Напрямки в Кисловодск

Купи две минуты, — говорит Лена подруге Свете. — В одну посмеёмся, в другую поплачем. А потом пойдём и сдадим эти минуты в ломбард эмоций, и нам дадут путёвку в Кисловодск. И мы поедем туда на сломанном велосипеде в кругосветку, и срежем напрямик через Гондурас, чтобы напрямки огородами через Олупку. А там уже язык до Китая доведёт. А там — ползком до Баден;Бадена. Так мы попадём кратчайшим путём в Кисловодск…

— Продолжаем разговор, — говорит Лена Свете и начинает ей орать в ухо, что она думает о зачатии бабочек.

Клоун стоит и раздаёт приглашения на ночные чаепития с КПРФ. Зюганов там — дворецкий, размешивает ложечкой чай, а то они безрукие.

Лена работает сурдопереводчиком с мата, с интеллигентного — на язык быдла. А ещё у Лены дома в гостинке ферма карликовых страусов. Она держит их под кроватью, чтоб они не лезли к ней на кровать и не обгадили ей всю постель.

— Я прочитал новую версию Библии, модернизированную, написанную папуасами из Старой Гвинеи, — хвастается лингвист. — Но я знаю папуасский и джигитские языки и с лёгкостью перевёл её с комментариями на 650 страниц.

Лена была многостаночницей, ударником невидимого фронта. А в перерывах работает волонтёром добра: собирает пустые бутылки и сдаёт, чтоб накопить на трёхкомнатную квартиру. Она ещё и подрабатывает по ночам порноуборщицей, и у неё уже есть портфолио уборщицы. И там 153 фотографии в неглиже с тряпкой и ведром — о;о;очень эротичные позы, особенно когда у неё спину заклинило. Но моет она полы по;настоящему. Вдруг выгонят из театра абсурда — так пойдёт работать уборщицей.

И тут в её гостинке задрожали стены, потому что из;под кровати полезли карликовые страусы в миниатюрных касках и с крошечными плакатами: «Долой ночные чаепития с КПРФ! Хватит растрачивать народные деньги!»

Лена вздохнула, достала из;за пазухи пачку папуасских и джигитских словарей и начала переводить. То, что сказали страусы, оказалось… Страусы требовали, чтобы им разрешили устраивать дискотеки в ванной по вторникам, иначе они будут писать жалобы Зюганову.

Очередь на ночные чаепития с КПРФ выстроилась аж до самого горизонта, причём люди стояли не ногами, а на руках — так было принято в той параллельной вселенной, где все тренировались заранее не падать духом.

Лена быстренько упаковала две минуты в коробочку из;под прошлогодних надежд, сверху присыпала щепоткой дзен;дзена и побежала в ломбард.

В ломбарде сидел суровый оценщик с лицом, как у дворника, который устал подметать просроченные мечты.

— Добавьте хотя бы один искренний вздох о несбывшемся отпуске — и тогда дадим вам путёвку с бонусом: сломанный велосипед в кругосветку, — сказал оценщик.

Но Лена только хмыкнула, надела домашние тапочки, посадила на багажник карликового страуса в каске (он вызвался быть штурманом), и они покатили по дороге, где язык сам собой сворачивался в трубочку от обилия нецензурных дорожных знаков с названиями сёл и деревень на пяти языках сразу.

Ленины домашние тапочки начали тихонько перешёптываться между собой. Левый бубнил: «Опять эти срезки напрямки. То через Олупку, то ползком. Никакого комфорта!» А правый вздыхал: «Зато смотри, какие виды. Вон там, за мусорным баком, — целая галактика из фантиков. Красиво же».

Лена прислушалась и вдруг поняла: тапочки спорят не просто так, они составляют рейтинг самых нелепых маршрутов за последние триста лет.

«А мой где?» — спросила она. Тапочки переглянулись, левый даже подпрыгнул от восторга: «О, твой — на первом месте! Особенно участок, где язык сворачивался в трубочку. Мы его в золотую рамку взяли!»

Напоминая, что даже если ты свернула не туда, это всё равно твой путь, пока ты не свернёшь обратно.

И вот, когда они уже почти добрались до Кисловодска, велосипед вдруг остановился, поднял руль к небу и торжественно объявил: «Я понял своё предназначение! Я — не транспорт, я — памятник всем несбывшимся кругосветкам!»

И он остался. Страус в каске важно кивнул: «Логично. Теперь будем идти пешком».

А в Кисловодске их уже ждал санаторий для тех, кто слишком долго срезал напрямки: там всем выдавали тапочки, которые рассказывают анекдоты, и чай, который меняет вкус в зависимости от того, о чём ты думаешь.

«Я видел чувство вины. Оно тут регулярно мимо пробегает, толстое, в пижаме, всё время извиняется», — говорит страус.

И правда — из;за поворота вывернуло что;то пушистое, размером с диван, виновато потупило глаза и пробормотало: «Простите, что я у вас в голове третий месяц сижу».

Лена дошла до санатория. Там на входе стоял швейцар в костюме из несбывшихся прогнозов погоды и конца света.

— Заходите, у нас как раз освободилось место в палате для тех, кто разговаривает с обувью, — и тут же добавил шёпотом: — Только тапочки в столовую не пускайте, они вечно заказывают двойную порцию сарказма и потом устраивают дебаты с супом.

Внутри санаторий оказался устроен хитро: коридоры сами меняли длину в зависимости от того, насколько сильно человеку хотелось отдохнуть.

Лена сделала шаг — и коридор растянулся на километр, потому что в голове у неё мелькнула мысль: «А вдруг там сейчас дискотека 80;х, а я пропускаю?»

Тут же из стены высунулась рука в кожаной перчатке и протянула ей пульт с одной кнопкой: «Нажми, если хочешь увидеть, что дальше будет. Чтоб время не терять, попадёшь сразу туда, где интересней и веселей. Но учти: время сожмётся или расширится настолько, насколько ты хочешь».

По пути ей встретились разные обитатели санатория. Сначала — человек, который хранил в карманах эхо всех фраз, сказанных ему в метро за последние двадцать лет. Он то и дело вытряхивал карманы, и оттуда доносилось: «А вы через 10 остановок выходите?», «Чё встал на проходе?», «Передайте горсть мелочи за проезд», «Извините, это моё место, я вчера здесь сидел». А потом вдруг выпала фраза: «Я горжусь тобой».

Лена улыбнулась, а человек смущённо прикрыл карманы ладонями: «Это случайно выскочило. Оно самое тяжёлое».

Потом встретилась женщина, которая выращивала в горшке вместо цветов собственные оправдания. Горшок был огромный, до потолка, и ей приходилось становиться на стремянку, чтоб полить его минеральной водой с пузырьками сожаления. А из земли торчали зелёные стебельки, на которых вместо бутонов висели крошечные таблички: «У меня был зверски долгий день», «Дайте мне отпуск, я устала отдыхать».

Наконец Лена добралась до своей палаты. Там уже сидел кто;то, уткнувшись носом в стену. И нос торчал по другую сторону стены и всё время чихал.

Сломанный велосипед, который решил, что быть памятником скучно, потихоньку доехал до санатория своим сломанным ходом.

«Мне сейчас очень нужно понять, о чём я вообще мечтаю, кроме того как стоять на постаменте и изображать из себя памятник», — сказал он.

Они спустились в столовую, где чай действительно оказался волшебным. Они видели сны наяву и реальные иллюзии и так отдохнули за время просмотра, что не хотели никуда уходить.

«Хоть бы поспать нормально», — и они тут же провалились в большое мягкое облако с запахом выпечки, принявшее форму их тела.

А в ванной дискотека уже началась! «И Зюганов пришёл — не настоящий, конечно, а его тень, которая от газетной вырезки осталась, но танцует отлично!»

И вот они — Лена, велосипед и страус — побежали в ванную, потому что знали: когда тень Зюганова танцует, кафельная плитка сама собой выкладывается в фантастические узоры.

И они побежали — прямо сквозь стену, которая оказалась мягкой, как зефирка, и слегка пружинила, когда они пробегали сквозь неё.

Она услышала знакомый бубнёж откуда;то сверху: оказывается, тапочки прицепились к люстре, которая висела прямо посреди коридора, хотя никаких потолков тут вроде и не было. И люстры висели в воздухе.

Левый тапочек важно заявил: «Мы решили сменить ракурс! Сверху лучше видно. Мы теперь состоим в наблюдательном совете при санатории».

В санатории были лечебные процедуры с функцией «перемотать скучные мысли». Аппарат тихонько жужжал, как старый холодильник, и время от времени подбрасывал вверх тополиные пушинки, которые на лету превращались в крошечные бутерброды с ностальгией — мягкие, с корочкой воспоминаний, и звучали весёлыми мелодиями из знакомых мультиков.

Пока они перекусывали облачными бутербродами, из;под облака высунулась рука в кожаной перчатке — та самая, что давала пульт. Рука деловито потыкала пальцем в облако, будто проверяла, достаточно ли оно упругое, и сказала фальцетом, совсем не подходящим для руки: «Так, у вас тут лимит на расслабление — ещё пять минут, и облако начнёт превращаться в офисный стул с неудобной спинкой».

В ванной было шумно, весело и ярко. На дискотеке, которая никогда не заканчивается, кафельная плитка и правда выкладывалась в фантастические узоры — то в карту галактики, где вместо звёзд были фантики, то в схему подводного метро несуществующих городов. Вода в кране то становилась морсом, то превращалась в лимонад со вкусом школьных перемен.

Но самым неожиданным оказался дирижёр всего этого веселья — маленький ёжик в очках для плавания, который сидел на бортике ванны и палочками от суши отбивал ритм по пустым бутылкам, выстроенным в ряд.

«Это не просто бутылки, — объяснил ёжик, не сбиваясь с такта, — это оркестр сожалений! Но сегодня у них выходной, поэтому они играют только весёлое!»

Страус тут же присоединился и начал выделывать ногами такие па, что каска съехала ему на клюв, и он танцевал вслепую, расталкивая и врезаясь в других, наступая всем на ноги.

Чувство вины сначала съёжилось от такого количества народа, потом расправилось, как подушка, которую наконец;то взбила заботливая рука, и тихонько устроилось в углу.

Лена подумала: «В жизни столько странного, тёплого и живого, что потом из этого можно сложить свой собственный, ни на что не похожий маршрут».

Тут появился сантехник со взглядом человека, который двадцать лет подряд объяснял людям, пытающимся выйти прямо в море, что «это не тот выход» и что это не подводное метро. У него на шее висел бейджик с надписью: «Антон, слесарь;сантехник, мечтатель».

«Люди же без воды — как этот страус без каски», — пробормотал он.

«Хотите поиграть на бутылках?» — сказал ёжик и протянул сантехнику палочки. И он, как заправский джазмен, стал выстукивать на них разные биты.

Тут вошёл новый персонаж — почтальон, который писал всем людям добрые письма и сбрасывал их в почтовые ящики. Он был в форме из разных лоскутков, на которых были вышиты смайлики разных эпох. В руках он держал мешок, из которого торчали конверты без марок, но с наклейками разных брендов. А на боку мешка болталась табличка: «Доставить тем, кому сейчас очень нужно услышать доброе слово».

Он огляделся, увидел чувство вины, уютно устроившееся в углу, и радостно воскликнул: «О, вот вы где! У меня для вас письмо! Оно без адреса, но я сразу понял, что оно ваше!»

«А что там?»

Почтальон улыбнулся так, будто сам только что получил такое же письмо: «Там написано: „Ты не обязан извиняться за то, что существуешь и радуешься жизни“. И всё. Больше ничего».

Страус, который танцевал вслепую, вдруг врезался в люстру и заорал: «Я вижу свет!» Все засмеялись.

В этот момент из стены высунулась рука в кожаной перчатке, которая раньше проверяла облако. И сказала почти шёпотом: «Знаете, лимит на расслабление мы отменили. Теперь у вас безлимит. И я вижу, тут не расслабление, а релаксация, переходящая в нирвану».

И вместо того чтобы превратить облако в офисный стул, рука вытащила из;за спины коробку с надписью «Запасные мечты на всякий случай». Открыла её, и сразу все почувствовали свежесть грозы.

Лена налила лимонада из;под крана и вдруг увидела, как сквозь кафельные узоры проступает карта её собственного маршрута: «Потому что если чинить только трубы, а не людей, то вода всё равно будет течь куда;то не туда».

Они хотели выйти из ванной, но дверь вдруг решила, что сегодня она не дверь, а портал в лето, и вместо коридора за ней пахло лесом и полевыми цветами.

«Ну вот, — пробормотал страус, поправляя каску, — опять напрямки срезали».

И в этом свете все вдруг увидели, что они не просто компания странных существ в ванной, а целая маленькая вселенная, где каждому нашлось место.

Лена почувствовала, как внутри что;то тихо щёлкнуло, словно защёлкнулся замок на старом чемодане, который годами не могли закрыть.

«Держи наш фирменный штамп: „Маршрут одобрен наблюдательным советом“», — сказали тапочки.

Почтальон подошёл к Лене и протянул ей один конверт — совсем тоненький, будто в нём вообще ничего нет, только воздух и чуть;чуть солнечного света.

Чувство вины, которое сидело в углу и уже не съёживалось при каждом громком звуке, вдруг поднялось и встряхнулось, как собака после дождя.

Рука в кожаной перчатке, которая всё ещё торчала из стены, аккуратно задвинула коробку с запасными мечтами обратно и сказала совсем тихо, почти про себя: «Вот так и рождаются настоящие маршруты». И исчезла, оставив после себя тепло — так бывает, когда кто;то долго сидел и наконец уходит, но оставляет тебе своё тёплое место в морозное утро.

«А знаете, когда не видишь, куда танцуешь, иногда получается даже лучше», — сказал страус в каске, улыбаясь. И все снова рассмеялись, и этот смех был как последний аккорд, после которого можно наконец выдохнуть и сказать: «Ну вот. Теперь — точно всё».

Лена шагнула в портал;дверь с тропинкой, которая никуда не торопится, а просто ведёт туда, куда нужно.

«И сверху видно, что даже самые кривые дорожки иногда выводят прямо в лето», — сказали тапочки.