Нерчинская каторга Юлиана Манке

В приисковом посёлке Соловьёвск (Амурская область) более полувека назад жила семья с необычной фамилией Манке;. Глава семьи, Александр Константинович, по паспорту значился русским. Русским, православным, был и его отец, которого Александр почти не знал, поскольку с малых лет жил с бабушкой: мама умерла, когда он был совсем маленьким. Отец женился вторично, а в период Гражданской войны умер от тифа. Однако необычная, не по-русски звучащая фамилия привлекала окружающих, особенно ею интересовались органы государственной безопасности, как накануне Великой Отечественной войны, так и после неё. Но при всём их старании обвинить безукоризненно честного главного бухгалтера Соловьёвского прииска (до того — главного бухгалтера треста «Верхамурзолото», после — заместителя главного бухгалтера Соловьёвского прииска) было не в чем, и Александр Константинович дожил до 1962 года, оставаясь уважаемым в Соловьёвске человеком.

По архивным документам мне удалось проследить родословную Александра Манке до четвёртого колена — до его прадеда. Наиболее ярким из предков был дед Александра Константиновича — Юлиан Манке, активный участник Январского восстания 1863 года, охватившего западные губернии Российской империи и её Царство Польское.
Юлиан Карлович Манке (Karol Juliusz Mahnke) родился в 1835 году в г. Плоцке, в лютеранской семье 31-летнего ремесленника Кароля Манке и его 25-летней жены Йоанны, урождённой Шварц. Об этом свидетельствует справка, присланная из Плоцкого архива (Archiwum Panstwowe w Plocku. Akta stanu cywilnego parafii ewangelickoaugsburskiej Plock (1826–1911), tj. akta urodzen, malzenstw i zgonow za lata 1826–1864, 1878).

В 1862 г. Юлиан Манке получил в Люблинском административном совете патент № 1862 на право свободной геодезической практики (Archiwum Panstwowe w Lublinie. Akta miasta Lublina 1809–1874, sygn. 449, s. 200 v.) и стал землемером в местечке Вохынь (Wohyn) в Радзинском уезде (административный центр — Radzyn Podlasky) Люблинской губернии. А менее чем через год, в январе 1863 года, на всей территории Польши вспыхнуло восстание, направленное против управления ею российским императором. Восстание это, охватившие и западные губернии России, было подавлено силой оружия. Руководители его, не успевшие убежать за границу, были повешены или расстреляны, а участники массово отправились отбывать наказание на Кавказ, на российский север (в Архангельскую область) и в Сибирь. Причём наиболее опасные с точки зрения властей — в Восточную Сибирь, на самую окраину империи. Именно туда, на каторгу в Забайкалье, на Нерчинские заводы, был отправлен и Юлиан Манке.

В статейных списках, с которыми Манке прибыл на каторгу или составлялись уже в Кадае*, указано, что он из мещан городка Вохынь Радзинского уезда Люблинской губернии (ГАИО. Ф. 24. Оп. 3. Д. 393. К. 1805. Л. 55 об.; ГАЧО. Ф. 31. Оп. 1. Д. 3356. Л. 293 об.–294). Но арестовали его не в Вохыне, а в городе Седльце (Седлец, по-русски), по обвинению в пособничестве мятежникам, которое выражалось в сборе для них оружия и денег. Но, когда Юлиан Манке; (в Радзинском уезде и следственном деле его фамилию произносили и писали по-польски — Манько;) был уже почти готов к высылке в Сибирь на небольшой срок, следователь потребовал придержать дело, и Юлиан задержался в Седлецкой тюрьме.

После доследования арестанту было выдвинуто обвинение в руководстве одним из повстанческих отрядов. Выяснилось, что после крупного поражения повстанческий отряд Бронислава Дескура, который сам успел вовремя скрыться за Вислой, рассыпался на более мелкие отряды, продолжавшие борьбу с российскими регулярными войсками. И здесь отличился отряд под командованием мещанина Юлиана Манько из Вохыня («Czynnie dzialal mieszczanin Julian Malko z Wohynia»), нападавший на отряды императорской армии на границе Люблинской и Седлецкой губерний близ местечка Межиречье (Stepaniuk Barbara. Zycie kulturalne gminy Wohyn w latach 1944–2000.).

Это обвинение, по сути, было приговором к смертной казни командира повстанцев. Именно такое решение вынес изначально военно-полевой суд. Однако сразу после объявления приговора было зачитано решение наместника Российского Императора в Царстве Польском графа Ф. Ф. Берга, в котором смертная казнь была заменена каторгой. Конфирмация (Утверждение приговора наместником) состоялась 15 апреля 1864 г., а 14 мая 28-летний Юлиан Манке был отправлен на каторжные работы в Восточную Сибирь на 12 лет (ГАРФ. Ф. 29. Оп. 6. Д. 4. Л. 10).

В результате поиска в фонде № 29 (Нерчинская каторга) Госархива Российской Федерации удалось проследить почти весь путь Юлиана Манке из Восточной Польши до Восточного Забайкалья.

Обычно ссыльнокаторжных поляков в Сибирь отправляли поездом из Варшавы через Санкт-Петербург, затем через Москву и Владимир в Тобольск, либо — через Казань, либо — через Нижний Новгород. В Тобольскую пересыльную тюрьму Манке был доставлен 3 июня. А из Тобольска его, закованного в кандалы, отправили в Томск на пароходе «Ермак» в составе новой партии ссыльных 24 июня. То есть, на «отдых» в Тобольске ему было предоставлено три недели.

Приведу цитаты, из которых можно представить особенности этого маршрута.
О переполненной Тобольской пересыльной тюрьме: «В комнате, в которой едва могло поместиться тридцать человек, нас оказалось семьдесят. Криминальные, силой кулака, завоевали себе место на нарах, расставленных вдоль стен. Мы, политические преступники, поляки, собрались замкнутым кругом посреди комнаты, по очереди приседали для минутного отдыха на пол, не мытый с незапамятных времён» (Токаржевский, 2007. С. 692).

«Наше помещение вонючее и тесное, мы все укладываемся на полу вповалку: до свидания, удобства, до свидания, предупредительность в отношениях. Офицер вежлив и предупредителен с ворами, с нами, напротив, грубо обращается и оскорбляет, постоянно угрожает поместить нас в оковы и в карцер…» (Андреоли, 2011. С. 160).

О том, как выглядела Томская пересыльная тюрьма несколько позже, когда поток ссыльных уже уменьшился, писал исследовавший сибирские тюрьмы и каторги американец Дж. Кеннан: «В первой осмотренной нами камере помещалось 150 заключённых. Света было достаточно, но воздух был совершенно зачумлён вследствие полного отсутствия вентиляции, а внутренняя температура превосходила наружную почти на 20 градусов. Вдоль камер тянулись два ряда нар, однако едва вмещавших половину наличного числа заключённых, так что большая часть принуждена была спать под нарами либо на голом полу, без подушек, одеял и постельного белья. По случаю нашего посещения вымыли пол, но начальник тюрьмы мне сообщил, что во время дождя пол всегда покрывается густой грязью, наносимой заключёнными со двора, и многие принуждены были спать в этой грязевой луже» (Кеннан, 1906. Ч. 1. С. 108).

Другие тюрьмы от описанной Кенанном отличались лишь деталями. И путешествие на пароходе «Ермак» из Тобольска в Томск для закованного в цепи было также не из самых приятных. Кроме того, что и пароход был переполнен, вскоре после отправки из Тобольска выяснилось, что заготовленная для питания ссыльнокаторжных солонина оказалась тухлой. Назревал бунт заключённых, и капитану поневоле пришлось делать остановки у прибрежных деревень для закупки коров на мясо (ГАРФ. Ф. 109. Оп. 39. Д. 265 (3). Л. 324–327).

О судах, на которых арестантов перевозили из Тобольска, также потом написал Кеннан: «…Судно … положительно имело вид клетки в зверинце, недавно перед тем оставленной зверьми. Пол был покрыт присохшей грязью и раздавленными остатками пищи; нары, почерневшие от грязи, были усеяны кусочками бумаги…
По официальным сведениям пересыльного управления, в 1882 году было перевезено речным путём 10 245 ссыльных. На судах заболело из этого числа 279 человек, причём 22 там же скончались, а 80 человек было оставлено в опасном состоянии в Томске либо в других местах стоянки. Всё это происходило во время десятидневных, в среднем, переездах…» (Кеннан,  1906. Ч. 1. С. 104)

Как бы то ни было, Юлиан прошёл весь путь до места заключения. 30 июля он уже был в Красноярске. А ещё примерно через месяц — в Иркутске. Очень быстро, по тогдашним меркам. Всего несколькими годами ранее на этот путь по этапу могло уйти больше года.

Иркутск в то время был главным распределительным пунктом для ссыльнокаторжных. Здесь располагалась так называемая «Экспедиция о ссыльных», определявшая место и сроки отбытия наказания за совершённое преступление. Первоначально Юлиан Манке был определён на Иркутский солеваренный завод. Но уже вскоре, возможно, после протеста заключённого, отправлен в кандалах по этапу дальше — в Забайкалье, на каторжные работы в Нерчинские заводы. Система работала прямолинейно: любое недовольство каралось более жёсткими условиями содержания.
 
Из Иркутска этапом в Читу и затем далее Юлиан вышел 10 сентября 1864 года. Он воспользовался разрешением за плату использовать конный транспорт, и до Александровского завода, куда арестанты прибыли 1 ноября, ехал на подводе. Большая часть ссыльнокаторжных, следовавших вместе с ним из Читы, осталась на этом заводе, а он, в группе из 25 человек, последовал дальше, в Кадаю, куда прибыл 8 ноября 1864 года (ГАЗК. Ф.31. Оп.1. Д. 3372. Л. 31–33 об.; Л. 46–48). Незадолго до этого, 23 августа, туда же привезли государственного преступника Николая Чернышевского (Богословский, 1955), путь которого на каторгу уже однажды пересёкся с каторжным путём Юлиана Манке: оба они в одно и то же время оказались в Тобольске. Н. Г. Чернышевский был доставлен в Тобольск 5 июня 1864 г. — через день после прибытия туда партии заключённых, в которой был Манке. Чернышевский провёл в Тобольском тюремном замке восемь дней (Марголис, 1995. С. 99).

Кадаинская каторга стала местом встречи и для других известных в истории людей. Сюда иркутская экспедиция о ссыльных направила гарибальдийцев: француза Эмиля Андреоли и итальянца Луиджи Кароли — иностранных подданных, принявших активное участие в польском восстании 1863 г. Здесь, в Кадае, был также швейцарец Эдуард Бонгард. И в то же самое время здесь находился друг Николая Чернышевского, тоже литератор и государственный преступник, Михаил Ларионович (Илларионович) Михайлов.

Судьба по-разному определила будущее их всех. Первым покинул Кадаю Луиджи Кароли. Он умер в ночь на 8 июня 1865 г. «от внезапно разразившейся тяжёлой болезни». «Умер в Кадае на моих руках», — напишет потом Андреоли [2011. С.71]. Тюремный врач не смог ни вылечить его, ни даже поставить диагноз, поскольку заболевание, называемое теперь «клещевой энцефалит», в то время ещё не было известно, а симптомы, сопровождавшие «внезапно разразившуюся болезнь», характерны именно для энцефалита.

Эта смерть стала причиной, по которой российские власти поспешили избавиться от каторжников-иностранцев. Все они вскоре были депортированы из России, в том числе Эмиль Андреоли, который после возвращения на родину издал книгу воспоминаний.
Другим знаковым событие Кадаинской каторги стала смерть певца революции Михаила Михайлова. По официальной версии, Михайлов умер в результате обострения туберкулёза. Смерть наступила 3 августа 1865 года.

М. Л. Михайлова похоронили на краю кладбища, располагавшегося в стороне от тюремной крепости, рядом с погребённым ранее Л. Кароли. На этом кладбище уже были могилы поляков-каторжан, участников Январского восстания 1863 года. Появлялись они и позже.

Кадаинская каторга не была единственным местом, куда ссылались участники восстания. Многих из них направляли в другие пункты Нерчинских заводов. И в этих, других, пунктах тоже случались трагические смерти. Например, С. Максимовым в третьей главе книги «Сибирь и каторга» (2002; с. 55) описан случай, произошедший в руднике «Тайна» близ Газимурского завода. Там от огня, разожжённого на дне шахты, в породах которой встречался серный колчедан, стал подниматься ядовитый дым, проникший в штольню, где работали каторжане, — два поляка и русский. Поляки быстро выбрались на поверхность, а замешкавшийся русский вскоре потерял сознание. Один из поляков спустился, чтобы вытащить пострадавшего, но, вдохнув ядовитый воздух, сам упал рядом. Его попытался спасти, задержав дыхание, другой поляк, но, уже поднимаясь по лестнице, был вынужден сделать вдох и упал вместе со спасаемым с высоты на дно. Все погибли.

Юлиан Манке выжил. Ему довелось пройти все ужасы каторги, описанные Дж. Кеннаном, С. Максимовым и другими его современниками, исследовавшими пенитенциарную систему России: прозябание в переполненной тюрьме, плохое питание, нехватка одежды и обуви, тяжёлая работа на серебряном руднике и прочее. 1 мая 1865 г. он был переведён из отряда «испытуемые» в отряд «исправляющиеся», но лишь в сентябре официально освобождён от оков (ГАЗК. Ф. 31. Оп. 1. Д. 3356. Л. 293 об.– 294).

Каторга не справлялась с огромным количеством поступивших в короткий срок на заводы и рудники ссыльнокаторжных. Это могло стать негласной причиной царского манифеста от 16 апреля 1866 г. По этому манифесту срок отбытия наказания политических преступников, не участвовавших в бунтах и не пытавшихся бежать, сокращался вдвое. Некоторые поляки, высланные на поселение и имевшие малые сроки, смогли вернуться на родину. У Юлиана Манке срок каторги теперь уменьшился с двенадцати до шести лет (ГАЗК. Ф. 1. Оп. 2 (п). Д. 89. Л. 1–3 об.; Ф. 31. Оп. 1. Д. 3356. Л. 293 об.– 294).

Через два года, 25 мая 1868 года, был обнародован новый манифест, и с ним — новое двукратное уменьшение срока отбытия наказания (ГАИО. Ф. 24. Оп. 3. К. 1805. Д. 393. Л. 55 об.). Сложилась странная ситуация: три года каторги Юлиана Манке по этому манифесту закончились годом раньше, а он продолжал оставаться в тюремном замке Кадаи и ходить на работы в руднике. И сразу после выхода манифеста он не был освобождён: требовалось время для принятия решений и написания распоряжений, поскольку попадавших под действие манифеста было очень много. Таким образом, Манке покинул Кадаю лишь в июле 1868 г., практически через год после получения права на освобождение (ГАРФ. Ф.2 9. Оп. 6. Д. 26. Л. 98–99 об.).

Однако, освобождение от каторги не означало свободу. Юлиан Манке всё ещё продолжал считаться политическим преступником и в числе других таких же был отправлен на поселение в Иркутскую губернию под надзор полиции. Но теперь государство уже не считало себя обязанным кормить и одевать наказанных, и они сами должны были зарабатывать себе на пропитание, занимаясь сельским хозяйством.
Юлиан Манке не был крестьянином по сути. Выросший в семье ремесленника, он не смог бы прокормиться в деревне. Будучи причисленным 12 окт. 1868 г. к Идинской волости Балаганского уезда (ГАИО. Ф. 214. Оп. 1. Д. 8. Л. 135 об., 136)**, Юлиан подал прошение на разрешение проживать в Иркутске, и его прошение было удовлетворено. На год. Затем — ещё на год. И ещё, ещё…

Живя в Иркутске, Юлиан Манке работал. Сначала токарем (ГАИО. Ф. 91. Оп. 1. Д. 315. Л. 11 об.; Д. 515. Л. 132 об.), а затем ювелиром по серебру (ГАИО. Ф. 32. Оп. 5. Д. 107. Л. 359 об., 360).

В 1883 г. Манке получил свидетельство №268/11964 об освобождении от наказания. Он стал свободен и мог возвращаться на родину, в Польшу. Но у него к тому времени уже появилась семья. 11 апреля 1879 г. у мещанской девицы Анны Разумовой родился его добрачный сын Константин (ГАИО. Ф. 50. Оп. 9. Д. 613. Л. 395 об.–396; Д. 646. Л. 14 об.–15; Ф. 275. Оп. 2. Д. 7. Л. 38).

Избранница Юлиана была православной, и первоначально брак с ссыльным лютеранином не был освящён церковью, поэтому ещё несколько лет Константин считался незаконнорождённым. Но позже венчание Юлиана и Анны всё же состоялось, и родившийся в 1884 году их младший сын, Валерьян, уже был законным. Были признаны церковью законными детьми Юлиана и Константин, и его сестра Надежда (ГАИО. Ф. 50. Оп. 1. Д. 10578. Л. 22–25).

Здесь представляется любопытной следующая коллизия: ссыльный поляк Юлиан Манке был лютеранином, и должен был бы считаться немцем по происхождению. Православная Анна Поликарповна Разумова, имя и фамилия которой звучали по-русски, имела внешность, как утверждали её внуки, типично бурятскую. Однако все дети Анны и Юлиана были крещены в православной церкви, а внуки получили в своё время советские паспорта, в которых была указана их национальность — русские…

Впрочем, это превращение поляков в русских описал ещё С. Максимов. «…В Сибири становится деятелем только тот, кто перестал чувствовать себя наказуемым. Закон этот неизменно выразился для всех национальностей. Сначала, пленившись сходством родного языка с русским, забывают отечественную речь; потом, увлёкшись девицею-сибирячкою, женятся и под влиянием среды и обаянием жены отстают и от обычая; в итоге — сын поляка уже человек православной веры и коренной сибиряк, а сам отец на склоне дней человек национально-обезличенный» (Максимов, 1900. Ч. 3. С. 363).

Вскоре после освобождения Юлиан Манке с семьёй переехал в г. Киренск, поступив на службу в «Компанию промышленности», ведущую в то время добычу золота на реках Ленского бассейна вблизи Бодайбо. В этой компании он прослужил чертёжником [ГАИО. Ф. 747. Оп. 1. Д. 192. Л. 4 об., 9, 63 об., 69 об., 121 об., 172 об, 178] до самой своей смерти. Когда именно умер Юлиан Манке, установить не удалось, но с 20 мая 1897 г. его вдове А. П. Манке компания назначила пенсию в размере 300 руб. в год (ГАИО. Ф. 747. Оп. 1. Д. 236. Л. 14–14 об.).

Неизвестно также, где был похоронен Ю. Манке. Возможно, близ Успенского прииска, где находилось приисковое управление компании, в котором служил Юлиан. Представляется более вероятным — на киренском кладбище, называемом «польским» и располагавшимся на Соколиной горе напротив Киренска. В настоящее время этого кладбища не существует, и точное местонахождение его неизвестно. Предполагается, что оно находилось в конце нынешней Пролетарской улицы, где периодически при земляных работах обнаруживаются человеческие останки.

В заключение скажем, что биография Юлиана Манке вполне типична для многих и многих польских ссыльных, восставших против российского империализма в 1863 году и сосланных затем в Сибирь. Те из них, кто не возвратился после отбытия наказания в Польшу, выполнили в итоге колонизационную миссию, назначенную им империей. Они пополнили собою и своими потомками население удалённого края. И многие бывшие ссыльнокаторжные, как и Юлиан Манке, трудились затем на золотых промыслах, либо занимались научными исследованиями и обживали «Дикий Восток» — Дальний Восток России. При этом роль их в освоении Восточной Сибири и Дальнего Востока до сих пор понятна лишь немногим исследователям, которые занимаются этой темой. При том, что многие фамилии, оставшиеся в географических названиях и названиях видов открытых и описанных ими видов растений и животных продолжают оставаться на слуху: Черский, Чекановский, Серошевский, Дыбовский, Янковский…

Грандиозное Январское восстание 1863 года на западе Российской Империи, по своим масштабам гораздо более значительное сравнительно и с Пугачёвским восстанием, и с восстанием декабристов, увы, не фигурирует в школьных учебниках, и его 150-летие, пришедшееся на 2013 год, прошло в России незамеченным. А очень многие потомки участников восстания, оставшиеся в Сибири и не успевшие или не захотевшие вовремя уехать в отделившуюся от России Польшу, были впоследствии подвергнуты репрессиям.
Кладбище близ посёлка Кадая, где покоились останки поляков-политкаторжан, давно уже заброшено, а единственный его надгробный памятник, который был сооружён уже в годы советской власти, — над могилой забытого революционного поэта Михаила Михайлова. Где-то рядом с ним погребён гарибальдиец Луиджи Кароли, но определить, какая именно из многочисленных западин кладбища, маркирующих старые захоронения, должна означать его могилу, не представляется возможным.
Однако потомки Юлиана Манке продолжают жить в России.


Источники

Андреоли Эмиль. Из Польши в Сибирь: Дневник пленного. 1963–1967/Пер. с франц. А. С. Гулина. Чита: Экспресс-издательство, 2011. 332 с., ил.
Богословский Н. В. Чернышевский. М.: Молодая гвардия, 1955. 576 с.

Болонёв Ф. Ф., Люцидарская А. А., Шинковой А. И. Ссыльные поляки в Сибири: XVII, XIX вв. Новосибирск: Книжица, 2007. 230 с.
Волочаева А. В. Нерчинская уголовная каторга во второй половине XIX века: дисс. канд. ист. наук / Чита, 2009. 227 с.

Государственный архив Забайкальского края (ГАЗК). Ф. 1. Оп. 2 (п). Д. 89; Д. 1196.
ГАЗК. Ф. 31. Оп. 1. Д. 3356; 3372; 3434.

Государственный архив Иркутской области (ГАИО). Ф. 24. Оп. 3. К. 1763. Д. 33 а; Д. 393. К. 1805; Оп. 12. Д. 143 а. Т. 2; Д. 258.
ГАИО. Ф. 32. Оп. 5. Д. 107; Оп. 16. Д. 77. Л.18.
ГАИО. Ф. 50. Оп. 9. Д. 613; Д. 646. Оп. 1. Д. 10578; Оп. 9. Д. 73.
ГАИО. Ф. 91. Оп. 1. Д. 4; Д. 315; Д. 415; Д. 515; Д. 516.
ГАИО. Ф. 214. Оп.1. Д. 8.
ГАИО. Ф. 275. Оп. 2. Д. 7.
ГАИО. Ф. 747. Оп. 1. Д. 192; Д. 236.

Государственный архив Российской федерации (ГАРФ). Ф. 29. Оп. 6. Д. 4; Д.6; Д.10; Д.26; Д. 29; Оп. 7, Д. 551; Д. 553; Д. 554; Д. 555.
ГАРФ. Ф. 109. Оп. 39. Д. 265 (2–4); Оп. 40. Д. 164.

Кеннан Дж. Сибирь и ссылка: очерки из жизни политических ссыльных. СПб: Люндорф и Ко, 1906. Ч. 1. 159 с. Ч. 2. 168 с.

Максимов С. В. Сибирь и каторга. Изд. 3-е. СПб: В. И. Губинский, 1900. 487 с.

Марголис А. Д. Тюрьма и ссылка в императорской России: Исследования и архивные находки. М.: Лантерна, Вита, 1995. 207 с.

Марголис А. Д. Н. Г. Чернышевский по дороге на Нерчинскую каторгу // Политические ссыльные в Сибири. Новосибирск: Наука, 1963. С. 50–60.

Политическая ссылка в Сибири. Нерчинская каторга. Т. 1. Новосибирск: Сибирский хронограф, 1993. 292 с., илл.

Соловьёв С. М. История падения Польши. М.: Астрель, 2003.

Скрипилёв Е. А. Н. Г. Чернышевский на Нерчинской каторге // Политические ссыльные в Сибири. Новосибирск: Наука, 1963. С.61–81.

Токаржевский (Токажевский) Шимон. Из записок 1863 года и последующих лет: Токаржевский Шимон. Сибирское лихолетье. Пер. с польск. Мэри Кушниковой. Кемерово. Кузбасвузиздат. 2007. С. 563–654.

Archiwum Panstwowe w Lublinie. Akta miasta Lublina 1809–1874, sygn. 449, s. 200 v.

Archiwum Panstwowe w Plocku. Akta stanu cywilnego parafii ewangelickoaugsburskiej Plock (1826–1911), tj. akta urodzen, malzenstw i zgonow za lata 1826–1864, 1878

Afanasjev Pawel. Pierwsze… I drugie zycie Juliana Manko // Podlaski Kwartalnik Kulturalny. 2010. Nr 3. Str. 63–69.

Kennan George. Siberia and the exile system. Vol. 2. New York: The Century Co., 1891. 575 p.

Pozarowszczyk Jacek. Powstanie styczniowe w powiecie radzynskim: walki powstancze 1863–1864. Radzyn Podlaski: RaSIL, 2011. 101 str.

Stepaniuk Barbara. Zycie kulturalne gminy Wohyn w latach 1944–2000. URL: Дата обращения 10. 10. 2012.


Примечания:

*) Ныне Кадая — населённый пункт в Калгинском районе Забайкальского края. В XIX в. здесь находилась каторжная тюрьма, близ которой — серебро-свинцовый рудник.

**) По другому документу — 27 сент. 1868 г. (ГАИО. Ф. 24. Оп. 12. Д. 143 а. Т. 2. Л. 27 об., 28).