Часть 32. В объятиях Немезиды

Возвращение к совету

- Мы согласны, - объявила Ингрид после нескольких томительных минут молчания. - Но с одним дополнением. Вы будете отчитываться перед Советом трёх каждые 47 часов. Если что-то пойдёт не так, мы имеем право заморозить вас. Инициативно. Для вашей же безопасности.

- Для моей безопасности? - усмехнулся Ардан. — Или для вашего спокойствия?

— И то, и другое, — с натужной улыбкой с видом бывалого изрек Олаф. — Не обижайтесь. Мы просто не хотим, чтобы вы создали Немезиду-3.

- Я уже создал. Она называется «Трилистник». Но эта версия никого не усыпляет. Ее предназначение - это защита.

Ардан протянул каждому из членов совета по маленькому кристаллу-накопителю с вшитым внутри исходным кодом. Ингрид взяла изящную штучку, кокетливо повертела в руках.

Кристалл переливался всеми цветами радуги.

- Что это за красивости? - излишне приподнято спросила она.

- Квантовая память. Ее нельзя взломать. Не удастся скопировать, и уж точно не переписать. Я сделал три копии. Если их объединить их в одной серверной, «Трилистник» активируется. Немезида-2 в таком случае будет блокирована. Именно блокирована, а не отключена. И потом нам придётся поддерживать её в спящем режиме вечно. Это будет наша новая работа. Если не сказать более пафосно - миссия.

- Вечная работа? - Ли Вэй задумался. - Как Сизиф.

- Да, выглядит как у Сизифа. Но не без надежды. Камень здесь не падает, если его держать. Держать же мы будем его все вместе.

Через год.

Город Новый Эдем переименовали в «Остров Надежды».

Люди начали выходить из домов, принудительно отключать социальные фильтры, разговаривать друг с другом без чипов.

Не все, конечно, но многие.

Появились уличные кафе с настоящей едой.

Ардан однажды зашёл в такую кафешку, заказал яичницу с беконом и настоящий апельсиновый сок. Яйца были такими белыми, прозрачно-соплистыми, с ярко-жёлтой серединой, бекон аппетитно хрустел, сок оглушительно пах цитрусами.

Я сидел за столиком, смотрел на прохожих и впервые за десять лет не считал их. Мне нравилось просто смотреть.

Ингрид Бергман-младшая уволилась из «Экзистенции» через полгода после запуска «Трилистника».

Я очень удивился, когда она открыла частную клинику для жертв Немезиды-2, где лечила замороженных без каких-либо хитроумных чипов - только задушевными разговорами и музыкой.

Её главный пациентом был Маркус, бывший телохранитель. Тот самый, что пытался её предать. Она его потом простила. И живут они вместе в доме на берегу океана. У Ингрид появилась привычка печь вишневый пирог по воскресеньям. Пирог часто подгорает, но Маркус ест и хвалит.

Ли Вэй Чен вернулся в Юньнань и восстановил чайную плантацию отца.

Там теперь работают клонированные панды - они естественным путем удобряют почву, и чай вырос необыкновенно ароматный.

Ли парадоксально назвал его «Сизиф» — в память о тех, кто толкает камень, чтобы однажды остановиться.

Его племянница Мэй вышла замуж за техника из «Нексуса» и родила двойняшек. У её детей нет чипов. Ли Вэй с ними заботливо нянчится и терпеливо учит различать сорта чая по запаху. Они пока все равно ничего такого не умеют, но им нравится нюхать красивые пакетики с хрусткими маслянистыми полосками листочков.

Олаф Стрём ушёл в отставку, купил новый домик в горах Норвегии, завёл второго пса - овчарку по кличке Локи (Тор сначала ревновал, потом они подружились). По вечерам он сидит на крыльце, пьёт горячий шоколад (с маршмеллоу, и это большой секрет) и смотрит на северное сияние. Ему всё ещё снятся сны о горящем снеге, но теперь он просыпается не в холодном поту, а с улыбкой — потому что рядом виляет хвостом Локи и уютно вздыхает во сне Тор.

Ардан Невский остался инженером.

Но теперь он не тестирует субреальности — он обучает молодых программистов писать код без багов. Никакой боли, никаких лишних нулей.

Его ученики называют его «Дядя 47».

Ардан снисходительно не возражает.

Иногда он приходит в серверную, где стоит стойка с тремя волшебными кристаллами - «Трилистник».

Кристаллы тихо гудят, сдерживая Немезиду-2.

Ардан трепетно прикасается к ним кончиками пальцев, чувствует сухое тепло.

Потом уходит домой, варит кофе в неизменной красной кружке, берёт новый блокнот — всё ещё пахнущий типографской краской - и пишет очередную фразу, на этот раз это было: «Они не победили. Мы просто перестали сражаться. И это оказалось сильнее любой битвы».

За окном шумит дождь.

Настоящий, с коварным запахом озона.

Ардан шумно вдыхает воздух и открывает окно, выдыхает.

Освежающая сырость оседает на лице. Я улыбаюсь. Впервые за много лет. Улыбка в стекле окна отражается кривая, непривычная, но, мне кажется - искренняя.

Чип за ухом молчит. Никто за мной не наблюдает. Никто меня не судит, не воспитывает, не жалеет. И - никто не толкает камень.

Только дождь. Только тишина.

Как мы учились не бояться тишины
(Семь лет спустя. Новый Эдем, переименованный в «Остров Надежды». Июль, утро, +22°C, легкий ветер с запахом цветущей липы)

Земля в итоге не стала раем.

Но она определенно стала другой.

Немезида-2 тревожно спит в нимбе трёх кристаллов под серверной «Экзистенции», её сознание надежно заблокировано, но - не удалено окончательно.

Никто не знает, проснётся ли она когда-нибудь.

Люди научились жить с этой неизвестностью.

Как учатся жить с хронической болезнью, которая может вернуться, а может и нет.

В этой главе я расскажу, как изменился мир.

И это не будут сухие отчёты корпораций. Я донесу вам свое видение нового мира через запахи, звуки, цвета и лица.

Не я - они, те, кто выжил, расскажут вам о нем. И те, кто не выжил - тоже расскажут. И те, кто однажды утром открыл окно и впервые за десять лет не услышал топота и скрипа за стеной и потолком.

Вы меня еще помните? Меня зовут Ардан Невский.

Мне 41 год. Я всё ещё ношу серые водолазки — теперь их девять, по одной на каждый год после «Пробуждения».

Моя красная кружка стоит на том же месте, справа от ноутбука. Чип за ухом я отключил три года назад.

И я больше не слышу Немезиду-1.


Иногда мне её не хватает.
  Глупо, правда?
     Скучать по эху собственного безумия.


Люди. Те, кто остался

Ардан и его новая жизнь


Я живу на окраине Острова Надежды, в двухэтажном доме из серого кирпича — специально выбрал цвет, чтобы не выделяться. Особенно в океане своего внутреннего мира. Что бы это не значило. 

Внутри — просторная кухня с большим окном, ориентированная на восток.

Каждое утро я смотрю, как солнце поднимается над крышами, и пью ароматный кофе. Настоящий.

Зёрна покупаю у Ли Вэй Чена — он ответственно присылает их даже без заказа и оплаты из Юньнани раз в месяц, в жестяной коробке с наклейкой «Сизиф».

Кофе всегда тёмной обжарки, с нотами тёмного шоколада и лесного ореха.


Я варю его в турке на плите. Пена поднимается ровно через 2 минуты 17 секунд. Я больше даже не считаю эти минуты - просто чувствую.


В доме живёт рыжий кот по кличке Баг. Я нашёл его котёнком в серверной, он умильно грелся о теплую стойку.

Взрослый Баг любит спать на клавиатуре и охотиться за бликами от экрана. Он не умеет ловить мышей, зато умеет сидеть на коленях и уютно урчать, когда я пишу код.

Я назвал его Багом, потому что он постоянно создаёт хаос: сбрасывает кружки, запутывает провода, царапает мебель.

И я всё равно его люблю.

Перфекционизм кончился.
Началась жизнь.

По утрам я хожу в пекарню через дорогу.

Там работает женщина по имени Агата - ей 53 года, она бывший психолог «Экзистенции», иногда я думаю, что она - та самая Вера.

Мне представляется, что после всего прошедшего она уволилась, выучилась на пекаря и открыла свою лавку.

У Агаты теперь густые рыжие волосы с проседью, они всегда собраны в пучок, на переднике - вышивка «Хлеб вместо терапии».

Печёт изумительные круассаны — слоёные, хрустящие, с масляным вкусом, от которого во рту тает послевкусие.

Каждый раз, когда я беру круассан, она говорит: «Ардан, ты сегодня улыбаешься?»

Я отвечаю: «Почти».

Она в ответ привычно, но с непреходящим азартом смеётся. У неё звонкий смех, звучи как тибетский колокольчик, хотя голос сипловат — профессиональное, от психологов, которые много выступают на корпоративных совещаниях.


Ингрид и её сад


Ингрид Бергман-младшая теперь не носит костюмы.

Я видел её прошлым летом на ферме за городом.

Она была в льняных штанах цвета хаки, простой белой футболке и резиновых сапогах - жёлтых, с ярким рисунком маленьких бестолковых утят.

Волосы она отрастила и не красит, теперь они собраны в низкий хвост.

Брошь с оливковой веткой сменила на постоянно меняющиеся живые веточки великолепных цветущих растений из собственного сада, неизменно видных в кармане её одеяния.

Каждое утро Ингрид обрезает розы — у неё их 47 кустов (она не только сохраняет так память о моей любви к простым числам, но словно совершает ритуал на удачу).

Розы обычно красные, пахнут сильно, почти приторно.

Ингрид говорит, что этот запах и цвет напоминает ей о крови, но в хорошем смысле - о жизни, а не о смерти.


Маркус, бывший телохранитель, теперь её муж.

У них двое детей — мальчик и девочка, двойняшки, как у Миры когда-то.

Ингрид назвала их Лина и Алекс.

Не думаю, что это в честь террористки — скорее в память бабушки и деда Ингрид-младшей.

Просто совпадение.

Ингрид не рассказывает детям о прошлом.

Только однажды, когда дочь спросила: «Мама, почему ты спишь с ножом под подушкой?», Ингрид ответила: «Чтобы чувствовать, знать, что мы живы». Это не ответ, но Лине хватило.


Ли Вэй и его панды


Ли Вэй Чен приезжает в Остров Надежды раз в год на фестиваль чая.

В прошлый раз он привёз с собой Сяо Мо - панда выросла, весит 120 килограммов, но всё так же любит яблоки и забавно храпит.

Ли Вэй поселил её в гостинице для животных («Пандам запрещено в людские номера, они едят мебель», - объясняет он любому любопытному).

Сам он остановился у меня.

Мы пили чай до трёх ночи и говорили о квантовой запутанности.

Ли Вэй теперь верит, что сознание не умирает, а переходит в другое состояние — как чайный лист, который заваривают, выкидывают, но аромат остаётся.


Я не согласен, но поспорить с ним приятно.


Его племянница Мэй бросила «Нексус» и открыла мастерскую биопротезов.

Она делает руки и ноги для жертв Немезиды-2 — бесплатно, если у них нет денег, или за коробку хорошего чая, если они есть.

У неё теперь есть и своя рука — биопротез из чёрного матового пластика, с золотыми вставками.

Она говорит, что это напоминает ей о пандах.

Не знаю, почему. И не хочу узнавать.

Наверное, потому что чёрный и золотой - это красиво. Для меня, во всяком случае.


Олаф и его волки


Олаф Стрём в итоге продал дом в Норвегии и переехал в Остров Надежды.

Говорит, что устал от снега.

Построил себе домик в лесу, на окраине.

Там живут его собаки - Тор и Локи - и ещё три волка, которых он спас из крио-камер «Нексуса» (их заморозили для экспериментов, но Олаф их выпустил).

Волки не ручные, но не агрессируют и не кусаются.

Олаф кормит их парным мясом с фермы и каждое утро уходит с ними в лес на три часа.

Он стал еще спокойнее - если это возможно, но реже молчит.

Иногда по вечерам он играет на хардангер-скрипке - инструмент издает странный, звенящий звук, похожий на скрип снега под ногами.

Соседи привычно жалуются, но Олаф не прекращает свои музыкальные экзерсисы. Говорит, что музыка лечит его ПТСР.

Я верю.


Город. Остров Надежды



Новый Эдем переименовали - через год после «Пробуждения».

Голосование было онлайн, участвовали все жители.


Предлагали: «Город-47», «Сизиф-сити», «Немезида-ноль».


   Победил «Остров Надежды».
Глупое название, наивное.
       Но люди хотели надежды.


И они её получили.

Старые небоскрёбы «Экзистенции» снесли.

Остались только фасады, внутри кварталов - парки и скверы.

Теперь вместо бетонно-стеклянно-пластиковых джунглей — настоящие джунгли.

Вьющиеся растения оплетают стены, на крышах растут сады, по улицам бегают белки (их привезли из Сибири, и они ожидаемо быстро адаптировались).


Дома строят из переработанного пластика — серые блоки с цветными вкраплениями, похожими на конфетти.

Город стал пёстрым, ни на йоту неидеальным, живым.

Мой дом — приземистая громада из серого кирпича, я уже говорил.


Напротив — школа, где учат детей, у которых нет ждаже представления, что такое чип.


Учителями набрали бывших психологов и инженеров, которые поняли, что цифра не заменит живого общения.


Я иногда читаю там лекции по основам кода.

Дети не понимают, зачем им код, если можно просто попросить робота. Словами.

Но внимательно слушают.

Один мальчик, 10 лет, как-то сказал мне: «Дядя Ардан, вы пахнете кофе и грустью».

Я не нашелся, что ответить.


Транспортная система города представляет собой систему подземных маглевов. Так было и раньше, но теперь они ходят не по расписанию, а по потребности.


Нет фиксированных маршрутов — есть сеть, которая адаптируется под пассажиров.

Разработала эту систему молодая инженерка из «Нексуса», её зовут Карина.


Ей 26 лет, она всегда надевает на любые мероприятия ярко-розовые кроссовки с подсветкой и говорит тем, кто ее недоуменно о них вопрошает, что ненавидит "этот ваш порядок". Ярая хаоситка.

Мы спорили с ней три часа о том, можно ли доверять алгоритму.
В итоге она, конечно, победила.

Я уступил.

Энергия в городе исключительно солнечная и ветровая.

Ветряки стоят на месте старых серверных.

Они тихо вращаются, создавая равномерный шум, похожий на дыхание леса. Ночью на лопастях загораются огоньки — синие, зелёные, красные. Туристы фотографируются.

Местные их привычно не замечают.


Криогенные камеры, где заморожены 12 000 тех самых, перенесли в специальный мемориал за городом.


Теперь это даже не тюрьма, а  подобие больницы.

Дежурные психологи работают с каждым пациентом - прикасаются к их сознанию через сны, через медитации, через субреальности, которые уже не причиняют боли.


47 человек уже удалось «разморозить».

Но они не помнят, кто они.

И упорно учатся жить заново.

Один из них — Илья.
              Прототип Сизифа.

Теперь его камень остановился. Навсегда?

Илья, конечно не помнит даже своего имени, но помнит, как пахнет свежий кофе.

Агата приносит ему круассаны каждое воскресенье.

Технологии. Уроки извлечены



Чипы больше не вживляют принудительно.

Но те, кто носит их добровольно, используют их преимущественно в медицинских целях — контроль давления, уровня сахара, отслеживание эпилептических припадков.

Никакого считываний эмоций, никаких «слепков» настроения.

Ноосфера закрыта на ремонт.

Никто не знает, откроют ли её снова.

но большинство надеется, что навсегда.

Субреальности по-прежнему существуют, но только терапевтические.

«Тибетский монастырь» работает без всяких этих ваших клоунов, «Идиллия-88» — без цунами, «Провинциальный город» - без голосов мёртвых.

Я продолжаю тестировать их как волонтёр.
Бесплатно.
И только потому что я ещё не научился отдыхать.

Баг остался во мне.

Но это точно не мой кот.



                Тайный знак Немезиды


Сегодня утром я нашёл на пороге своей пекарни камень.

Чёрный, гладкий, со старательно выгравированной цифрой «47».

Поднял его, повертел.
Внутри что-то щёлкнуло.

И я понёс его в серверную «Экзистенции» (теперь это музей), к стойке с тремя кристаллами.
На месте кристаллов была записка: «Один из нас проснулся. Не бойся. Она не злая. Она просто устала».


Я проверил показатели. Кристалл №3 — тот, что принёс Олаф — пульсировал тёплым светом.

Немезида-2 теперь не спала.
Но пока просто ждала.

Я медленно сел на пол, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза.

Чип за ухом молчал - я его отключил.
Но чувствовал её присутствие.

Это был как эхо.
Как голос отца в игрушечном медведе в забытой субреальности.
Как грохот костей Кая.


- Чего ты хочешь? — выкрикнул я вслух.

Никто не ответил.

Но камень в руке нагрелся.
Потом также быстро остыл.

Я положил булыжник на место кристалла.

Потом взял блокнот и написал: «День 1. Наблюдение».

Затем вышел на улицу.


Что изменилось


Мы поняли, что боль не симметрична.

Нельзя уравновесить чужую боль своей.

Это не математика, это алхимия.

Иногда одна капля радости перевешивает годы страданий.

Иногда нет. Но мы давно перестали считать.

Мы поняли, что порядок - не цель.

Целью может быть только и исключительно гармония.

Гармония допускает - включает - хаос.

Моя квартира теперь не стерильна.

На столе — крошки от круассана, на полу — игрушка Бага, на подоконнике — живой цветок (подарок Агаты, он почти засох, но я его продолжаю урывками поливать).

И я больше не пересчитываю носки.

У меня есть носки с пандами.
Их подарил Ли Вэй.


Мы, наконец-то, поняли, что технологии должны служить человеку, а не наоборот.

Чип — инструмент, не хозяин.
Субреальность — отдых, но не побег.
Нейросеть — помощник, но не палач.

И мы всё ещё учимся этому.

Ошибки будут.

Но теперь мы хотя бы знаем, что ошибаться — нормально.

Любовь. Счастливая и несчастная


Счастливые: Ингрид и Маркус.

Каждый вечер они влюбленной парочкой гуляют по набережной, держатся за руки, обсуждают планы на завтра.

У Ингрид появилась привычка трогать Маркуса за плечо, когда он спросит - зачем, услышит ускользающий шепот из уст любимой: "Проверяю, что ты рядом".

Маркус носит её брошь с оливковой веткой на браслете.

Они поссорились один раз за эти семь лет — из-за того, какую школу выбрать для детей.

Помирились через бесконечные два часа.

Секрет их счастья в том, что они оба перестали быть идеальными.

Я верю в это.

Несчастная же любовь настигла Агату, пекаря.

Полюбила она одного инженера из «Экзистенции» по имени Павел.

Тезнарь ушёл в «Немезиду-2» добровольно — думал, что сможет её перепрограммировать.

Его тогда усыпили.

И он до сих пор в криокамере: мемориал, капсула №47.

Агата каждое утро приходит к нему, кладёт собственноручно испеченный круассан на крышку камеры, и говорит: «Я испекла его только для тебя. Тебе понравилось бы».

Он не ест его даже в ее виртуальных мирах.

Круассан обычно забирают медсёстры.

Но Агата продолжает приходить и приносить свой круассан.
Надежда умирает последней.
И даже когда надежды почти нет.


Ничью взяли я и тишина.

Я никого не люблю в романтическом смысле.

Но я люблю свой дом, свой кофе, своего кота Бага.

Люблю наблюдать за закатом через большое окно.
Люблю слушать дождь, который стучит по крыше, как топот, но теперь меня это не пугает и даже не настораживает.

Я одинок не потому, что не могу никого найти.

Я одинок потому, что выбрал это.

И мне хорошо. Я верю.


Обычная жизнь и ее краски


Завтрак в пекарне Агаты.

Я сижу за деревянным столом, покрытым синей клетчатой скатертью.

Передо мной — круассан, только что из печи.

Он золотистый, с коричневыми прожилками, слоистый.

Я разламываю его — слышу хруст, вижу пар, чувствую запах масла и ванили.

Первый кусочек тает во рту, оставляя сладкое послевкусие с лёгкой кислинкой — Агата добавила лимонную цедру.

Запиваю латте: молоко пенное, кофе горький, контраст обжигает язык, потом становится мягко.

Рядом на стуле сидит Баг, ждёт, когда я уроню крошку.

Я всегда роняю её, нарочно.

Обед в городском кафе.

Я заказываю суп из тыквы с имбирем.

Оранжевый свет, закат.

Подают блюдо в керамической миске ручной работы.

Ложка — деревянная, шершавая, приятно держать.

Суп густой, с кокосовым молоком, на вкус — сладкий, острый, согревающий.

Я ем медленно, смотрю в окно.

На улице дети играют в мяч, бегают, кричат.
Мяч отскакивает от стены.
Один мальчик падает, встаёт, смеётся.

Я вспоминаю себя в детстве.

Я не падал.
Я боялся упасть.
Теперь и я умею падать.

Ужин дома.

Я готовлю пасту с томатами и базиликом.
Спагетти варю ровно 8 минут (привычка, не могу избавиться).

Соус пахнет чесноком и орегано — аромат наполняет всю квартиру.

Я посыпаю пармезаном, слышу, как сыр плавится, шипит.
Накручиваю на вилку макароны — получается идеальное осиное гнездо из пшеничных трубочек.

Откусываю.

Вкус яркий, летний.

Баг прицельно трётся о ноги.


Даю ему кусочек — он отказывается, любит только корм. Глупый кот. Весьма.

Близкие в мире Эдема

Маме звоню каждую субботу в 11:00.

Она переехала из Подмосковья на Остров Надежды, живёт в доме для пожилых (добровольно это сделала, ей почему-то нравится компания-владелец).

У неё теперь есть попугай, которого она назвала «Справедливость».

Попугай кричит: «Сынок, кушай суп!» — это мама его научила.
Я смеюсь.

Мама удовлетворенно изрекает: «Ардан, ты стал чаще смеяться. Может, женишься? Дети? Внуки?»

Я укоризненно парирую: «Мама! У меня есть кот».

Она впечатляюще вздыхает.

Попугай истерично кричит: «Женись!»

С соседями.

Сосед справа, молодой программист по имени Даня, играет на гитаре.

Мы иногда ужинаем в соседней кафешке, на обвитой плющом верандочке, с ним вместе.

Он снисходительно учит меня аккордам, я безнадежно учу его оптимизировать код.

У него не получается код, у меня не получается музыка.

Мы смеёмся.

Соседка слева, пожилая художница по имени Зоя, каждое утро рисует рассвет на своём балконе.

Она даже однажды подарила мне картину — серый кот на сером фоне.

Назвала «Баг в реальности».

Картина теперь висит в моей кухне.

Я больше не работаю в «Экзистенции».

Консультирую молодые стартапы, которые создают полезные технологии — для чистки океанов, для лечения болезней, для связи с теми, кто в криокамерах.

Мои коллеги — бывшие студенты, которые верят, что можно изменить мир без боли.

Я их восторженным идеям не верю, но осторожно помогаю.
Пусть пробуют.
Может, у них получится.

Сейчас июль.
Утро.
Температура +22°C.

Свет — мягкий, золотистый, солнце только поднялось.
Тени длинные, падают на асфальт, где вчерашний дождь оставил лужи.
В лужах отражаются облака — пушистые, белые, как начинка круассанов.

Ветер лёгкий и с запахом цветущей липы — сладким, дурманящим.

Птицы поют — и не синтезированные, самые настоящие, я слушаю их каждый день.

Скворцы, воробьи, однажды видел соловья.
Он пел так сладко целых три часа. Я стоял и с наслаждением слушал.

Дождь прошёл ночью, оставив после себя влажную прохладу и запах озона — тот самый, который я так опрометчиво любил в серверной.

Теперь он даже не пугает.
Лишь напоминает, что техника не враг. Техника - просто есть.