Оркестр

Резкий запах масла и ацетона. Кисточка в его сморщенных руках сродни дирижёрской палочке. Только там, в оркестре, — музыка, а здесь — торжество цвета, любви и абсолютного небезразличия.Мозолистые, обляпанные кляксами краски пальцы возводят монолитные слои на корпусе старой скрипучей карусели, даруя ей вторую молодость, а всей местной детворе — радость волнообразных полётов над мелкой суетой двора.

Так было ещё вчера. А сегодня дед Степан — в состоянии потока, направляемого в круговорот доброты, — пришёл в узкий дворик по улице Калийной с живым импульсом завершить начатое. Кряхтя и прихрамывая, принёс на детскую площадку, ставшую его мастерской, вёдра с краской, молоток и гвозди, чтобы починить и обновить старую карусель и застывшие в ожидании качели.

В глазах потемнело.

Полный крах. То, что он дарил детям от избытка своей человечности, было безжалостно уничтожено теми же самыми детьми, для которых он старался.Старик пустыми глазами оглядывал площадку, бессильно и грузно осев на край песочницы. Это был плевок — нет, не по мастеру. По человеку, который искренне верил, что несёт другим радость. Но, как выяснилось, эта радость людям не нужна — им милее серость, разруха и горы мусора под окнами.

Погружённый в свою экзистенциальную тоску, старый мастер не сразу заметил, что окружён детьми. Они показывали на него пальцами и о чём-то шептались.

Упали редкие капли дождя. Сине-серые полосы неба, солнце, любопытно косящееся вниз и будто поддерживающее его своими невидимыми волнами, и гул ребячьих голосов — всё это пыталось коснуться его застывшего в непричастности сознания.И вдруг сквозь этот гул прорвались новые звуки: стук молотков, скрип качелей и шуршание кисточек, разбежавшихся по десяткам детских рук.Мужчина вышел из транса беды и огляделся.

Незнакомая дворовая ребятня шустро ремонтировала и красила израненную площадку. Круговорот доброты не остановился. Просто у мастера наконец-то появились соавторы.