Евпатория, солнце, море и любовь

Негостеприимный санаторий
Ветлугин приехал с десятилетним сыном Сашкой в Евпаторию поздно вечером и никого, кроме дежурного врача, в санатории имени Розы Люксембург не застал .
— Какой дурак дал вам сюда путёвку? — раздражённо сказала дежурная. — Это детский костно-туберкулёзный санаторий. Вам даже находиться здесь нельзя!
— Я не знаю, — растерялся Ветлугин, который никак не ожидал такой встречи, — до этого мы получали путёвки в пансионат имени Ленина и в санаторий «Родина».
— Ума не приложу, что с вами делать!
— Может замените нам эту путёвку на другую?
— Какую другую?
— В другой санаторий?
— Вы понимаете, что вы говорите?! Я всего лишь дежурный врач и не решаю такие вопросы, — ответила женщина.
— Но войдите в наше положение: мы приехали из Сибири за три тысячи километров…
— Я это отлично понимаю! — сказала врач, смягчив тон. — Давайте, сделаем так: переночуйте в гостинице, а завтра утром приходите сюда, и мы сделаем всё, что только можно. Думаю, вам пойдут навстречу, и всё как-нибудь разрешится.
Курортный сезон был в разгаре, гостиница была забита, и Ветлугиным дали два места в большой комнате со стоявшими в два ряда кроватями. Едва они легли, за окнами всё загрохотало, и комната наполнилась разноцветными вспышками.
— Что это?! — испугался Сашка. — Пап, это война?!
Сосед справа засмеялся:
— Спи, малец! Это открытие летнего спортивного сезона. Салют, понимаешь!
Утром Ветлугин явился с Сашкой в санаторий. Их принял главный врач.
— Мне сказали о вас. Я звонил в Детскую курортную поликлинику. Идите туда, вам заменят путёвку на курсовку. Но! Вам придётся самим искать квартиру и договариваться со своим начальством. Вы должны взять отпуск и остаться с сыном здесь в Евпатории.
— Я останусь, у меня уже есть отпуск.
— Тем лучше.
Сашка был рад. Он приехал совершенно расстроенный, полагая, что ему предстоит провести три месяца вдали от родных, и вдруг оказалось, что он будет целый месяц жить вместе с отцом у прекрасного Чёрного моря, как было уже три раза, когда они вместе отдыхали в пансионате имени Ленина.
Ветлугин посадил Сашку на скамейку в тени деревьев у въезда в санаторий.
— Пааап! — сказал Сашка. — Я с тобой хочу!
— Я скоро приду, — ответил отец и отправился в Детскую курортную поликлинику.
Прошёл час, другой, третий, а отец всё не возвращался. Солнце вышло из-за деревьев, и Сашка сидел уже не в тени, а на солнцепёке. Мимо него проходили люди, никто не обращал на него внимания, никому он не был нужен. Он уже хотел заплакать, как вдруг увидел, что к нему идёт знакомый человек. Он узнал Тамару Павловну. Она была воспитательницей в Сашкиной группе, когда он в прошлом году лечился в санатории «Родина».
— Саша! Вот не ожидала тебя здесь увидеть! Ты как здесь оказался?!
— У нас была путёвка в этот санаторий, но меня не приняли, и папка пошёл в курортную поликлинику за курсовкой. Он ушёл и всё не идёт, и не идёт.
— Не переживай! Наверно возникли какие-то проблемы. Придёт! Ты не голодный?
— Нет, мы позавтракали в гостинице. 
— Тебе не жарко? Ты сидишь на солнце. Давай, я перенесу тебя вон на ту скамейку. Там ещё тень.
И она перенесла Сашку в тень.
— Подожди ещё немного. Я уверена, что отец скоро придёт.
Она ушла, а Сашка успокоился и приободрился.
Прошло ещё несколько часов. В санатории отобедали, а отца всё не было. И Сашка стал думать, что с ним случилось что-то плохое. Может его сбила машина, может его убили бандиты, может он забыл о нём. А может просто бросил его и уехал домой. Но нет, такого не может быть, отец любит его. Сашку жгло полуденное солнце, и он заплакал.
Пришла Тамара Павловна:
— Отец не приходил?
— Не приходииил.
— Странно, уже третий час. Подожди, я сейчас вернусь.
Через несколько минут она пришла с несколькими женщинами в белых халатах. Сашка плакал.
— Не плачь, Саша, не плачь! Видите, какое дело: отец ушёл в Детскую курортную поликлинику — ещё девяти не было, а сейчас полтретьего, и ни разу не приходил. Что делать?
— Надо в милицию сообщить, — сказала одна женщина.
Сашка завыл сильней:
— Не хочу в милицию!
— Думаю, ещё рано, — поддержала его нежелание вторая женщина, — но отсюда, с солнцепёка, его надо унести. У него уже нос обгорел.
— Может в игровую взять?
— Не положено, лучше в ординаторскую.
— Он ещё не обедал, — сказала Тамара Павловна, — сначала надо его накормить. Саша, хочешь есть?
И в этот миг появился Ветлугин. Сашка чуть не умер от счастья:
— Не надо! Ничего не надо! Вот мой папка пришёл!
— Что ж вы, мужчина, так надолго оставляете своего ребёнка! — упрекнула его женщина, предлагавшая взять его в игровую.
— Простите, я искал, где бы нам остановиться на три недели. Пол-Евпатории оббегал, ничего не нашёл. Вы, случайно, не знаете, кто сдаёт места курортникам?
Никто не знал.
— Придётся дальше искать.
— Пап, я больше здесь не останусь! — заявил Сашка.
— Ну что ж! Садись мне на спину.
И Сашка верхом на отце покинул негостеприимный санаторий имени Розы Люксембург.
Два места на кухне
Прошёл ещё час. Было жарко, и улицы немноголюдны. За это время встретили человек пять или шесть. Все отвечали, что или сами не сдают; или сдают, но мест уже нет и они не знают, кто сдаёт ещё.
Рубашка отца под Сашкой намокла от пота. Отец устал.
— Пап, — сказал Сашка, — поедем домой. Мы не найдём квартиры.
— Ну что ты! В такую даль заехали и сдаться!
Они повернули в глухую улочку с одноэтажными частными домами во дворах, утопавших в зелени.
Навстречу шла старушка с канистрой. От старушки и от канистры сильно пахло керосином. Рядом с ней бежали девочка лет десяти и мальчик дошкольного вида:
— Бабушка, — канючила девчонка, — дай двадцать копеек на мороженое.
— Отстань, бессовестная, я тебе уже утром давала.
— Баааб! Дааай! — завыл парнишка.
— Простите, ради бога, — сказал Ветлугин, — не подскажете, кто поблизости сдаёт курортникам квартиры?
— Не знаю таких! — раздражённо ответила старушка.
Ей было на вид лет семьдесят, На ней было коричневое платье и чёрный фартук. Из-под белого платка, завязанного под подбородком, выбивались потные седые волосы.
— Полдня хожу, и всё бесполезно, сам устал, и сынишка умаялся на жаре.
— Вы вдвоём? — спросила старушка.
— Вдвоём, вдвоём, — сказал поспешно Ветлугин и почувствовал, что сейчас ему может повезти.
— Не появится потом жена, или, ещё хуже, любовница?
— Что вы! Я этим не занимаюсь. У меня сын.
— Могу сдать вам кухоньку. Две кровати — взрослая и детская. Взрослая шестьдесят рублей, детская тридцать. Согласны?
— Согласен, согласен! Конечно согласен!
— Домой приходить в десять, друзей не водить и у меня в доме не есть, не пить!
— Со всем согласен.
— Баааб, — скулил мальчик.
— Простите, можно я дам вашим замечательным внукам двадцать копеек?
— Ну дайте, — милостиво согласилась бабка.
Дети получили монетку и засверкали по дороге пятками.
— Внуки?
— Дочкины ребятишки. Муж пьёт, надо помогать. Идите уж за мной.
И старушка повернула по улице обратно.
Пройдя три двора, она остановилась перед забором с металлической калиткой. За калиткой открылась дорожка, которая вела вглубь двора. Справа были клумбы с цветами, над которыми знойно жужжали золотистые пчёлы, слева стояли рядком несколько дощатых уборных, от которых сильно пахло мочой.
Наконец они оказались перед домом на два хозяина. Перед входом в старушкину половину под высоким незнакомым сибирякам деревом стоял стол, на краю которого, почти касаясь толстого ствола, примостилась керосинка. Оставшаяся часть двора перед домом была закрыта металлической сеткой, увитой виноградной лозой. Уже обозначившиеся гроздья с горошинками виноградин, любопытно свешивались во двор через ячейки.
Старушка ввела их в свой дом. Сначала они прошли через веранду, у стены которой под окнами стояла тахта с подушкой, из-под которой высовывался и висел почти до пола, край пёстрого лоскутного одеяла. В изголовье тахты стояла тумбочка, на которой работал радиоприёмник «Рекорд».
Из веранды они вошли в прихожую. Прямо перед ними была дверь на кухню. Впрочем, сама дверь была снята для экономии места. Справа была ещё одна дверь, но плотно закрытая. Рядом с ней стояла инвалидная коляска.
— Вот здесь у меня свободные места, — сказала старушка, переступив порог кухни, и указала на две кровати, стоявшие вдоль стены. Они были застеленные грубыми тёмно-зелёными одеялами с красными полосками по краям. Одна кровать была широкой двуспальной, другая односпальной. В углу против большой кровати стояла печь. В двух шагах от неё в стене имелась дверь, наглухо закрытая на засов. К дверям был приставлен стул с гнутой спинкой. Больше на кухне ничего не было.
— Одного стула вам хватит, — уверила их старушка. — А дверь не открывайте! Там у меня другие жильцы. Не стучите и не беспокойте! Печку можете использовать вместо стола. Только тяжёлое не ставьте, а то плита провалится.
— Да у нас и нечего ставить, — сказал отец. — Завтра поеду заберу рюкзак из камеры-хранения, там ничего нет кроме смены одежды. Мы его под кровать засунем.
— Ну тогда и сказать вам больше нечего. Если согласны с тем, что я вам сказала, то живите.
— Очень даже согласны… Простите, как мне вас звать?
— Можете тётей Катей или Катериной Даниловной. Хотя лучше тётей Катей. Я, чай, в матери вам гожусь.
— Я, тётя Катя, хотел спросить: деньги сейчас или, когда будем уезжать?
— Деньги вперёд, а то уедете, не расплатившись. Знавала я таких! Где вас потом искать?
— Пожалуйста, пожалуйста! — согласился Ветлугин. — Я не против. Сколько с меня?
— Как договаривались, девяносто.
— Вот, ровно девяносто.
— Спасибо, — сказала старушка.
— Это вам спасибо! Я уж отчаялся. Бог вас нам послал! И ещё один вопрос: далеко отсюда до моря?
— Совсем близко! Дойдёте до конца улицы, там будут трамвайные пути, пройдёте немножко направо, а за трамвайными путями — улица Ленина . Она идёт до самой набережной.
— Так мы жили там — в пансионате имени Ленина! Три раза жили, можно сказать, в трёх шагах от вас!
— Вот и хорошо. Живите теперь у меня в трёх шагах от пансионата! Места вам знакомые.
— Побегу, куплю чего-нибудь поесть, а то мы с Сашкой с утра не ели.
— У меня с обеда осталась холодная картошка. Зелёный лук есть, молоко. Если хотите… Вам двоим хватит.
— А что? В столовой курортной поликлиники ужин с половины седьмого. Я, пожалуй, сегодня успею съездить за рюкзаком.
— Пойдёмте тогда. В хорошую погоду я ем за столом на дворе. Я там и варю на примусе. Пока будете есть, я за керосином схожу. Я ведь и шла за ним, пока вас не встретила.
Они вышли во дворик. Тётя Катя несла за ними кастрюльку с холодной картошкой и бутылку молока.
— Не бойтесь, не отравитесь! Картошки свежие, в обед варила.
Пока Сашка с отцом ели, тётя Катя сходила за керосином. А когда она вернулась, Ветлугин поехал на вокзал забирать из камеры хранения рюкзак.
Пришли старушкины внуки:
— Тебя как зовут? — спросила девчонка.
— Сашка.
— А меня Ленка. Хочешь мороженого?
— Хочу.
— Дай двадцать копеек — куплю.
— А ты хитрая!
— А за нами сейчас мамка приедет, и мы поедем домой.
— Скатертью дорожка.
Знакомства
В семь часов вечера Ветлугины в первый раз пошли в столовую. Отец принёс Сашку на руках, потому что кресло-коляску он получить не успел. Они заняли два свободный места за столиком посередине обеденного зала. За ним уже сидели женщина лет сорока или чуть моложе и мальчик-подросток лет четырнадцати.
Женщина была, может быть, чуть полновата, но полнота её была приятная: та полнота, которая появляется у зрелых женщин, перешедших тридцатипятилетний рубеж, но ещё не достигших сорокалетнего. В это время женщины расцветают, формы становятся очаровательно округлыми, но не пышными. Глаза светятся ровным спокойным светом, исчезает порывистость, и всё в них плавно, гармонично, тепло и красиво. Чёрные волосы её были гладко зачёсаны назад и падали на спину блестящей волной. У неё были широко открытые, ясные светло-карие глаза и русые брови. Смуглая кожа шеи и рук свидетельствовала, что она была доступна крымскому солнцу не меньше недели. Лёгкое белое платье, красиво акцентировало смуглость кожи.
Её сын, напротив, был худ, бледен, угловат, порывист и светловолос, и глаза у него были серые.
Подошла официантка и принесла меню. Ветлугин выбрал себе и сыну зразы в томатном соусе с картофельным пюре, на второе заказал по пирожку с капустой. Они поужинали с большим удовольствием и отметили галочками меню назавтра.
В это время женщина с сыном закончили ужинать и вышли из-за стола.
Ветлугин встретился с ней глазами, и она почему-то улыбнулась ему приятной светлой улыбкой.
— Не хотите погулять с нами? — спросила она.
— Мы только сегодня приехали, целый день искали квартиру, набегались и мечтаем пораньше лечь спать.
— Ну ладно, — сказала женщина. — Пойдём, Костя.
Когда Ветлугины пришли домой, то из своей кухни увидели раскрытую дверь в маленькую комнатку, в которой едва помещалась одна узкая кровать. Хозяином кровати был мужчина, которому на вид было около сорока лет. Он тоже увидел Ветлугиных, благодаря отсутствию у них двери.
— Привет, соседи! — сказал он. — Меня зовут Слава, фамилия Кукушкин. Временно занимаю этот чудесный чуланчик, а может кладовку.
— Привет, Слава! Меня зовут Александр Ветлугин. А это мой сын Сашка. Временно занимаем эту уютную кухоньку.
— Превосходно! Я завтра иду на охоту. Не составишь мне, Александр, компанию?
— На охоту? Где ж тут охотиться? Разве что в парке имени Фрунзе? Да и на кого? Неужели на улиток?
— Да нет! Бог с ними, с улитками, нехай их французы едят! Охотиться будем на крабов! За городом есть чудесные места, где они толпами выползают по утрам на берег из-под морских камней. Пойдём, не пожалеешь! Насобираем целое ведро, а тётя Катя сварит их нам на керосинке. О! Это вкусно! Ты ел когда-нибудь крабов, сваренных живьём на керосинке?
— Нет, не имел случая доставить такое удовольствие себе и такое неудобство крабам. К тому же у меня сын. Я не могу оставить его одного.
— Мы пойдём на зорьке, часов в пять. В восемь будем дома! Сын и не заметит.
— Нет, нет, не соблазняй!
— Ну не хочешь, как хочешь! Случайно не знаешь, как наши сыграли с французами?
— Так это мы ещё вчера репортаж слушали в поезде Новокузнецк — Симферополь. Ничья 3:3.
— Кто забил?
— Метревели, Банишевский и Численко.
— А я, понимаешь, на экскурсию ездил в Ялту. Как думаешь, какое место займём на чемпионате мира?
— Пройти заколдованный четвертьфинал, и сердце бы легче забилось.
— Я думаю, пройдём, а там — как повезёт. Если не нарвёмся на бразильцев, можем и в финал выйти. Ты в нашем чемпионате за какую команду болеешь? Я за «Торпедо».
— А я за киевское «Динамо».
Сашка так и заснул под их тихое лопотание о Яшине, Базилевиче, Численко и Воронине . Он был счастлив: отец остался с ним.
Сашка проснулся в синем свете утренних сумерек и увидел, как собирается за крабами дядя Слава. Тот подмигнул ему, он улыбнулся и снова заснул.
— Вставай, засоня! — услышал он утром. — Я уже успел коляску получить. Теперь можно гулять целыми днями. А сейчас давай умываться и чистить зубы.
Они вышли во двор. Отец посадил его в инвалидную коляску. На столе тёти Кати под деревом гудел примус. На нём стояла огромная зелёная кастрюля. Рядом хлопотали озабоченная хозяйка с половником и довольный дядя Слава, державший в руке ведро с водой. В ведре сонно шевелились крабы. 
— Иди-ка сюда, Сашок, посмотри! — сказал дядя Слава. — Вот он какой краб!
— Можно я его потрогаю?
— Потрогай, только осторожно!
Сашка взял краба за клешню и вскрикнул:
— Ай! Он щиплется!
— Я тебе говорил! Зачем ты его за клешню взял! Не смотри, что он маленький. Клешни у него сильные. Посмотри — вода кипит?
Сашка поднялся на руках и посмотрел в кастрюлю. Из глубины поднимались белые пузырьки, над водой поднимался пар. В воде гонялись друг за дружкой несколько лавровых листиков.
— По-моему кипит! — сказал Сашка.
— А вот мы их теперь в кипяток! — сказал дядя Слава и поставил ведро на стол, рядом с примусом.
— Тихо ты! Керосинку уронишь! — испуганно закричала тётя Катя.
— Не уроню! — не согласился с ней Кукушкин, зачерпнул проволочным сачком первых несчастных и отправил в забурлившую воду.
Вскоре все крабы переместились в кастрюлю, а Сашка поехал к висевшему на столбе ограды умывальнику. Умывшись и почистив зубы, он вернулся к столу с примусом.
— Ну что, готовы? — с беспокойством спрашивала тётя Катя.
— Нет ещё. Вы сразу увидите. Они станут ярко-красными.
Через пять минут он сказал:
— Посмотри-ка, Сашок, покраснели?
— Покраснели! — сказал Сашка. — Красные как кирпич.
— Значит вынимаем, остужаем и пробуем. Оставайтесь, Александр! Вместе попробуем.
— Нет, мы в столовую, — сказал Сашкин отец. — У нас меню заказано.
— Жалко. Ну как-нибудь потом. Я не последний раз на охоту ходил.
Из соседнего двора доносился сильный запах кофе. Слышался звон ложечек о чашки. Сашка взглянул туда и увидел накрытый стол.
— У соседей тоже квартиранты живут? — спросил отец.
— Нет, — приглушённым голосом ответила Екатерина Даниловна, — у них гости. К ним хозяйкин брат приехал с женой и двумя детьми.
В это время в дверях появился мужчина с длинными волосами на висках и широкой, округлой залысиной, вдававшейся в его темя, как Каламитский  залив в сушу. Он вывозил из дому женщину в инвалидном кресле. Наверное, это было то самое кресло, которое Ветлугины видели вчера перед закрытой дверью в комнату. Женщина была в кремовом брючном костюме, на подножке стояли костлявые ступни, на которых, впрочем, были модные белые туфельки.
Она была ещё молода, ни одна морщинка не портила её лицо. А волосы! Густые роскошные волосы, высокой золотою копной лежавшие на голове! Чистые светло-серые глаза. Но сколько же грусти и даже отрешённости было в этих прекрасных глазах! Впавшие щёки и выступившие скулы лучше слов говорили об испытываемых ею страданиях.
 

Ветлугин и Кукушкин инстинктивно бросились навстречу, чтобы помочь мужчине перенести кресло через порог.
— Спасибо, — сказали женщина и её муж.
— Не за что, — ответил Слава. — Мы с тётей Катей сварили крабов, не хотите попробовать.
— Спасибо, я не ем крабов, — сказала женщина.
Мужчина, как показалось Сашке, только что готовый согласиться, мгновенно передумал и сказал:
— Мы уж лучше в столовую.
— Ну что ж, — сказал Слава, — предложу соседям, их много и аппетит у них, надеюсь, хороший.
— Пойдём и мы, Сашка, — сказал отец.
— Пойдёмте вместе, — предложил мужчина.
И они пошли в столовую: двое мужчин, катившие перед собой два инвалидных кресла с родными людьми.
Когда они вышли за калитку, Ветлугин спросил:
— Вы давно здесь?
— Неделю, — ответил мужчина. — Рассчитываем пробыть месяц.
— Тогда давайте знакомиться. Меня зовут Александр Михайлович Ветлугин, это мой сын Сашка.
— А я Виктор Александрович Плотников — инженер из Ростова. Работаю на «Ростсельмаше». Это моя жена Алевтина Сергеевна. Работала на нашем же заводе инженером в ОТК .
— Бывал я на вашем заводе. Лет восемь назад ездил принимать комбайны. Я из Новосибирской области. Работаю заведующим мастерской в совхозе.
— Если правильно понимаю, целинник?
— Ну да.
В столовой было много народу. Ветлугины сели за свой стол, Плотниковы за свой. Сашка заметил, что пока они завтракали, отец беспокойно осматривал зал, будто искал кого-то.
После завтрака Сашка сказал:
— Папка, мы третий день в Евпатории и ещё не видели моря.
— Я тоже об этом подумал. Море может обидеться.
— Море живое?
— Конечно, и оно умное.
— Оно мне снилось ночью. Будто мы с тобой знаем, что оно рядом, хотим к нему пойти, а не можем. Будто его прячут от нас, или оно прячется.
Они вышли с Плотниковыми.
— Вы куда? — спросил Виктор.
— Поздороваемся с морем, и немного погуляем. В одиннадцать нам в грязелечебницу. У нас грязь.
— И нам в одиннадцать. У нас рапа и гидромассаж.
— Пойдёмте вместе!
Они вышли на набережную.
Перед парапетом цвели кусты роз, а за ним блестело и играло с солнцем огромное синее море.
— Ну смотри, Сашка, никуда оно не спряталось. Вот оно! Такое же, как было год назад.
— Год назад мы его видели в октябре, было холодно, на пляже было пусто, а теперь народу столько, что некуда ступить.
— Вы первый раз в Евпатории? — спросил Ветлугин.
— Да. До этого нам хватало Азовского моря.
Они пошли по набережной.
— Пап, смотри, тир открыт, — сказал Сашка. — пойдём постреляем.
— Ты умеешь стрелять? — удивлённо спросил Плотников.
— Да, мы с папкой часто здесь бывали.
— Мы не впервые в Евпатории, — пояснил Ветлугин.
— И почти всегда в тир заходили. А вы умеете?
— Да, вроде как, умею. Можно попробовать. Но я знаю человека, который стреляет намного лучше меня.
Они вошли в тир. Человек за стойкой приветливо заулыбался:
— А, старые знакомые! Как всегда, десять патронов?
— Десять. Как дела, Нодари?
— Замечательно, друг.
Он подал Ветлугину винтовку. Ветлугин прицелился и выстрелил.
— Промазал, дорогой! Или рука за год отвыкла от винтовки, или глаз подсел.
Ветлугин выстрелил второй раз: задребезжало и закрутилось солнце. После третьего выстрела ожили два кузнеца: мужик и медведь, стали стучать своими молотками по наковальне.
— Молодец, дорогой! — успокоился Нодари. — Забыл, но быстро вспомнил!
Ветлугин попал в семь мишеней.
— Ну теперь я, — сказал Плотников и поразил шесть мишеней.
Сашка обрадовался:
— Папка победил. Пап, а можно мне?
— Ну давай: разрешаю два выстрела.
Сашка оба раза промазал.
— Ну а теперь, — сказал Плотников. — Аля, будешь?
— Буду, — сказала молчавшая до этого женщина. — Подвези меня к стойке.
Ей было неудобно, она стреляла, сидя вполоборота.
— Есть! — восторженно крикнул Нодари после первого выстрела.
— Опять попала! — засмеялся и захлопал в ладоши Сашка после второго.
— Ух ты! — воскликнул Ветлугин после третьего.
— Ваймээ! — завопил Нодари после четвёртого, а после десятого выскочил из-за стойки и пустился в пляс перед Алевтиной Сергеевной с криками: — Дэда, дэда!
— Десять из десяти! Невероятно! — сказал Ветлугин.
— Она мастер спорта по пулевой стрельбе! — похвастался Плотников.
— Была! — поправила его жена.
И сразу стало как-то грустно.
— Ай нет, калбатоно Аля, не была, а есть!
Они вышли из тира, прошли ещё немного и недалеко от входа в парк имени Фрунзе оказались перед маленьким киоском с арочным окном, из которого продавщица в белой куртке продавала всякую всячину.
— А не выпить ли нам хорошего крымского портвейна? — сказал Ветлугин Плотникову:
— Конечно выпить! — ответил тот.
— А тебе, Сашка, как всегда, стакан томатного сока.
— Аля, будешь крымского портвейна? Или какого-нибудь сока?
— Я ничего не буду, — холодно ответила жена.
Сашка долго и внимательно смотрел, как отец пьёт вино, как гоняются в стакане друг за другом янтарные солнечные огоньки, и сказал:
— Когда вырасту, буду жить в Евпатории и каждый день пить крымский портвейн.
— И станешь алкоголиком! — пообещал ему Плотников.
— Нет, дядя Витя, не стану. Крымский портвейн — это благородное вино, а от благородного вина пьяницами не становятся.
— Да ты, я вижу, знаток в этом деле!
Они вошли в парк. С высокого квадратного постамента, окружённый деревьями, их встречал освободитель Крыма.
 
С высокого квадратного постамента, окружённый деревьями, их встречал освободитель Крыма
— Пап, пойдём, посмотрим сказочный уголок.
Посмотрели и сказочный уголок. Так же, как в прошлые годы посреди бассейна сидел на камне Балда и мутил верёвкой воду. Из воды высунулся взволнованный чёрт и спрашивал его зачем он это делает. Было видно, что поведение Балды для него неприемлемо.
— Ой! — вспомнил Ветлугин, — нам уже пора в грязелечебницу.
— Да, да! И нам с Алюшей.
— Витя! Я же просила не называть меня так!
— Ну прости, прости, Аля! Больше не буду. Не сердись!
И они поспешили на остановку автобуса у Детской курортной поликлиники, чтобы ехать в Мойнаки.
Солнце, море и кино
После грязелечебницы отец повёз Сашку на массаж. Массаж делали на открытом воздухе на пляже под тентом, на застеленных простынями топчанах.
— Папка! — закричал Сашка, когда отец вёз его вдоль ряда топчанов в поисках свободного места. — Это же моя массажистка Мария Прокофьевна! Мария Прокофьевна, здравствуйте!
Женщина с красивым гладким лицом, тонким носом и пышными волосами, едва прикрытыми на макушке белой панамой, подняла голову на его крики. Перед ней на топчане лицом вниз лежал мальчик с голой попошкой.
 
Массажистка Мария Прокофьевна .
— Саша? — удивилась она. — Ты опять в Евпатории?
— Да, мы позавчера приехали. А вы теперь не в «Родине» работаете?
— Сейчас в санатории идёт заезд, я там пока не нужна.
— Мария Прокофьевна, можно мне у вас массаж делать?
— Можно! Всё ж ты мой старый знакомый. Сейчас закончу этому мальчику и тебя приму. А ты сказал отцу, что я тебе в прошлом году говорила?
Сашка замялся.
— Вижу, что не сказал.
— А что он должен был сказать?
— Я делала вашему сыну массаж в санатории «Родина». У него вывих тазобедренного сустава. Я ему сказала: «Передай отцу, что тебе надо сделать операцию и вправить сустав. Чем быстрей, тем лучше.
— Ах ты, трусишка, ничего не сказал!
— Имейте в виду. Если не сделать сейчас, он не сможет ни сидеть, ни стоять прямо!
— Пап! Мария Прокофьевна мне фрукты приносила: персик и грушу. Помнишь, я тебе говорил? Персик был большой-большой, жёлто-оранжевый и весь светился как солнце. Сочный-сочный! Мы его в палате поделили на пять частей и съели. Ужасно вкусный! Нас правда было шестеро, но Витька Пшеничный из Донецка сказал, что ему не надо персика и попросил только косточку пососать. Чудак-человек. Мы звали его Мямлей.
— Спасибо, Мария Прокофьевна! — сказал Ветлугин.
— Не стоит об этом даже говорить! Он вам зубы заговаривает, чтобы отвлечь от разговора об операции.
— Я конечно буду иметь в виду.
— Мария Прокофьевна, а можно я трусы не буду снимать?
— А можно ты мне не будешь ставить условия?
— Можно, — приуныл Сашка.
После массажа еле успели на обед. Женщины в инвалидном кресле и её мужа ещё не было, или уже не было. Зато пришла вчерашняя загорелая женщина с бледным сыном. Её волосы уже не падали на спину, а все были собраны и уложены, копной на голове.
Она расцвела, увидев их. Ветлугин обрадовался не меньше.
— Я уж забеспокоилась, что вас не было на завтраке, — сказала она.
— А мы с Сашкой, что вас.
— Выходит мы были, но разминулись. Не пора ли нам познакомиться?
— Конечно пора!
— Меня зовут Алла — Алла Константиновна.
— Какое замечательное имя — Алла. Никогда не думал, что оно такое красивое, яркое! А меня зовут Александр. Это мой сын Сашка.
— А это мой — Костя. Вы откуда приехали?
— Из Сибири, из Новосибирской области.
— А мы из Ногинска. Это под Москвой.
— Я знаю.
— Что там у нас в меню? Борщ украинский, фаршированный перец с тефтелей, компот из сухофруктов.
— У нас тоже борщ, но на второе жареный судак.
После обеда Алла спросила:
— Какие у вас планы на сегодняшний день?
— Третий день у моря и ни разу не купались.
— А мы уже и купались, и загорали.
— Давайте вместе искупаемся.
— С удовольствием.
— Ничего что полдень? Солнце злое.
— Вздор! Мы ведь знаем, как себя вести на солнце. А мне никакое солнце не страшно. Солнце меня любит. Посмотрите, как я загорела. Я дочь солнца.
И они отправились на море. Народу там было по-прежнему много, ну разве чуть-чуть меньше, чем утром.
Они спустились с бульвара на пляж. Отец повёз Сашку к воде, стараясь ни на кого не наехать колёсами коляски. Море тоже было полно людей. Одни плавали далеко от берега, другие с визгом плескались на мелководье, третьи лежали на надувных матрацах, четвёртые крутили педали водных велосипедов. 
— Граждане! — время от времени раздавался над морем железный голос из рупора. — Напоминаем, что заплывать за буи запрещено! Это опасно для вашей жизни!
Алла достала из своей сумки махровое полотенце и расстелила на песке, потом сняла платье и осталась в бикини цветов гжели. Всё её тело было покрыто замечательно ровным светло-коричневым загаром. Она старалась спрятать свои волосы под купальной шапочкой.
— Раздевайся, Сашка, — сказал отец, сам уже раздетый до трусов.
Сашка разделся и бухнулся с сидения в песок. Отец подхватил его и потащил в голубую смеющуюся воду. Сначала Сашке показалось, что вода холодная, но уже через несколько минут его обнимала приятная ласковая прохлада. И синей вода казалась только издали, а на самом деле она была изумительно прозрачной, и каждый камешек под ней был виден, как на ладони.
Отец взял сына за руку и повёл вокруг себя, как в танце. Сашка радостно завизжал.
— Отпускаю! — предупредил отец и разжал руку. Сашка забарахтался, изо всех сил колотя по воде.
— Держись, держись! — кричал отец.
Но без участия ног держаться было трудно. Море стало затягивать его в себя, и Сашка устал бить его. 
— Папка! — закричал он, задыхаясь.
Но не папка, а тётя Алла схватила его под мышки и подняла над водой. Близко-близко он увидел её тонкие чёрные брови и смеющиеся глаза.
Она опустила его в воду, держа за руку, отец схватил его за другую руку, и они поплыли туда, где камни на дне были едва видны.
Наконец отец вынес Сашку на берег и положил в горячий песок.
— Поиграй, а я ещё поплаваю.
Он побежал к воде и прыгнул в неё перед Аллой. А потом они поплыли, едва не касаясь плечами прочь от берега, гоня перед собой упругие волны.
К Сашке подошёл мокрый Костя, отжимая чёрные трусы.
— Саша, — сказал он после довольно долгого молчания, — ты чем занимаешься в свободное время?
— Когда как. Чаще всего читаю. А ты?
— И я чаще всего читаю. Ты какую книгу прочитал в последний раз?
— Когда мы сюда ехали отец купил в поезде книгу Валентины Терешковой «Вселенная открытый океан».
— Интересная?
— Конечно. Первая женщина-космонавт ведь написала.
— А первую книгу, что ты прочитал, помнишь?
— Помню. Ещё до школы я прочитал «Родную речь». Я умел читать уже в шесть лет, а в первом классе прочитал «Человек из песни».
— Это про кого?
— Про Анатолия Григорьевича Железнякова. Слышал песню:
В степи под Херсоном высокие травы,
В степи под Херсоном курган.
Лежит под курганом, заросшим бурьяном,
Матрос Железняк партизан?
— Слышал, конечно. Хорошая песня.
— В книге было много фотографий. И Железняков был очень красивый. Особенно в матросской форме. А погиб совсем молодым — в двадцать четыре года. Он командовал бронепоездом. В командирскую рубку влетел осколок и прямо в сердце.
— Саша, я запомнил, что ты сейчас сказал. А я люблю приключения: Майн Рида, Вальтера Скотта. Недавно прочитал «Всадник без головы», а перед этим «Айвенго».
— Я во втором классе прочитал толстую-толстую книгу: «Фонтаны на горизонте». Про первых наших китобоев. Ужасно интересная!
— Аа! Это Анатолий Вахов написал. Я тоже читал. А ты читал «Всадник без головы»?
— Нет, пока не читал.
— Захватывающая! Я за три дня прочитал.
— Я перед тем как уехать, прочитал «Пятнадцатилетнего капитана».
Они еще некоторое время говорили о прочитанных книгах, а потом Сашка всполошился:
— Что-то твоей мамы с моим папой долго нету.
— Пойду посмотрю, — сказал Костя, встал и пошёл к морю.
Из рупора опять раздался железный голос. Вернулся Костя:
— Не видно их нигде.
— Не им ли кричали?
— Не бойся, ничего с ними не случится! Моя мама хорошо плавает.
— Мой папа тоже, но… Всякое ведь бывает.
Прошло ещё некоторое время. Сашку охватило беспокойство:
— Костя, посмотри ещё!
Костя пошёл, постоял перед накатывающимися волнами и побежал назад, плюхнулся животом на полотенце и спокойно сказал:
— Возвращаются.
Через несколько минут усталые родители Кости и Сашки подошли к ним и сели на песок.
— Где вы так хорошо научились плавать? — спросил Ветлугин.
— Не помню, кажется, я всегда умела. А вы… А ты? — ответила она, отпустив на волю из-под шапочки волосы.
— Я тоже всегда умел. Однажды я переплыл Волгу, мы жили перед войной в Саратове. Правда я чуть не утонул. Она там полтора километра шириной.
— Пойдём, спрячемся в тень под тентом, а то дети обгорят.
Они спрятались под тент, а потом опять купались, уплывали и возвращались. У Аллы на шоколадном теле блестели капельки воды, она вытиралась полотенцем, с плеча при этом сползала бретелька и обнажала белую полоску на загорелом плече.
— У вас восхитительные волосы, — сказал Ветлугин.
— А у тебя, Саша, замечательная улыбка. Тебе сколько лет?
— Сорок три.
— Нет, правда? Ты выглядишь намного моложе.
 
У тебя, Саша, замечательная улыбка

— Она такая, когда я смотрю на вас, то есть на тебя.
— А давайте пойдём в кино! — сказала она после третьего или четвёртого заплыва.
— А какое кино?
— В «Ракете» идут «Хоккеисты» .
— Пойдёмте!
После их деревенского деревянного клуба, в котором Сашка был всего раза два за свою жизнь, где зрители сидели на стульях, а детвора перед экраном прямо на полу, кинотеатр «Ракета» показался ему роскошным дворцом: мягкие сидения, уходившие от входа вниз к сцене с огромным экраном, яркие краски, — всё казалось ему сказочным. А какая чудесная песня звучала: «Вьётся над нами / Ветер, как флаг, ветер, как флаг / Мы пишем коньками / Песню атак». Он наслаждался. Несколько раз, когда он отводил взгляд от экрана, где Дуганов с товарищами по тройке совершал чудо, отыгрывая три шайбы, он видел блестевшие в бликах глаза тёти Аллы, смотревших на отца. Отец поворачивал к ней лицо, она улыбалась ему неописуемо прекрасной улыбкой, и отец улыбался ей такой же.
Они вышли из кинотеатра. Перед ними на площади стоял памятник, на котором, на высоком круглом постаменте, похожем на шахматную ладью, стоял военный в шинели и сапогах с непокрытой головой.
 
На высоком круглом постаменте, похожем на шахматную ладью, стоял военный в шинели и сапогах с непокрытой головой .
— Знаешь кому этот памятник? — спросил Костя, который шёл впереди, толкая перед собой коляску с Сашкой.
— Знаю. Генералу Токареву. Он был лётчиком.
— А знаешь, что он погиб здесь, в Евпатории?
— Нет, не знаю.
— Послушай, я тебе сейчас расскажу. Токарев командовал авиационной дивизией, в которую входили бомбардировщики и торпедоносцы. Вдруг разведка доложила, что на подходе к Евпатории четыре большие десантные баржи. Немцы везли на них из Румынии подкрепления в Крым. А наши как раз готовили крымскую наступательную операцию. Представляешь, если бы немцы получили несколько тысяч свежих солдат?! Сколько бы наших погибло! Токарев послал на перехват полк бомбардировщиков. Но наши отбомбились неудачно, и баржи уцелели. Бомбардировщики вернулись. А времени на новый налёт уже не было: пока заправятся, пока бомбы подвесят! А немцы вот-вот дойдут и укроются в порту. Осталось два торпедоносца — Токарева и его ведомого. И они полетели вдвоём. По пути самолёт ведомого вышел из строя, и он вернулся на базу. Токарев полетел один. Представляешь?! Командир дивизии один летит бомбить конвой врага! Там ведь не только десантные баржи были, но и корабли прикрытия с зенитками. Токарев догнал баржи на входе в порт и пустил в них торпеды. Но по нему уже плотно били зенитки. И попали. Самолёт загорелся. Но он сумел посадить его на берегу Мойнакского озера. Токарев приказал экипажу покинуть самолёт, а сам остался, чтобы не попасть в плен, и сгорел.
— Я в первом классе был в санатории «Родина» зимой. Из окна нашей палаты было видно Мойнакское озеро. Оно зимой такое страшное — серо-зелёное, и снег белыми пятнами, а за ним шоссе, по которому ползут малюсенькие машины. Холодно, сыро, неуютно, тоскливо.  Если бы я в то время глядел из этого окна, то видел бы, как сел горящий самолёт Токарева.
— И как бежали к нему фрицы, — добавил Костя. — Но в то время наших детей не могло быть в санатории «Родина». Вот так вот…
— Как много ты, Костя, знаешь!
— Это не трудно. Когда интересно, то ничего не трудно. Я как увижу памятник, мне хочется узнать кому он, что сделал человек, который, каменный, стоит теперь на постаменте. Я ищу и узнаю. Оказывается, есть люди, которые после смерти превращаются во что-то другое: например, в бронепоезд, или в пароход, в улицы, горные вершины и даже в города. Ну и, конечно, в памятники.
А отец с Костиной мамой шли за ними, говорили о чём-то своём, и Костина мама радостно смеялась.
Рассказ Плотникова
После ужина они гуляли до самого вечера. Из парка имени Фрунзе вышли за город. У мостков причала стояли судёнышки с пятнами ржавчины на бортах. Казалось, они думали свою невесёлую думу.  А за ними далеко-далеко тянулся пустынный пляж с чистым песком. Вдали были видны какие-то развалины. Садилось солнце. На море от самого заката, колыхаясь и дробясь на волнах, протянулась к берегу красная дорожка.
— Пойдёмте поплаваем, — предложил Ветлугин.
— Пойдём! — согласилась Алла.
Они разделись и вошли в воду.
— Мне нравится, как твоя мама плавает, — сказал Сашка.
— И мне как твой папа.
— Я боюсь, когда он заплывает слишком далеко. Я вообще боюсь, когда его долго нет.
— Ты боишься, что он тебя бросит?
— Нет, но всё равно страшно, что он когда-нибудь уйдёт и не вернётся. Он однажды вышел на станции Лиски купить пива. Ему пива захотелось. Я остался сидеть в купе, сначала ничего, не волновался. Двадцать минут прошло, и поезд тронулся. А папки нет! Я заорал, как сумасшедший. Весь вагон сбежался. Я ору: «Мой папа отстал от поезда!» Никто не знал, что со мной делать. И вдруг… И вдруг он пришёл. Я чуть не лопнул от радости. А папка сказал: "Никогда больше не буду отходить от поезда!»
— А пива-то купил?
— Не помню, кажется, купил.
Солнце село и быстро наступила темнота. Моря уже не было видно. Только слышен был шум набегавших на берег волн.
— Костя! Как ты думаешь, почему они не возвращаются?
— Не бойся, Саша, они вернутся. Вечером вода особенно тёплая. Пусть наслаждаются.
— Костя! — сказал Сашка через полчаса. — Давай покричим.
— Не надо, Саша! Что это мы будем кричать как сумасшедшие.
— Костя, — сказал Сашка через десять минут, — я всё же покричу.
— Ну покричи, если тебе станет легче.
И Сашка заорал:
— Папка! Папкаа!
Никто не отозвался, и Сашка заплакал.
— Мамаа! — завопил Костя.
Через несколько минут Сашке показалось, что он слышит голоса.
— Костя! Слышишь?
— Нет. Тебе показалось. А вообще… Идут, идут! Видишь вон оттуда идут.
— Ну что вы кричите?! — сказала Алла.
— Саша испугался, что вы утонули.
— Ну как мы могли утонуть?! Мы прекрасно плаваем!
В город они пришли, когда на набережной горели фонари. Уютно и успокаивающе прогудел по улице трамвай. На бульваре стоял сладкий запах роз.
— Жалко расставаться, — сказал Ветлугин. — Но хозяйка поставила условие: в десять часов быть дома. А сейчас одиннадцатый.
— До завтра, Саша, — сказала Алла.
— До завтра, Алла! Алла! Какое всё же у тебя красивое имя!
Тётя Катя уже лежала на своей тахте на веранде, но не спала.
— Я же просила вас быть в десять часов дома! — недовольно сказала она, подняв голову от подушки.
— Простите, — сказал Ветлугин. — Впредь постараемся приходить вовремя.
— И Славки нет. Ни стыда, ни совести! Придёт в полночь, станет стучать, разбудит. А я потом до утра не засну!
На веранду, стараясь ни стукнуть, ни топнуть, вышел Плотников.
— Что? — спросила тётя Катя.
— Заснула.
— Бедный человек! Что она так плакала?
Плотников не ответил.
— Тоска?
Плотников кивнул.
— Бедная женщина! Господи, помоги! — сказала старушка.
— А Слава не сказал, когда придёт? — спросил Ветлугин.
— Да нет же, не сказал! Кто знает, где его черти носят, Славку этого!! Лежи теперь, не спи из-за вас!
— Екатерина Даниловна, а вы не запирайте дверь и спите спокойно. Он потихоньку войдёт и не потревожит вас.
— Ну конечно! Спать с открытой дверью! Я однажды не закрылась. Проснулась, а рядом чужой человек шарашится. Чуть не умерла со страха.
— А что он хотел? Ограбить?
— Да нет, соседский гость вина перепробовал и заблудился, ко мне залез вместо соседей. А всё равно. Я-то не знала. Думала, сейчас душить начнёт. Так заорала, что весь дом всполошила. Он потом долго извинялся, а мне-то… Нервные клетки не восстанавливаются!
— Я сейчас Сашку уложу, и посижу перед домом. Славка придёт, мы войдём тихонько и запрём за собой дверь, а вы спите спокойно. Завтра с ним разберётесь! 
— Я с тобой, — сказал Плотников.
Ветлугин уложил сына и, сказав ему: «Спи, я буду рядом», вышел с Плотниковым во двор, выключив на веранде свет.
Было свежо, пахло розами и морем. Они сели за стол.
— Послушай, Виктор, извини, конечно, за любопытство…
— Хочешь спросить, что случилось с моей женой? А случилось то, что я её люблю почти двенадцать лет.
— Ты полюбил её уже…
— Нет. Инвалидом она стала около двух лет назад. Она пришла к нам на завод после института. Я увидел её и всё… С первого взгляда. Как у Гоголя: «И погиб козак!» Стоит перед глазами, и всё тут! И решился я на такую глупость: сказать ей. Долго не решался, но однажды. Выпил перед этим, не для храбрости, а по другому случаю — у коллеги был день рождения. Чёрт его знает, из-за рюмки коньяка или чего другого, осмелел я и зашёл в кабинет, где она работала: «Так и так, Алечка, я тебя люблю, не могу без тебя жить!»
— А она?
— «Какой ты смешной, Витя! Я и не думаю замуж выходить. Тем более за человека, который делает мне предложение с пьяных глаз!» Посмеялась она надо мной. Другой бы обиделся, возненавидел, а у меня самолюбие — хлоп! и упало ниже уровня моря. Просто с ума схожу. Не увидел, как она на работу пришла — я в панику. Зайду в ОТК и спрашиваю: «А где Алевтина Сергеевна?». Понимаю, что некрасиво, что её коллеги смеются надо мной, а ничего не могу с собой поделать. А потом пришёл к нам на завод хлыщ: высокий, кучерявый, черноволосый, черноусый, черноглазый: — одним словом жгучий брюнет. Острослов — что ни скажет, народ вокруг со смеху падает. Все наши незамужние девчата с ума от него сходили. И вдобавок сущая мелочь — я безлошадный, а у него «Волга». И пленил он мою Алю. Вот мне горе-то настало! Уже мечтал покончить со своими мучениями добровольно. Никаких надежд у меня не стало: куда мне — лысому, нескладному, косноязычному — до него! И вышла она за этого хлыща замуж. Ну всё, думаю, конец! Не буду им мешать, да себя мучить! И уехал подальше — аж в Красноярск. Оказалось, что для любви расстояние не преграда. Как в песне поётся: «куда ни поеду, куда ни пойду» а всё её вижу. И промаялся я так лет семь или восемь. Вдруг получаю от матери письмо. Сообщает она, что Аля в браке несчастна. Оказалось, что кучерявый любит выпить и таскается от неё по непотребным женщинам. Как я обрадовался чужому несчастью! Проснулась во мне надежда. И предлог вернуться уважительный: мать в конце письма сделала приписку: «Виктор, стала я старой. Мучит меня аритмия. Иногда так сердце заходится, что боюсь умереть. Умру, никто и не узнает. Вернулся бы ты домой». И я вернулся. Увидел Алю и такое счастье почувствовал! Она нисколько не изменилась, только немного осунулась, но ещё красивей от этого стала. Встретились, и она спросила: «Вернулся?» — «Вернулся». — «Ради меня?» — «Ради мамы… Ради тебя тоже». — «А зря! Ничего тебе не светит». — «А мне и не надо. Буду тебя видеть — с меня и довольно!» — «Надо же! Ну смотри, смотри, мне не жалко!» А муж её оказался совершенной свиньёй. При такой-то красавице жене и таскаться по бабам! Не пойму я этого. Она, наверно, тоже не понимала. Однажды она пришла ко мне в мою каптёрку — я не мог поверить — впервые за десять лет — и спросила: Виктор, а за что ты меня так любишь? Я растерялся, речи лишился и сказал: «За всё!» — «Я правда такая красивая?» — «Красивее тебя нет никого на свете!» — «Почему же он меня не любит? Витя, хочешь я разведусь с ним?» — «Очень хочу!» — «А вот не разведусь назло тебе!» Засмеялась и ушла. Надежда мигом сменилась у меня отчаянием, и подумалось мне: «Да неужели я не смогу вырвать её из…» Не знаю из чего вырывают любовь… Наутро пришёл на работу и убеждаю себя, что плевать мне, пришла она или не пришла. И вдруг прибегает мой товарищ и говорит: «А ты знаешь, что Алевтина твоя в больнице в тяжёлом состоянии?» Я так и сел: «Что с ней?!» — «Позвоночник сломала. Автокатастрофа». Понимаешь ли, Александр, один раз, один день, одно утро за десять лет не боялся я за неё! И вот такое случилось! Будто мой страх охранял её! Он исчез, и осталась она беззащитной! Я всё бросил и помчался в больницу. Меня не пустили. Я только узнал, что она ехала с мужем, что был гололёд, он не справился с управлением, автомобиль сорвался с насыпи, несколько раз перевернулся, и что он погиб. Я тогда решил: что бы ни было, не брошу её. Восемь месяцев она лежала в гипсе. Потом её стали потихоньку поднимать, учить сидеть. Перед новым годом её выписали, и я увёз её к себе домой, к своей маме. Но она мне сразу сказала: «Витя, ты несомненно очень хороший человек, но я тебя не люблю, и вряд ли когда полюблю. Сдай меня лучше в дом инвалидов». Но я ей ответил: «Зато я тебя люблю, и никогда, никуда не сдам». — «Ну смотри, как бы тебе не раскаяться!» Как только её выписали, я с ней расписался. Уговорил заведующую ЗАГСом, привёз её к себе домой, она нас там и расписала.  Перед выпиской врачи мне сказали, что прогнозы плохие, у неё необратимо повреждён спинной мозг, иннервации ног нет, и ей уготовано до конца жизни сидеть в инвалидном кресле. Ещё одна беда, что отсутствие иннервации приведёт к атрофии мышц. Ноги высохнут. В какой-то мере этот процесс можно затормозить лечением на курортах Крыма или черноморского побережья Кавказа: грязелечение, физиотерапия, массаж. «Не отчаивайтесь, наука не стоит на месте», — вот и всё, чем они могли меня утешить. Я ей, конечно, ничего не сказал. Наоборот, сказал, что терапия и усиленные упражнения приведут к улучшению. Ты, Александр, тоже не говори ей правды.
— Ну что ты, Виктор! Будь уверен — ничего не скажу. У моего Сашки ведь то же самое. Только спиной мозг у него пострадал не от травмы, а от полиомиелита. И прогноз у него такой же, как у твоей Али.
— А вообще, Александр… Думаю, она давно всё знает и понимает
— Сколько там времени? — спросил Ветлугин.
— Двенадцать.
— Когда он придёт, этот Слава?!
— Чёрт его знает! Может совсем не придёт.
— Слушай, Виктор! Может вам надо побольше гулять? Ты её хоть раз купал в море?
— Ты что, Александр?! Она слышать не хочет, говорит: «Раздеться?! Чтобы люди видели мои мощи?! Ни за что!»
— Слушай, Виктор! А что, если мы прокатимся вместе на катере? Я с Сашкой, ты с Алевтиной Сергеевной, моя знакомая с сыном.
— Так у тебя уже знакомая есть?
— Ну есть. Очень хорошая женщина, и очень красивая.
— Слышишь?! Кажется, идёт! Слава, это ты?
— Я! Вам-то чего не спиться?
— Тебя ждём.
— Зачем меня ждать?
— Чтоб тебе не стучать, а тихонько зайти и не разбудить тётю Катю.
И они вошли в дом, не разбудив старушки.

Вечернее купание
На следующий день Ветлугин рассказал Алле Константиновне о Плотниковых.
— Печально, — сказала она. — Целый месяц жить в Евпатории, ни разу не искупавшись в море — это преступление против самой себя!
— Она стесняется своих высохших ног.
— Я вот подумала: надо её как-нибудь вытащить на пляж, где её никто не увидит.
— Точно! На тот, на котором мы были вчера?! — догадался Ветлугин.
— Вы её с Плотниковым подкатите к воде и куда-нибудь отойдёте, а я предложу ей искупаться, раздену её и поплаваю вместе с ней недалеко от берега, где не утонешь, даже если захочешь.
— А я скажу Виктору, чтобы купальник с собой прихватил.
— Я, на всякий случай, свой захвачу. У меня их два.
— Она может не взять, потому что гордая.
— У меня возьмёт! — уверила его Алла.
Вечером Ветлугин постучался к соседям:
— Вы пойдёте на ужин?
— А как же! — сказал Плотников.
— Пойдёмте вместе.
— Пойдёмте.
Они сели за один стол и поужинали.
— Аля! Ты опять плохо покушала.
— Да не хочу я есть!
— Куда теперь?
— Домой, конечно, куда ж ещё!
Ветлугин вынес Сашку, потом вместе с Виктором спустил со ступенек коляску с Алевтиной Сергеевной. Вдруг подошли Алла с Костей.
— Алла Константиновна! — обрадовался Ветлугин, будто давно не виделись. — Вы как здесь? Познакомьтесь: это мои соседи по квартире: Алевтина Сергеевна и Виктор Александрович Плотниковы.
— Очень приятно, — сказала Алла.
— А это мои знакомые: Алла Константиновна и её сын Костя.
Плотниковы тоже сказали, что им очень приятно.
— Не погулять ли нам перед сном? — предложила Алла. — Сегодня воздух особенно свеж и ароматен. Я знаю чудесное место за городом: море, песок, вдали старинные развалины.
— Как ты думаешь, Аля?
— Ну пойдём, а то ты со мной совсем закис.
И они пошли. Через полчаса они были за городом на диком пляже, на котором почему-то вовсе не было людей.
— Алевтина, не хотите искупаться? — спросила Алла.
— Искупаться? Нет, конечно. Я не ожидала. Да у меня и купальника нет.
— У меня есть. Я дам вам свой, а сама уж в бюстгальтере и плавках.
— Ну вот ещё! Стану я чужое надевать!  Если уж на то пошло, то я в бюстгальтере и плавках.
— Вот и прекрасно. Давайте для начала снимем туфельки, нечего им мокнуть в морской воде. Вы приподнимитесь на руках, я с вас сниму брюки. Мужики! Втащите коляску в воду, только чтобы сидение волной не намочило. А теперь брысь отсюда, мы будем дальше раздеваться. 
Ветлугин и Плотников с мальчишками пошли прочь от моря к громоздившимся в полукилометре развалинам.
— Это какие развалины? — спросил Сашка.
— Какие, какие! Каменные! — сказала Плотников.
— Костя, они не знают! Скажи им, какие развалины, какого века?
— И я не знаю. Может греческие, а может времён турецкого владычества. Знаешь, что было на месте Евпатории? Гезлёв — так называлась турецкая крепость. Но эти развалины вряд ли были крепостью — слишком малы. Наверно всё же античные.
Прошло полчаса. Плотников залез на остаток стены.
— Плавают? — спросил Ветлугин.
— Плавают. Волшебница твоя мамка, Костя. Я неделю не мог уговорить Алевтину Сергеевну искупаться, а она за пять минут.
— Моя мама работает врачом, она умеет уговаривать.
— Выходят! — сообщил наконец Виктор. — Пойдём к ним.
Коляска была уже на берегу, Алевтина сидела в брюках, и майке. Волосы её были распущены и спрятаны под намотанным на голову полотенцем. Алла надевала ей на ступни туфельки.
— Если бы ты видела, Алла, мои ноги! Какие красивые у меня были ножки! — говорила ей Плотникова, как близкой знакомой.
— Я представляю, милая Алечка! Но надо жить! У тебя замечательный муж. Он тебя любит. Живи ему на радость, ты можешь подарить ему счастье. Разве этого мало?!
— Ты думаешь?
— Конечно! Ты замечательно красивая женщина. Люди радуются, глядя на тебя.
Алевтина заплакала.
— Не плачь, Алечка! Ты будешь счастлива! Вот увидишь, — сказала Алла и обняла её.
— Спасибо, Алла! — у меня такое чувство, будто я обрела сестру.
Алла с Костей проводили их до дома. Было уже темно, лишь вдали над набережной висело электрическое зарево.
— Сашка, — сказал Ветлугин, — ты спи, я провожу тётю Аллу и вернусь. Я недолго.
Морская прогулка
 Кататься на катере они отправились в воскресенье. С ними увязался двенадцатилетний Толька, гостивший с родителями у соседей Екатерины Даниловны. Мальчишка был рыжий и не в меру проворный. Он то забегал вперёд, то отставал, так что приходилось останавливаться и ждать его.
Был жаркий день. Солнце светило особенно ярко, и ослепительно блестело море. Белый катер чуть заметно покачивался у причала на низких волнах.
«Товарищи! Желающих совершить морскую прогулку просим подняться на катер и занять свои места!» — сказал металлическим голосом репродуктор над белым зданием у причала.
— С коляской вы не поднимитесь, — сказал Плотникову человек в матросской форме. — Мы поможем поднять вашу жену, а коляску оставьте здесь, она никуда не денется.
— Свою жену я отнесу сам, — сказал Виктор и взял Алевтину Сергеевну на руки.
Она, как всегда, была в кремовом брючном костюме и майке. Безжизненные ноги раскачивались в такт шагам. Вдруг одна туфелька соскочила с ноги и улетела под перилами в море. И все, кто это видел, зачарованно смотрели, как она погружается в воду и медленно-медленно исчезает в зеленоватой глубине.
Вслед за ними взошёл Ветлугин с Сашкой на руках. Они сели по левому борту: на первой скамейке Сашка и Костя, на второй Плотниковы, за ними Сашкин отец и мать Кости.
— Прости, Аля, — виновато начал Плотников, — это…
— Ты о туфельке? Бог с ней! Люди деньги бросают, я туфельку. Это залог того, что мы с тобой ещё вернёмся в Евпаторию.
— Да, мы с тобой обязательно сюда вернёмся!
Соседский Толька сидел от Сашки с Костей через проход по правому борту и напевал на разные мелодии бессмысленные слова: «Буль-буль тони! С этим делом не тяни!»
Он замолчал только тогда, когда проходивший мимо матрос пообещал надрать ему уши
Вдруг внутри катера что-то ожило, очень сильно затряслось, загремело; катер отошёл от причала и помчался в открытое море.
  — Саша, хочешь печенье, — спросил Костя, достав из перекинутой через плечо сумки кулёк.
— Нет, не хочу.
— И я не хочу. Знаешь, зачем мы его купили? Для чаек.
И действительно, вскоре за катером увязалась целая стая чаек. Они летели рядом, пролетали над катером, садились на кромку бортов. Костя достал два печенья и протянул Сашке:
— На, покорми их.
Сашка испугался наглой чайки, попытавшейся вырвать у него печенье из рук и кинул полпеченюшки за борт. Тут же спикировала другая чайка и выхватила её из воды. А наглую чайку угостил хладнокровный Костя.
— Тётя Аля, — сказал Сашка, — хотите покормить чаек? — И он протянул Плотниковой оставшуюся печенюшку.
И долго ещё слышался восторженный визг детворы и восклицания взрослых, пока, наконец, всё угощение для чаек закончилось, чайки это поняли и отстали.
Костя оглянулся. Сашка тоже оглянулся и увидел, что Алевтина Сергеевна сидела с закрытыми глазами, подставив лицо ветру, и улыбалась, а по ветру развевались её светлые волосы. Дядя Витя смотрел на неё и тоже улыбался. Она открыла глаза, и Сашка улыбнулся ей.
— Какой ты милый, Сашенька, — сказала Алевтина Сергеевна и снова закрыла глаза.
— Саша, — сказал Костя, — как ты думаешь, почему твой папа и моя мама сели на третью скамейку?
— Не знаю. А почему?
— И я не знаю.
— А почему спрашиваешь?
— Так просто.
Тогда Сашка ещё раз повернулся и посмотрел уже не на Плотниковых, а на отца и тётю Аллу. Отец положил руку на спинку скамьи за её спиной и улыбался, глядя ей в глаза, и она смотрела ему прямо в глаза и тоже улыбалась. И Сашка подумал, что всем хорошо, поэтому все и улыбаются.
— Дельфины! Дельфины! — раздался восторженный крик.
Сашка, не веря своему счастью увидеть настоящих дельфинов, распахнул глаза и уставился на море. Сначала оно ослепило его. А потом он увидел их! Они неслись по левому борту быстрее катера, выпрыгивали из воды, летели по воздуху, падали в воду, уходили в глубину и снова выпрыгивали под яркое солнце.
— Где, где дельфины?! — бешено заорал подбежавший к их борту Толька. — Где?! Я не вижу! — завопил он в отчаянии.
— Да вон же! Вон один только что выпрыгнул. Видишь? — кричал ему Костя.
— Аа! Теперь вижу, — сказал Толька и счастливо засмеялся.
Потом катер повернул к берегу, засыпанному гладкой галькой. Над берегом на высоком постаменте стоял матрос в бескозырке и с автоматом в руке. Катер дал длинный гудок.
— Костя, ты знаешь, кому этот памятник, — спросил Сашка.
— Это памятник морякам евпаторийского десанта, — сказал остановившийся рядом с ними матрос, обещавший надрать Тольке уши. — В январе сорок второго года десантники чуть не отбили у немцев Евпаторию. Бои шли в самом городе, на набережной, на улице Ленина, но силы были слишком не равными, и моряки почти все погибли, Но они отвлекли немцев от Севастополя. Так что не зря ребята отдали свои жизни.
Вскоре катер вернулся к причалу в Евпатории. Рыжий Толька, не дожидаясь, когда катер пристанет к причалу, сиганул через борт, не допрыгнул и бултыхнулся в воду. Пассажиры бросились к правому борту, и катер накренился так, что борт оказался на одном уровне с причалом.
— Отойти от правого борта! Отойти от правого борта! — испуганно заорали в репродуктор.
Толпа отхлынула. Сашкин отец держал за шкирку рыжего Тольку, которого он успел выхватить из воды.
— Ну теперь я не удержусь, — сказал матрос и дал рыжей голове подзатыльника. Но потрясённый Толька вряд ли его заметил.
— Какой-ты молодец, Саша! — сказала Алла, но так тихо, что не услышали ни Сашка, ни Костя, а один лишь Ветлугин.
Утренний пожар и поздний сеанс
На десятый день пребывания Ветлугиных в Евпатории их сосед из кладовки Слава опять собрался в поход за крабами.
Он, как в прошлый раз, ушёл на рассвете и, когда Ветлугин с Сашкой вышли во двор, примус гудел, и большая кастрюля уже стояла на нём. Слава стоял рядом, готовый загрузить живых крабов в кипяток.
Вдруг что-то произошло. Примус, как вулкан, выбросил высоко вверх столб пламени и сбросил с себя кастрюлю с закипевшей водой. Загорелся стол и ветки дерева, под которым он стоял. Слава, не пострадавший при извержении керосинки, выбросил из ведра крабов, плеснул воду на огонь и бросился в глубь двора к бочке с водой. Ветлугин сдёрнул с ограды какую-то дерюжку и принялся сбивать пламя. Прибежал Слава с ведром воды и обрушил её на горящий стол.
— Горим, горим! — визжала тётя Катя.
Через ограду перепрыгнули сосед и брат соседки с полными вёдрами воды, выбежал из дома и Плотников.
Пламя, наконец, погасили. Екатерина Даниловна всплёскивала руками:
— Ах и ах! Стол-то, стол-то! Никуда теперь негодный! И керосинка пропала!
Ветлугин заматывал носовым платком обожжённую руку.
И только крабы были в выигрыше — варить их теперь было не на чём. Впрочем, их гибель только откладывалась.
 — Пап, у тебя на руке пузыри, — сказал Сашка, когда они с Плотниковыми шли в столовую.
— И правда, Александр, вам над срочно в травмпункт, — взволновалась Алевтина Сергеевна.
— Ничего страшного.
— Нет-нет, с этим шутить нельзя, может начаться заражение.
У входа они встретили Аллу с Костей.
— Алла, скажите ему!
— Что такое? Ах, боже мой! Да где ж ты так, Саша?!
— Соседушка хотел угостить крабами и устроил небольшой пожар.
— Пойдём, немедленно со мной, у меня есть аптечка.
— А как же завтрак?
— Успеем, мы тут с Костей близко живём. Виктор, мальчишки остаются под твою ответственность! Накорми и проследи.
Они поели и вышли на улицу ждать Ветлугина и Аллу.
Сашка подъехал к Алевтине Сергеевне и робко погладил её по руке.
— Тебе жаль меня, Сашенька, — спросила она.
— Да. Я люблю вас, вы очень красивая.
— Хороший ты мой! — сказала она и привлекла к себе его голову. — Я рада, что ты меня любишь. Меня сейчас мало кто любит.
Через полчаса вернулись Алла и Ветлугин с перевязанной рукой. 
Они быстро позавтракали, и все вместе погуляли. Как обычно выпили — мужчины вина, женщины яблочного, мальчишки томатного сока. Ветлугины и Плотниковы съездили в Мойнаки в грязелечебницу, а потом пошли на пляж, где Мария Прокофьевна делала Сашке и Алевтине Сергеевне массаж.   
— Волшебница твоя Алла, — сказал Ветлугину Плотников, в то время, как массажистка массировала его жену.
— Ты о чём?
— Знаешь, что мне Алечка сейчас сказала?
— Ну конечно не знаю.
— Сказала: «Давай, Витя. поплаваем с тобой вместе». Я спросил: «На том пляже?» Она ответила: «Нет, на этом!». Ведь это Алла её убедила перестать стесняться!
— Помочь тебе?
— Нет, я её хоть за три моря унесу, она лёгкая.
— Виктор, почему ты говоришь «твоя Алла».
— Александр, это ведь видно, что вы друг друга…. Ну как это называется...? Мне ли не знать!
— Да. Ты прав. Мне никогда не было так светло жить как сейчас. И что теперь с этим делать? У неё семья, у меня семья, ни я, ни она не можем их бросить. Как бросить Сашку?! Да и жену я люблю. Бросить никак невозможно!
— А я двенадцать лет жил во мраке, в полной безнадёжности, и вот только сейчас забрезжило. Хоть она парализованная, беспомощная, а я её ещё сильней люблю. Не знаю, как объяснить. И моя мать её любит, а ведь знает, как она надо мной, будем прямо говорить, издевалась. «Узнаю, — говорит, — что ты ей бросил, с того света прокляну!» Вот ведь как!
— Виктор! — послышалась из-под тента.
— Зовёт!
— Давай помогу до моря довезти. Песок-то рыхлый, убродный.
— Ну помоги.
Вечером Ветлугин с Сашкой и Алла Константиновна с Костей пошли в летний кинотеатр. Фильм назывался «Седьмое путешествие Синдбада» . Мальчишки сидели в первом ряду, их родители сзади в третьем или четвёртом.
Фильм был яркий, красочный, но Костя постоянно оборачивался. Стал оборачиваться и Сашка.
Вдруг он увидел, что отец обнимает Аллу Константиновну за плечи, а она, обратив к нему счастливое лицо, внезапно подняла голову и поцеловала его в щёку.
Сашка испугался и поспешно отвернулся.
— Саша…, — сказал Костя.
— Что?
— Ты видел?
— Да. А что?
— Так, ничего…
Ветлугины пришли домой в полночь. Екатерина Даниловна спала. Слава ходил перед домом:
— Долг платежом красен, — сказал он.
Старушка к счастью не проснулась.
На следующий день Сашка с Костей лежали на песке пляжа.
— Саша, — сказал вдруг Костя, — как ты думаешь, моя мама красивая?
— Да. У твоей мамы очень красивые волосы и очень красивые глаза, особенно, когда она смотрит на моего папу.
— Саша, сказать тебе одну тайну?
— Какую?
— У моей мамы и твоего папы любовь.
— Это как?
— А вот так! Только ты никому об этом не говори, особенно своей маме.
— Почему?
— Потому что она станет несчастной. И я никому не скажу, особенно моему папе, потому что он тоже станет несчастным.
— А когда мы уедем домой — вы в Ногинск, а мы в К… — мой папа и твоя мама больше никогда не увидятся и тоже будут несчастными.
— Да. С одной стороны, любовь — это очень приятно, а с другой…
Костя задумался.
— Что? — спросил Сашка.
— С другой стороны — это большое несчастье. Послушай, Саша, твоя мама красивая?
— Красивая.
— Хорошая?
— Конечно хорошая.
— Лучше моей?
— Она моя мама. Для меня она лучше всех.
— Значит ты не хочешь, чтобы моя мама жила с вами?
— Нет, не хочу.
— И я не хочу, чтобы она жила с твоим папой.
— И правильно делаешь.
— Саша, ты настоящий друг!
— И ты, Костя, тоже настоящий.
— И что нам делать?
— Наверное ничего. Папа меня не бросит, а значит и мою маму не бросит.
— Хорошо бы! Спасибо тебе. Меня мама зовёт. Пойду я.
Костя ушёл, а Сашка остался лежать на берегу моря в ожидании массажа и ему было больно и обидно, что папа любит не только его маму.
 
Концерт Виктора Кохно
В воскресенье в Евпаторию приехал известный всей стране певец Виктор Кохно. Всюду висели афиши, что он даёт концерт в городском театре. Алла Константиновна несказанно обрадовалась:
— Саша! Представляешь! Виктор Кохно. Он выступал в «Голубом огоньке»! Он пел для самого Гагарина! Может быть мы его никогда больше не увидим. А какие песни он поёт: «Мальчишки, мальчишки», «Красная гвоздика». Пойдём!
— Когда начинается концерт?
— В десять.
— А заканчивается?
— В двенадцать.
— Екатерина Даниловна требует в десять быть дома.
— Ну один-то раз она может сделать исключение.
— Я с ней поговорю. Она только с виду требовательная, а на самом деле довольно уступчивая. Оставлю Сашку, попрошу Виктора присмотреть за ним.
— А ты видел его?
— Кахно? Нет, не видел. Да у меня и телевизора нет, где бы я его видел? А по радио конечно слышал. Раньше чаще. Он, кажется с Кобзоном пел?
— Да, точно. Правда в последнее время он поёт один. А у вас, правда, нет в селе телевизоров?
— Чтобы хорошо показывал, нужна антенна десять метров высотой. У трёх-четырёх человек есть, так к ним на хорошие передачи полный дом соседей набивается. 
Ветлугин поговорил с тётей Катей, и она разрешила ему вернуться после двенадцати, сказав, что это будет последняя уступка ему. Впрочем, она сказала, что о Сашке он может не беспокоиться. Если ему что понадобиться, она сделает.
Ветлугин сообщил это всё Алле и сказал, что зайдёт за ней.
— Зачем? — возразила она. — Встретимся в театре.
— А Костя?
— Костя самостоятельный мальчик. Ему книжку в руки и будет читать.
Около десяти Ветлугин был на Театральной площади и прохаживался перед входом. И вот появилась Алла Константиновна.
— Алла! — только и смог он сказать, увидев её.
— Что? Как я? Хороша?
— Ты божественна. Я не нахожу слов!
Она действительно была прекрасна. На ней было чёрное вечернее платье И причёска была новая. Её антрацитовые волосы были уложены на затылке в огромную корону. 
 

— Я рада, что нравлюсь тебе.
Песни были прекрасные, и певец пел хорошо. Но Ветлугин его не слушал. Рядом с ним сидела женщина необыкновенной красоты, он опьянел от её близости. Она прильнула к нему, и как тогда в летнем кинотеатре положила голову ему на плечо. И он поцеловал корону её волос, потом обнял дорогую ему женщину, и они весь концерт сидели обнявшись, будто им было по двадцать лет, и это была их первая любовь.
— Тебе хорошо? — шёпотом спросил он.
— Я будто в доброй волшебной сказке. Мне никогда не было так радостно.
— Какая ты красивая! Какое счастье, что я тебя встретил!
Когда концерт закончился, Алла сказала:
— Я ожидала большего. Ну что?! Кохно я увидела, как поёт услышала, песни, которые он спел, я знаю наизусть. Ты хочешь спать?
— Нет. Пойдём погуляем. Чуть-чуть! Можем мы себе позволить чуть-чуть погулять?
— Конечно можем. Мы не сделаем ничего дурного, если чуть-чуть погуляем. Ведь через неделю мы расстанемся и никогда больше не увидимся!
Они вышли в ночь. Город затихал, пляжи и парки опустели, и только Театральная площадь была ярко освещена. Прозвенел и прогудел по рельсам трамвай.
— Мне нравится, как звучит евпаторийский трамвай, — сказала Алла. — Есть в его звуке что-то ласковое, доброе, успокаивающее.
— Да. Куда пойдём? Может на пляж? — предложил он.
— Нет, я знаю уголок в парке. Он весь окружён кустами туи. Там есть скамьи, я смогу поцеловать тебя, никого не опасаясь.
Они пришли в парк, в глухой уголок, о котором говорила Алла. Было темно, они видели только тёмные силуэты друг друга.
— Саша… — сказала она.
— Милая Алла, — ответил он, осторожно взял её на руки и поцеловал в пахучие нежные губы.
— Ах! Как хорошо!
Домой Ветлугин вернулся далеко за полночь. Дом ждал его. Входная дверь была открыта.
Ливень
Настала последняя неделя их пребывания в Евпатории.
Началась она с того, что все были раздражены: Екатерина Даниловна на то, что Ветлугин пришёл слишком поздно и разбудил её, Алевтина Сергеевна была настолько раздражена мужем, что отказалась ехать с ним на завтрак. И Сашка тоже был раздражён.
— Папа, — сказал он, когда отец вёз его в столовую, — я видел, как ты целовал тётю Аллу. — Ты её любишь?
— Люблю, — ответил отец.
— А как же мама?
Ветлугин видел, что Сашка дрожит от обиды, страха, напряжения.
— Мама останется нашей мамой.
— Так не бывает, — возразил Сашка, готовый заплакать.
— В жизни, сынок, всё бывает: и хорошее, и плохое.
— Обманывать маму это плохо.
— Как ты думаешь, тётя Алла хороший человек?
— Не знаю. Наверное, хороший.
— Тебе же она нравится?
— Нравится.
— Значит она хорошая. А я хороший человек?
— Конечно, папа! Ты хороший человек.
— Разве плохо, что двум хорошим людям хорошо?
— Не знаю, папа, наверное, это не плохо. Но маме будет плохо, если она узнает. Один умный человек сказал мне, что любовь это, с одной стороны, очень хорошо, а с другой большое несчастье. Вам хорошо, а маме несчастье.
— А давай сделаем так: пусть это будет нашей с тобой тайной, что двум хорошим людям было в Евпатории очень хорошо. Тогда и мама не будет несчастной.
— Хорошо, папа, от меня мама ничего не узнает. Но мне обидно за неё.
После грязелечебницы Ветлугины проходили мимо знакомого киоска. Отец был задумчив и даже забыл выпить стакан крымского портвейна. И Сашка остался без томатного сока для возбуждения аппетита. Рядом с винным стоял книжный киоск, и Ветлугин купил маленькую красивую книжку, на обложке которой было изображено чёрное море и всходящее над ним в оранжевое небо красное солнце. Над морем летела чайка. Книжка называлась «Евпатория — город солнца» . Они пошли на массаж. Впервые за две недели небо над Евпаторией хмурилось.
— Папка! — закричал вдруг Сашка. — Смотри, в книжке наша Мария Прокофьевна. Интересно, она знает, что попала в книгу?
— А ты спроси у неё. Какие проблемы? Мы к ней идём.
Когда они пришли на пляж, и Сашка пересел с тележки на топчан, он сказал Марии Прокофьевне:
— Вы видели книжку «Евпатория — город солнца»?
— Видела. А что? Там моя фотография?
— Да. Вы рады?
— Да чему же радоваться?
— Вас теперь вас вся страна знает.
— Подумаешь! Там даже моё имя не прописано.
— А я бы с ума сошёл от радости, что я в книге.
— А я ничего, не сошла. Знаешь, от чего бы я с ума сошла?
— Нет, не знаю.
— Если бы ты, или Алевтина Сергеевна встали и пошли — я б тогда с удовольствием сошла с ума.
— Мария Прокофьевна! Я знаю, что никогда не смогу ходить, но вы всё равно самая хорошая массажистка на свете!
— Не льсти, Сашка! Видали массажисток и поздоровее меня!
Над морем громыхало, и в волны падали из туч белые молнии. Гроза шла к берегу. Под тентом стало совсем темно. Люди бежали от воды под укрытие. Небо вспыхнуло неожиданно, и страшно грохнуло над головой, и тут же всё заглушил шум дождя.
— Лежи, лежи, я ещё не закончила, — сказала Мария Прокофьевна. — Чего испугался, или у вас в Сибири дождей не бывает?
— Таких сильных никогда не было.
Дождь всё усиливался, уже не струи, а водопады скатывались с крыши, протекали под навес.
Дождь продолжался полчаса, и прекратился так же внезапно, как начался.
Ветлугины пошли на обед. Набережная, то есть улица Горького была затоплена. Вода была выше подножек коляски, Сашка поджал под себя ноги, отец снял туфли и подвернул штанины. Ему вода была почти до колен.
После обеда пошли домой. На цветах вдоль входной дорожки блестели дождевые капли. С опалённых ветвей дерева ещё капало на обугленный стол. Сашка уснул, едва коснувшись головой подушки. Тётя Катя спала на своей тахте. Ветлугин вспоминал вчерашний вечер, и в душе его звучала музыка.
А сегодня в столовой! Она прибежала мокрая, пахнувшая дождём! Они договорились, что она придёт в четыре часа на набережную! Какой сон! Он вышел во двор.
Шаги, шаги! Кто это может быть?
Плотников. Один. Почему? Помнится, у него какие-то проблемы с женой, она даже не пошла с ним на завтрак.
— Привет, Александр!
— Здравствуй, Виктор! Ты откуда?
— Квартиру искал!
— Ты что! Что случилось?
— Много чего случилось, хотя в сущности ничего.
— Непонятно. Почему ты решил съехать от Катерины Даниловны?
— Слушай. Вчера вечером приехала к старушке её дочь с ребятишками. Зачем приехала? Ясно за чем — за деньгами. Увидела стол и в крик: «Мама! У тебя был пожар?!» Старушка ей объяснила: так и так, Слава варил крабов, вспыхнул примус, загорелись липа и стол. А она: «Так пусть покупает новый!» — «Маша! Как я ему скажу! Он такой добрый! Неудобно!» — «Неудобно ей! Дура ты, мама! И почему ты мне даёшь двести сорок рублей, а не триста шестьдесят?! Почему у тебя две койки пустые стоят?!» — «Маша, в этой комнате у меня живёт женщина. Она инвалид и … Никак ей нельзя, чтобы кто-то это видел!» — «Какое тебе дело, куда она ходит?! Если тебе сто двадцать рублей не нужны, то мне они не лишние! Не хочет жить с соседями, пусть ищет другую квартиру!» Всё бы ничего, но дочка орала во всё горло, и Алечка всё слышала. И полетело к чёрту душевное равновесие, которое я строил всё это время. Представь себе: красивую гордую женщину тычут носом в физиологию! Какая мерзость! Старушка-то шёпотом сказала, а эта дрянь во всё горло, нарочно, чтобы слышала! Ну Алечка в крик: «Не хочу здесь жить! Ищи другую квартиру!» До истерики. Александр! Ты же понимаешь — где сейчас квартиру найдёшь, в самый сезон, да ещё без соседей! Я её стал уговаривать: не обращай внимания на дуру! И весь её гнев обратился на меня! Тётя Катя прибежала с плачем: «Простите нас! Дочь дура! Живите, сколько хотите! Никого я к вам не подселю! Простите, простите, Алевтина Сергеевна! Ради бога простите!» Алечка ни в какую. Вот я с утра и бегаю, квартиру ищу.
Проснулась Екатерина Даниловна, вышла из дому, подошла к Плотникову, обняла:
— Прости меня, Виктор Александрович! Простииии ради бога! Грех-то какой! Из-за денег! Да будь они прокляты! Где деньги — там и грех!
— Вы ни в чём не виноваты. Я заплачу вам сто двадцать рублей за две койки. Из дома переведу! Как приеду, сразу переведу!
— Я не приму! Лучше в море утоплюсь! Скажите, что вы меня простили, а дальше — моё дело, как грех замаливать!
— Мы всё понимаем, вы ни в чём не виноваты, и Аля вас прощает, я знаю.
— Нет, я хочу это от неё услышать.
— Виктор, может она с нами пойдёт погулять, чтобы успокоиться.
— Она не пойдёт, я её знаю. Лучше её не тревожить. Может потом… Когда-нибудь.
Плотников сам был еле жив.
Когда Ветлугин встретился с Аллой, было солнечно и жарко. От дневного ливня не осталось и следа. Они посетили краеведческий музей, вход в который сторожили две пушки с затопленных во время Крымской войны кораблей.
Сашка похвастался, что в позапрошлом году, когда они были с отцом в пансионате имени Ленина, они тоже заходили в музей, и он сидел верхом на мине. Он и на этот раз посидел на ней верхом. Мина, выкрашенная в розовый цвет, была огромная, почти в рост человека. Она плавала в Чёрном море ещё в Первую мировую войну, но к счастью уцелела сама и никого не убила.
Потом немного поплавали в море, сходили в кино, поужинали, зашли на спортивную площадку, где две команды играли в волейбол, ещё погуляли и вернулись домой ровно в десять.
Опасный заплыв
— Ну что, Виктор? — спросил назавтра Ветлугин Плотникова.
— Плохо, Александр. Не знаю, что делать. Требует, чтобы я отдал её в дом инвалидов.
— А ты?
— Сказал, что не затем я ждал её двенадцать лет. Что в дом инвалидов её отдадут без меня и только после моей смерти.
— Давай, попробуем вытащить её из дома, как в прошлый раз.
— Я её хорошо знаю и чувствую, что она завтра никуда не пойдёт, и такое предложение вызовет только истерику.  Может в среду.
Но удалось это только в пятницу, когда все встретились в столовой. После обеда Алла Константиновна предложила:
Пойдёмте, погуляем!
Алевтина поначалу отказывалась, но, когда её стали упрашивать Сашка и Костя, согласилась.
— Но только недолго, — сказала она. — У меня болит голова.
Они всей гурьбой прошли по знакомому маршруту, постреляли в тире, где Ветлугин опять превзошёл Плотникова в меткости, а Алевтина Сергеевна попала в девять мишеней из десяти, что, впрочем, не прибавило ей хорошего настроения, потом завернули на спортивную площадку, и Плотников с Ветлугиным затеяли соревноваться, кто больше подтянется на перекладине. На радость Сашке его отец выиграл и этот поединок.
Добрались они, наконец, и до пляжа.
— Аля, хочешь искупаться? — спросил Плотников, но жена его ничего не ответила и отвернулась.
Сашка и Костя, полчаса с удовольствием плававшие и плескавшиеся со своими родителями, разлеглись на песке под солнцем. Вышли из моря и Ветлугин с Аллой.
Вдруг Плотников стал быстро раздеваться:
— Александр! До буйков! Кто первый! — крикнул он и кинулся в воду.
Ветлугин бросился за ним. И они поплыли.
Алевтина Сергеевна в своём всегдашнем брючном костюме сидела в инвалидном кресле и с нарастающим напряжением вглядывалась вдаль. Две тёмные точки то появлялись, то исчезали на слепящей поверхности.
— Зачем, зачем он поплыл?! — вырвалось у Али.
Прошло ещё несколько минут.
— Алла! Ты видишь их?!
— Вижу.
— Далеко ещё?
— Нет. Скоро доплывут. Не волнуйся.
Над водой разнёсся железный голос:
— Внимание, внимание! Мужчины, плывущие к буям, немедленно вернитесь назад! Немедленно вернитесь назад!
— Алла! Это ведь нашим кричат!
— Нашим!
— Мужчины, заплывшие к буям! Немедленно вернитесь! Вы подвергаете свою жизнь опасности!
В это время за буями метрах в пятидесяти от пловцов на высокой скорости проплывал катер. От него расходились в стороны высокие водяные валы. Один из них накатил на Ветлугина и Плотникова, подбросил их, и они скрылись в волнах.
— Господи, боже мой! — вскрикнула Алла.
— Что? Что? Они тонут?
— Папа! Папааа! — отчаянно заорал Сашка.
Алла Константиновна побежала к воде.
— Мама, не надо! Мама, останься! — закричал Костя, но мать его уже плыла вразмашку от берега. Костя побежал за ней.
Сашка, закрываясь рукой от солнца, сквозь слёзы вперивался вдаль. Ему показалось, что над водой вскинулись руки, и снова скрылись в пучине.
Что-то кричала Алевтина Сергеевна и крутила руками колёса. Но они вязли в песке, и коляска не двигалась с места. Не понимая, что и зачем она делает, несчастная женщина скатилась с сидения в песок и поползла к морю. И страшно было смотреть, как тащила она за собой свои мёртвые ноги в новых туфельках. Потом она упала лицом в песок и забилась в рыданиях.
Она уже не видела, как к тонущим подлетел спасательный катер, и их втащили на борт. Сашка видел, что и отец и Плотников стояли на катере на своих ногах.
— Тётя Аля! — сказал Сашка, тронув её за плечо. — Не плачьте, их спасли.
Алевтина Сергеевна подняла заплаканное лицо:
— Пожалей меня, Сашенька! Милый мальчик, пожалей меня! Мне очень, очень плохо!
И Сашка завыл с ней вместе.
Вернулась Алла.
— Костя, подвези коляску.
Вдвоём с сыном они подняли и усадила Плотникову на сидение.
— Успокойся, Алечка! Они живы. Они скоро вернутся.
Ветлугин и Плотников вернулись через час. Они были в одних трусах.
— Витя! — вскрикнула Аля. — Прости меня! Прости за всё!
— Что ты, Алечка…
— Прости, меня, прости, Витечка, родной мой, дорогой мой!
— Ну полно, полно, Алечка…
— Я дура, а ты самый хороший, самый родной мне человек! Какое счастье, что ты живой!
Прощай, Евпатория!
Настали два последние дня пребывания Ветлугина и Аллы в Евпатории. Им хотелось уединения. В субботу утром у их детей уже не было процедур, и они пошли за город. Костя остался с Сашкой в доме Екатерины Даниловны. Накануне уехал Слава, оставив на кровати тридцать рублей за сгоревший стол.
— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — сказал Ветлугин. — Аля с Виктором…
— Воркуют, как голубки?
— Наоборот. молчат. Но сколько умиротворения в их молчании! Я научился их чувствовать. Они и раньше молчали. Но это было напряжённое молчание, от которого даже Сашка чувствовал дискомфорт. А нынешнее молчание — молчание покоя и согласия, а может быть, любви.
— Будем надеяться. Им хорошо. Их любовь юридически обоснована — они муж и жена. Им можно любить друг друга хоть до золотой свадьбы, хоть до самой смерти. А наша закончится завтра, потому что она незаконна. 
— Посмотри, Аллочка, какая красота!
— Да! Степь расцвела алыми маками.
— Крымские маки! Завтра они отцветут, и останется выжженная степь.
— Так и наша с тобой любовь. Разница только в том, что степь цветёт без стыда и совести, а мы прячемся, как преступники. А разве мы с тобой делаем что-то плохое? Кому плохо от того, что я тебя люблю? Кому плохо от того, что ты меня любишь? Ведь никому! Ты не собираешься уходить из семьи, я не собираюсь… Через неделю я вернусь с Костей домой. Стану каждое утро ходить на работу. Пятиминутки, обходы, больные, назначения… Дом, муж с газетой, готовка на завтра, стирка, глажка, уборка по субботам… Один день как другой на много-много лет.
— У меня — в шесть часов подъём, пригон, корова, свинья, куры, затащить сено, вытащить навоз, завтрак на ходу, Сашку в школу, потом работа, руки по локоть в мазуте, ругань с пьяницами-прогульщиками, выволочка от директора, опять пригон, сено, навоз, три фляги воды с колонки… А летом...
— И всего три недели Евпатории, три недели счастья, райской жизни! Разве мы не заслужили?!
— Мы заслужили! Жалко, что всё так быстро закончилось!
— И опять вернулись к тому, что всё очень быстро закончилось. Неужели мы с тобой никогда больше не увидимся?
— Не знаю, скорее всего нет. Но я всегда буду помнить эти три недели. Евпатория — это, как сказал кто-то про Париж…
— Хемингуэй, Сашенька…
— Евпатория — это город, который всегда со мной. А ты — женщина, которая всегда со мной.
— Как хорошо ты сказал, Сашенька! И ты всегда останешься в моём сердце и в моей памяти. Поцелуй меня, Саша!
Он поцеловал её. И они были счастливы в тени античных развалин.
А в воскресенье они прощались уже навсегда на вокзале в Евпатории. Им было горько, и они не стыдились своих детей.
Алла была в белом платье с бледными розами. Оно идеально облегала её тугие округлые формы. И причёска у неё была, как в прошлое воскресенье на концерте Виктора Кохно — роскошная чёрная корона.
— Я хочу, чтобы ты заполнил меня такой.
— Я запомню тебя, как самую красивую женщину на свете.
— А я запомню твою необыкновенную улыбку.
— А я твою. Ах, какая красивая у тебя улыбка!
— Это оттого, что я была счастлива.
— Можно я поцелую тебя?
— Конечно. Давай поцелуемся последний раз. Ничего ведь, что дети видят?
— Они всё понимают.
А дети сидели на скамье ожидания.
— Целуются, — сказал Костя.
— Пусть целуются. Ведь это последний раз. Они больше никогда-никогда не встретятся. Пусть у них будет хоть короткая, но радость. Мне очень нравится твоя мама.
— Знаешь, Саша, мне здесь в Евпатории встречались только хорошие люди.
— И мне. Твоя мама хорошая, ты хороший, дядя Витя и тётя Аля хорошие, Слава, тётя Катя, Мария Прокофьевна, дядя Нодари из тира. Ни одного плохого человека.
— Жалко только, что настало время расстаться. Но у меня осталось к тебе ещё одно дело, — Костя достал из небольшой сумки, висевшей у него на плече, книгу. — Саша, я хочу сделать тебе небольшой подарок. Помнишь, ты говорил мне, что первая книга, которую ты прочитал, была книга о человеке из песни — Анатолии Григорьевиче Железнякове. Эта книжка тоже о нём, но уже в том времени, когда он стал бронепоездом. Бронепоездом  «Железняков». Она называется «Севастопольский бронепоезд». Мы с мамой купили её в Симферополе, когда приехали в Крым. Когда ты мне рассказал о человеке из песни, я решил, что подарю её тебе перед отъездом. Книгу написал Николай Александров, который воевал на этом бронепоезде. Читай и вспоминая меня и мою маму.
Сашка открыл книжку и прочитал на форзаце: «Моему другу Саше Ветлугину от Кости М. на память о нашей встрече и дружбе в Евпатории. 25 июня 1966 года».
— Саша, в этой книге я оставил тебе свой адрес. Если захочешь, напиши мне.
Безжалостный железный голос из репродуктора объявил:
— Объявляется посадка на поезд Евпатория-Москва. Просим пассажиров и провожающих пройти на перрон.
Подошла Алла, попрощалась с Сашкой. Отец пошёл с ней и Костей на перрон, а Сашка остался сидеть на скамье.
Вернулся отец:
— Ну что, сынок! Пойдём и мы на остановку автобуса. Через три часа наш поезд Симферополь-Новокузнецк.
Прощай, Евпатория, прощай, волшебная сказка!