У нас нет ни истории болезни, ни свидетельств лечащего врача, ни данных других современников для перекрёстной проверки.
Литературная обработка эмоций. Аксаков — профессиональный чтец-декламатор, склонный к экспрессивному, театрализованному изображению эмоций («корчи», «одержим») — это может быть художественным усилением, а не точным клиническим описанием.
Историческая дистанция понятий. Психиатрические категории XXI века некорректно ретроспективно накладывать на клиническую реальность начала XIX века без серьёзных оговорок об анахронизме.

Заключение
С учётом всех оговорок, текст Аксакова можно рассматривать как ценный, но ограниченный патографический источник, фиксирующий у позднего Державина картину выраженной эмоциональной лабильности и вегетативной гиперреактивности на фоне общего физического истощения, которая — по свидетельству домашнего врача, приведённому самим мемуаристом, — расценивалась современниками как клинически значимая и требующая ограничения нагрузок. Более определённая нозологическая квалификация (например, связь со скорой смертью поэта и возможным цереброваскулярным событием) выходит за пределы того, что позволяет установить единственный литературный источник, и требует обращения к независимым историко-медицинским данным об обстоятельствах смерти Державина в июле 1816 года.




Религиоведческий анализ очерка С.Т. Аксакова «Знакомство с Державиным»
1. Общая религиозная картина мира текста
Очерк принадлежит культуре русского православного дворянства первой половины XIX века, для которой религиозность носила по преимуществу бытовой, необрядовый, «фоновый» характер: прямых сцен церковной жизни, молитвы, богослужения в тексте нет, однако религиозная лексика и провиденциалистское мировоззрение пронизывают весь очерк на уровне речевых формул, оценочных категорий и итоговой интерпретации событий.
2. Провиденциализм как структурная идея текста
2.1. Финальная религиозная интерпретация встречи
Кульминационная религиозно-мировоззренческая формула дана в конце очерка:

«С глубоко растроганным сердцем вышел я из кабинета Державина, благодаря бога, что он послал мне такое неожиданное счастье — приблизиться к великому поэту...»

Это классический пример провиденциалистской интерпретации биографического опыта, характерной для религиозного сознания дворянской мемуаристики: случайная (по внешней логике) встреча осмысляется как дар свыше, акт божественного благоволения к герою. Такая интерпретация типологически восходит к житийной и агиографической традиции истолкования судьбы как пути, направляемого Промыслом, хотя, разумеется, применена здесь к светскому, эстетическому, а не духовному опыту.
2.2. Судьба как метафизическая категория
Показательна формула, завершающая эпизод отъезда и смерти Державина: «скромный путь моей жизни озарился последними лучами заходящего светила». Здесь мифопоэтическая (солярная) метафора смерти поэта имплицитно секуляризована, но сохраняет структуру религиозного переживания встречи с уходящим в вечность величием — сходную по функции с религиозным чувством благоговения перед умирающим праведником.
3. Религиозные вкрапления в цитируемой поэзии Державина
3.1. Ода на смерть князя Мещерского — христианская танатология
Центральный текст, читаемый героем Державину, — ода, глубоко укоренённая в христианской традиции memento mori:

«Жизнь есть небес мгновенный дар, / Устрой ее себе к покою, / И с чистою твоей душою / Благословляй судеб удар»

Здесь представлена христианская этика приятия смерти как испытания, требующего «чистой души» и смирения перед «судеб ударом» — характерная для державинской оды синтез античной (стоической) и православно-христианской танатологии, типичный для одической традиции XVIII века, испытавшей влияние как классицизма, так и церковной проповеднической риторики (Феофан Прокопович и др.).
Образ «глагола времен, металла звона» (аллюзия на колокольный звон, погребальный благовест) — прямая отсылка к литургической символике православного погребального обряда, вводящая в светскую оду сакральный звуковой код.
3.2. Мотив Страшного суда и всеобщего равенства перед смертью
Строфа «Глядит на всех — и на царей... И точит лезвие косы» реализует традиционный для европейской и русской духовной культуры топос danse macabre / уравнивающей смерти, восходящий через барочную проповедь к средневековой христианской иконографии (образ Смерти с косой, безразличной к сословным различиям) — мотив, глубоко усвоенный русской духовной культурой через проповедническую литературу XVII–XVIII вв.
3.3. «Развалины Греции» и антично-христианский синкретизм
Упоминание стихотворения Родзянки «Развалины Греции» указывает на характерный для эпохи культурный код, в котором античное (языческое) наследие эстетически перерабатывается в духе христианской меланхолии о бренности цивилизаций — типичная для сентиментализма и раннего романтизма религиозно-философская рамка.
3.4. Финальный цитируемый фрагмент — христианская образность апофеоза
Стихотворение Родзянки «Державин», которым завершается очерк, использует характерную для торжественной оды сакрально-жертвенную образность:

«Встань жертвенником мрамор гробный!»

Метафора могилы-жертвенника — отсылка к языческо-христианскому синкретизму классицистической оды, где смерть поэта осмысляется по модели героической/сакральной жертвы, а надгробие уподобляется алтарю — приём, характерный для одической традиции апофеоза (сравним с традицией «поэтического бессмертия», восходящей одновременно к горацианскому «Exegi monumentum» и к христианскому культу памяти усопших).
4. Религиозно-этическая лексика бытового пласта повествования
В прозаической, немаркированной как «высокая» части текста религиозная лексика используется как речевая формула, утратившая сильную сакральную нагрузку, но сохраняющая этико-оценочную функцию:

«благословил меня на литературные... труды» — секуляризованное употребление сакрального акта благословения применительно к светской, литературной сфере — показатель того, насколько глубоко религиозная модель отношений «учитель–ученик», «духовный отец–чадо» переносилась на светские, культурные иерархии (поэт-патриарх благословляет молодого продолжателя);
«Ступай с богом» — формула-разрешение, устойчивое речевое клише православного бытового обихода, не несущее глубокой сакральной нагрузки, но фиксирующее религиозную окрашенность повседневной русской речи начала XIX века;
«дай бог», «благодарение» — сходные секуляризованные религиозные формулы.

5. Отсутствие институциональной религиозности
Показательно, что при обилии фоновой религиозной лексики в тексте полностью отсутствуют:

упоминания церковных служб, постов, исповеди, причастия — то есть весь обрядовый пласт православной жизни;
образы духовенства;
какая-либо конфессиональная рефлексия или богословская проблематика.

Это соответствует характерному для просвещённого дворянства эпохи типу «культурного», необрядового православия, для которого религия — скорее этическая и эстетическая рамка миропонимания (Промысел, судьба, благодарность за дарованное счастье), чем предмет institutional practice. Такая религиозность типологична для карамзинско-державинской культуры сентиментализма, испытавшей влияние деизма и масонской этики (напомним, что и сам Державин, и многие его современники были причастны к масонским ложам, что также способствовало формированию подобного универсально-этического, слабо конфессионального религиозного дискурса).
6. Квазирелигиозный культ поэта и искусства
Особого внимания заслуживает сакрализация фигуры поэта и самого акта художественного творчества/исполнения, пронизывающая весь текст:

кабинет Державина назван «святилищем русской поэзии» — прямой перенос сакральной топики (святилище, храм) на светское культурное пространство;
«гений поэзии Державина овладел всеми способностями моей души» — квазирелигиозная формула одержимости высшей силой, структурно аналогичная религиозному переживанию боговдохновенности;
итоговая апелляция «Да будет же благословенно искусство» — прямая парафраза литургической славословной формулы («да будет благословенно...»), применённая к эстетическому феномену.

Это характерный для романтической и постромантической эстетики феномен секулярной сакрализации искусства — перенос структур религиозного переживания (благоговение, боговдохновенность, святость места, культ гения) на область эстетического опыта.Сам Державин представлен как фигура, наделённая почти жреческим статусом («Певец Фелицы» — устойчивый эпитет, встречающийся в тексте, структурно аналогичный сакральному титулованию), а сообщество литераторов именуется «великим семейством жрецов Аполлона» — прямая, отчасти ироническая, но показательная метафора языческого культового братства, наложенная на институт «Беседы любителей русского слова».
7. Заключение
Религиозный пласт очерка Аксакова носит не догматический, а мировоззренчески-фоновый и метафорический характер: с одной стороны, перед нами типичный для просвещённого православного дворянства провиденциализм бытового уровня (благодарность Промыслу за дарованные жизненные встречи, формулы религиозного благочестия в разговорной речи), с другой — отчётливо выраженный феномен секулярной сакрализации искусства и личности гения-поэта, вытесняющий в структуре переживания героя собственно религиозный опыт в область эстетического служения. Цитируемая державинская поэзия, в свою очередь, сохраняет более выраженный слой христианской танатологии и барочно-классицистического сакрального символизма, контрастируя с секуляризованной, необрядовой религиозностью прозаического обрамления — что в целом точно отражает переходный характер религиозного сознания русской культурной элиты рубежа XVIII–XIX веков.



Подробный пересказ очерка С.Т. Аксакова «Знакомство с Державиным»
Приезд в Петербург и первое известие
В середине декабря 1815 года автор приехал в Петербург ненадолго — навестить младшего брата, служившего подпрапорщиком в Измайловском полку. Оба поселились у полковника Мартынова в так называемом Гарновском доме — огромном здании без особой архитектуры, известном благодаря сатирическим стихам Державина «Второму соседу»: некогда богач Гарновский построил рядом с домом поэта слишком высокое здание, заслонившее ему свет, за что и был увековечен в едких стихах. Пророчество Державина сбылось буквально: роскошный дом превратился в казармы, а сам застройщик, по слухам, умер в тюрьме.
В первый же вечер, ещё до встречи с братом, к автору пришли знакомые измайловские офицеры, и один из них, Кавелин, близкий к дому Державина, сообщил ошеломляющую новость: сам Державин уже неделю с нетерпением ждёт его приезда. Оказалось, что брат автора и его друзья — племянники Державина Капнисты — так расхвалили поэту искусство декламации своего гостя, что тот загорелся желанием его услышать. Двадцатичетырёхлетний автор, страстный поклонник Державина, знавший наизусть его лучшие стихи, но никогда лично не знакомый с ним, был потрясён этим известием.
Рассуждение об искусстве чтения
Здесь автор делает пространное отступление о собственной пожизненной страсти к декламации, называя чтение подлинным искусством, родственным актёрской игре и требующим не только техники, но и полного эмоционального проникновения в текст. Он признаётся, что не раз пытался написать теоретическое сочинение об искусстве чтения, но всегда оставался недоволен написанным.
Первая встреча с Державиным
На следующее утро автор, всё ещё смущённый следами дорожной усталости на лице, отправился к Державину вместе с братом. Робость охватила его перед домом, но, войдя в залу и увидев картину художника Тончи, изображающую поэта среди снегов у водопада, он мгновенно преобразился — подобно тому, как перед выходом на сцену. Державин, сидевший на большом диване с множеством потайных ящиков, встретил гостя приветливо, сразу заговорил о землячестве (оба были родом из-под Оренбурга и учились в Казанской гимназии) и ласково расспросил о семье, отправив вскоре младшего брата на занятия.
Разговор коснулся современной поэзии; Державин скромно назвал своё время прошедшим и произнёс знаменитое пророчество о юном Пушкине, который «уже в лицее перещеголял всех писателей». Постепенно беседа перешла к стихам — автор процитировал державинскую «Арфу», и глаза старого поэта загорелись.
Кульминационное чтение
Когда автор предложил прочесть оду на смерть князя Мещерского, Державин сначала хотел предложить свою трагедию, но уступил. Пересев подальше для лучшей акустики, гость начал читать — и по мере чтения лицо Державина преображалось, тело содрогалось от волнения. К концу оды поэт обнимал чтеца со слезами, произнеся памятную фразу: «Я услышал себя в первый раз».
Однако тут же обнаружилось, что Державину не терпится услышать именно свою трагедию «Ирод и Мариамна». Автор, выучивший заранее много его стихов, взялся читать пьесу целиком без перерывов — и хотя сам признавался, что не понимал по-настоящему смысла и логики драматических реплик, читал их с таким внутренним огнём, что произвёл на Державина ошеломляющее действие: тот вскакивал, жестикулировал, был «как одержимый». После чтения растроганный поэт схватил грифельную доску и написал экспромтом четыре строки, посвящённые гостю (текст которых автор, к своему сожалению, впоследствии забыл, а подаренная книжка с автографом потерялась).
Постоянные визиты и репертуар чтений
С этого дня автор стал частым и любимым гостем Державина. Он перечитал ему множество произведений — переведённую Державиным «Федру» Расина, собственные трагедии поэта («Св. Евпраксию», «Аталибу», «Сумбеку»), два огромных тома мелких сочинений — басен, эпиграмм, надписей. Автор с грустью размышлял, что после смерти Державина все эти слабые вещи, вероятно, будут напечатаны из уважения к его имени, хотя печатать их не стоило бы (к счастью, замечает мемуарист, наследники этого не сделали).
Он отмечает, что драматического дарования у Державина не было вовсе — «всё была песнь», но сам поэт этого не осознавал и особенно ценил трагедию «Аталиба» с эффектным солнечным затмением на сцене. Также Державин любил слушать собственные «эротические» стихотворения даже в присутствии барышень, шутя, что «у девушек уши золотом завешаны».
Автор признаётся, что сильнее всего Державин реагировал именно на новые для него чтения его собственных прежних стихов, а не на регулярно повторяемые — постепенно эффект новизны угасал, хотя автор пытался хитростями (притворным непониманием, спорами) вызвать прежний интерес поэта к его же произведениям.
Эпизод болезни
Спустя месяц таких встреч жена Державина, Дарья Алексеевна, встревоженная состоянием мужа, тайно попросила автора временно прекратить визиты или чтения под благовидным предлогом — врач связывал нервное расстройство поэта с волнением от слушания. Автор, устыдившись, что сам не заметил этого, согласился и солгал самому Державину, что болен и должен лечиться. Державин, искренне огорчённый, отпустил его «в лазарет», обняв на прощание. По городу разошёлся комический слух, будто некий сумасшедший чтец едва не уморил старика Державина и был силой выведен от него полицией.
Охлаждение и примирение
Через две недели, вернувшись, автор заметил, что Державин держится с ним отчуждённо — видимо, до поэта дошли пересуды или его убедили, что чтения ему вредны. Несколько дней прошли натянуто, пока племянник Львов не спросил при дяде о судьбе перевода мольеровского «Мизантропа» Кокошкина, который автор в своё время неудачно пытался курировать на петербургской сцене (актёры его проигнорировали из-за интриг князя Шаховского). Державин заинтересовался историей и попросил прочесть ему всю комедию целиком — после этого чтения отношения возобновились, хотя уже не с прежней частотой.
Эпизод с Карамзиным
Однажды Державин пригласил множество гостей на чтение Карамзиным отрывка из «Истории государства Российского». Историк опаздывал; нетерпение хозяина нарастало с каждой минутой, он несколько раз порывался послать за ним, а когда наконец пришла кроткая извинительная записка с просьбой перенести чтение, Державин всё равно не смог справиться с досадой, и гости вынуждены были разъехаться. Тогда жена попросила автора почитать хоть что-нибудь, чтобы отвлечь мужа, — и постепенно тот успокоился, разговорившись о прошлом.
Собрание «Беседы любителей русского слова»
Приближалось заседание литературного общества «Беседа», председателем которого в этот раз должен был выступать сам Державин. Автор рассказывает о курьёзных внутренних дрязгах общества — обиде графа Хвостова, не имевшего своего отделения, и компромиссном жесте Крылова и Гнедича, добровольно вошедших в непрестижное отделение под председательством А.С. Хвостова. Державин очень хотел, чтобы автор прочёл на собрании отрывок из «Аталибы» и стихи молодого Аркадия Родзянки «Развалины Греции»; текст был выучен наизусть, — но неожиданный отъезд автора в Москву (18 марта, накануне годовщины взятия Парижа) помешал этому замыслу, к большому огорчению Державина.
Последний вечер и смерть поэта
Накануне отъезда автор и Державин провели вечер вдвоём; старик много говорил, благословил его на литературные труды и дал совет — в молодости не переводить, а писать своё, оставив переводы на старость. Автор ушёл с глубоко растроганным сердцем, полный счастья от этого недолгого, но искреннего знакомства.
В начале июля того же 1816 года Державина не стало. Узнав о его смерти уже в Москве, накануне собственного отъезда на десять лет в Оренбургскую губернию, автор особенно остро ощутил ценность этого короткого знакомства.
Заключение
Очерк завершается размышлением автора о том, что всем этим счастьем он обязан единственно своему искусству чтения, и восторженным восклицанием о благословенной силе искусства, способного через звучание чужих слов передавать сердечное чувство от одного человека к другому. В финале приводится строфа из стихотворения молодого Родзянки «Державин», написанного вскоре после смерти поэта.



Рекомендуемая литература по теме
О Державине
Грот Я.К. Жизнь Державина. Классический фундаментальный труд академика Я.К. Грота (составлен на основе академического собрания сочинений Державина), основанный на огромном корпусе архивных документов — самый полный свод фактов о жизни и творчестве поэта, включая последние годы жизни, описанные Аксаковым. Биография Державина, написанная Я. К. Гротом, основывается на богатейших архивных изысканиях и бесчисленных документах и остается самым полным сводом фактов жизни и творчества Державина. Museum
Ходасевич В.Ф. Державин. Одна из вершин русской литературной биографии XX века (первое издание — Париж, 1931). Стилевая ткань книги сформирована напряженным диалогом между нейтральным «пушкинским» строем речи автора и резко окрашенными «державинскими» вкраплениями; сам Ходасевич подчёркивал: «Биограф — не романист. Ему дано изъяснять и освещать, но отнюдь не выдумывать». Особенно ценно для темы очерка Аксакова: Ходасевич подробно описывает быт и убранство кабинета Державина, включая знаменитый диван с ящиками, о котором пишет и Аксаков. KareliaKarelia
О литературном обществе «Беседа любителей русского слова»
Альтшуллер М.Г. Беседа любителей русского слова: У истоков русского славянофильства. Первая и пока единственная монография о литературном обществе «Беседа любителей русского слова» — необходима для понимания контекста финальных эпизодов очерка (собрание общества, конфликт вокруг председательства Хвостовых, роль Крылова и Гнедича). Хронос
Об Аксакове-мемуаристе

С.Т. Аксаков. Литературные и театральные воспоминания — необходимо читать анализируемый текст в составе всего цикла (главы «1812 год», «1815 год», «1816 год» и далее), а также «Историю моего знакомства с Гоголем» — параллельный памятник аксаковской мемуарной техники, посвящённый уже не Державину, а Гоголю, что даёт материал для сравнительного анализа.
Работы об общей поэтике аксаковской автобиографической прозы («Семейная хроника», «Детские годы Багрова-внука») — для понимания устойчивых приёмов памяти и повествования, повторяющихся и в очерке о Державине.

По теории и истории русской мемуаристики

Гинзбург Л.Я. О психологической прозе — классическая работа о становлении психологического анализа личности в русской литературе, включая мемуарный и автобиографический жанры первой половины XIX века; полезна для сопоставления с психологическим разбором очерка.
Работы по истории русской автобиографической и мемуарной литературы XVIII–XIX веков (жанровая типология, соотношение «документального» и «литературного» начал в мемуарах эпохи).

По истории литературного быта эпохи

Труды об институте домашнего/салонного чтения и декламации в русской культуре начала XIX века — тема, прямо тематизированная в очерке Аксакова (искусство чтения, актёр Яковлев, практика авторских и любительских чтений до публикации текста).
Материалы о конфликте «архаистов» и «карамзинистов» (противостояние «Беседы» и «Арзамаса») — для понимания литературно-полемического фона, на котором происходит действие очерка.