Обитель шестого дыхания

До Обители Шестого Дыхания добирались без дороги. Внизу оставались селения, где люди еще преодолевали расстояния, платили проводникам, спорили о ценах и бранились из-за мулов. Выше начиналась каменная страна, суровая, серая, прорезанная быстрыми ручьями. Там звук шагов делался слишком явным. Даже кашель казался поступком. С каждым подъемом мне чудилось, что язык во рту уменьшается, твердеет, превращается в сухую косточку от плода, который я когда-то проглотил вместе с виной.
Меня звали Геннадий. Я шел к братству без письма, без рекомендательных слов, без благословения. О них рассказывали в караван-сараях: люди на верхнем склоне лечат речь числом; человек, утративший имя, получает там временное; вдовец может услышать свою умершую жену в шестом ударе сердца; клятвопреступник заново учится произношению слов завтрашнего дня. Последнее привело меня к ним.
Я уже семь лет не мог говорить о грядущем. Слова, обращенные вперед, обжигали мне горло. Я свободно находил слова для прошлого, терпел настоящее, умел описывать камень, хлеб, лошадь, дождь, чужую руку на плече. Стоило сказать «приду», «вернусь», «спасу», «увижу», как тело мое начинало давиться собственной речью. Врачи разводили руками, священники велели каяться, женщины жалели меня сперва нежно, затем устало. Я привык жить на короткой привязи текущего часа.
Причина имела имя: Дамиан.
Мы поднялись с ним в горы той весной, когда снег сходил слишком быстро. Дамиан был моложе меня, горяч, смешлив, одержим высотой. В грозу он сорвался на мокром уступе. Веревка натянулась между нами, ударила мне в грудь, ладони мои сжались, затем ослабли. До сих пор я не знаю, сколько в той слабости было страха, сколько усталости, сколько тайной злобы на его юную смелость. Он висел подо мной и смотрел вверх. Кажется, он просил не помощи. Я отвернулся на миг. Когда снова взглянул, веревка уже скользила вниз, обдирая кожу с моих пальцев. После его падения я еще долго сидел на снегу и повторял: «Сейчас встану». Будущего времени уже не было.
Обитель показалась на третий день пути. Она стояла на плоском холме между двумя вершинами: приземистые строения, сложенные из темного камня, галерея на столбах, глубокий двор, куда даже ветер проникал с осторожностью. Креста над воротами я не увидел. Над аркой был высечен круг, внутри круга — шесть коротких лучей, причем шестой луч уходил вниз, к земле. Калитку открыл человек в серой одежде, стянутой веревочным поясом. Он долго смотрел на мои губы.
— Ты пришел без будущего, — сказал он.
Я кивнул.
— Тогда входи до заката. После заката вход принадлежит тем, кто уже назван.
Его звали Авксентий. Настоятелем он себя не называл. В братстве вообще избегали прямых чинов. Там были Считающие, Дышащие, Слушающие Ступени, Хранители Ночного Слога. Женщины жили вместе с мужчинами, ели за теми же столами, спорили на собраниях, читали над больными числовые молитвы. На третий час после моего прихода меня провели в круглый зал, где стены уходили вверх сужающимся темным колодцем. На полу были выложены концентрические кольца из плит. В самом малом круге стояла чаша с водой. Рядом сидела женщина лет тридцати пяти, высокая, с гладко убранными волосами. На ее рукаве неподвижно держался крупный жук с рогатым лбом.
— Это Малха, — сказал Авксентий. — Она ведет шестое дыхание.
Женщина не поклонилась. Жук поднял передние лапки, словно благословил меня насмешливо и устало.
— А это Бан, — добавила она. — Он слышит только имена. Остальная речь проходит через него без следа.
В зале собралось около двадцати человек. Они садились по кольцам согласно недугу. Те, кто страдал от памяти, сидели ближе к стене; те, кто не различал собственную жизнь и чужую, — во втором круге; те, кто повредил время обещанием, — у чаши. Меня посадили почти вплотную к воде. Малха взяла Бана на ладонь и поднесла к моему лицу. Панцирь его был темен, с густым зеленым отливом. Существо казалось древнее всех наших слов и молитв.
Авксентий начал собрание ударом ладони по камню.
— Назовите час, где вы застряли.
Первым говорил старик с седой бородой:
— Вечер перед тем, как я согласился умереть.
Женщина в красном платке сказала:
— Утро, где я еще любима зверем.
Юноша с перевязанной шеей произнес:
— Третий день после моей смерти.
Все молчали. В Обители чужое безумие принимали с деловой почтительностью, как тяжелые сосуды, которые следует переносить обеими руками.
Когда очередь дошла до меня, я сказал:
— Снег. Полдень. Веревка.
Малха резко на меня взглянула.
— Имя упавшего.
Я молчал. Вода в чаше казалась темнее камня. Люди вокруг дышали в едином темпе: пять вдохов свободных, шестой задержанный. Так они слушали боль. Жук пополз по пальцам Малхи к ее запястью.
— Имя, — повторила она.
Я хотел сказать много слов: случай, скользкий уступ, буря, слабость, страх. Все эти слова толпились на языке, как бедняки у монастырской кухни. Имени среди них не было. Тогда Малха положила Бана мне на ладонь. От его веса по телу пошла судорога. Жук прижался лапками к моей руке, и я ощутил странную непристойность происходящего: мой грех, давно разложенный на объяснения, вдруг получил тельце насекомого, усики, твердый лобик, фасеточные глазки, право ползти по мне без разрешения.
— Дамиан, — сказал я.
На шестом дыхании зал словно наклонился внутрь. Никто не пошевелился. Бан замер, затем раскрыл тонкие скрытые крылья и тут же спрятал их обратно. Авксентий опустил голову. Малха взяла жука с моей ладони.
— Теперь речь знает, кого она бросила, — сказала она. — На рассвете начнем подъем.
Ночевать мне дали в длинной келье под кровлей. В ней стояли восемь лож, семь были пусты. Сквозь узкое окно виднелась вершина, освещенная луной. Я уснул одетым. Мне снилось, что Дамиан идет выше меня по снегу, целый, веселый, с тем же шарфом на шее. Я звал его, но рот выдавал только числа. Он обернулся и показал мне раскрытую ладонь. На ладони лежала маленькая темная ягода. Из ягоды торчали крылья Бана.
На рассвете Малха пришла с чашей горячей воды. Бан сидел у нее на плече.
— Сегодня ты отдашь горе глаголам, — сказала она.
— Я не умею.
— Умение здесь лишнее. Тебе понадобится стыд.
Мы вышли до первой трапезы. Авксентий шел впереди, за ним трое Слушающих Ступени, затем Малха и я. Тропа поднималась к старой площадке над обрывом. Там, по словам Малхи, прежние братья проверяли учеников числом: человек должен был пройти по краю и произнести шесть обещаний, каждое на выдохе. Ложная фраза возвращалась в тело болью. Правдивая оставляла человека без защиты.
На площадке стояли шесть низких каменных сидений. За ними открывалась пропасть. На дне блестела узкая вода, такая далекая, что ее движение казалось выдуманным. Авксентий велел мне встать у края.
— Первое слово: «я был».
Я повторил легко.
— Второе: «я есть».
Это тоже вышло.
— Третье: «я…»
Он не договорил. Все смотрели на меня. Бан перелетел с плеча Малхи на камень у моих ног. Я услышал слабое касание его лапок. В горле стало тесно. Будущий глагол поднимался, как зверек, которого держали в мешке семь лет.
— Скажи ему, — произнесла Малха.
— Кому?
— Тому, чье имя уже услышано.
Я закрыл глаза. Передо мной возникла веревка. Потом рука Дамиана. Потом его лицо, совсем близко, без укора, что было страшнее проклятия. Я стоял на краю, и мне вдруг стало ясно, что падение продолжается все эти годы. Падает Дамиан, падает веревка, падает мой взгляд, падает каждая недосказанная фраза. Внизу нет конца, лишь новые мгновения, где я снова отвожу глаза.
— Дамиан, — сказал я. — Я встречу тебя.
Слово «встречу» прошло через горло с болью, но не убило меня. Камень под ногами остался. Воздух не разорвался. Люди позади начали шестое дыхание, задержали его дольше обычного. Бан поднялся, описал передо мной неровный круг и сел на край чаши, которую Малха держала в руках. Вода в чаше пошла мелкими кольцами.
Авксентий приблизился ко мне.
— Теперь второе.
— Есть второе?
— У всякого будущего шесть ребер.
Я хотел отказаться. Малха резко схватила меня за запястье. В ее пальцах была такая сила, что я почувствовал себя живым против собственной воли.
— Не обещай очищения, — сказала она. — Оно любит самодовольных. Обещай явку.
Я смотрел вниз, туда, где темная вода резала камни. Слова собирались трудно, с мокрым хрипом. Я произнес:
— Я приду туда, где ты остановился.
Авксентий ударил ладонью по первому каменному сиденью. Слушающие Ступени ответили ладонями по остальным. Шесть ударов разошлись по площадке. На шестом Бан взлетел и ударился мне в грудь. Его панцирь был горяч. Я вскрикнул, схватил его обеими руками и прижал к себе. Насекомое не сопротивлялось. Малха подошла почти вплотную, взяла мои руки вместе с жуком и поднесла к моей шее.
— Третье слово скажешь позже, — прошептала она. — Если скажешь сейчас, погибнешь красивее, чем заслуживаешь.
В Обитель мы вернулись молча. На трапезе мне дали черный хлеб, вареные коренья и крепкое вино. Никто не поздравлял. Здесь не праздновали начало исцеления, так как начало часто бывало последней уловкой болезни. Вечером я сидел в круглом зале рядом с Малхой. Бан спал в деревянной чашке, накрытый тонкой тканью.
— Почему он слышит имена? — спросил я.
— Имена тяжелее прочих слов. Они падают ниже.
— А числа?
— Числа поднимаются выше.
— Значит, человек разрывается между ними?
Малха улыбнулась. Улыбка изменила ее суровое лицо, сделала его почти девичьим и тут же вернула прежнюю строгость.
— Человек обычно болтается посередине и называет это судьбой.
На четвертую ночь мне снова приснился Дамиан. Он сидел на уступе, где сорвался, и ел темную ягоду. Я сел рядом. Долго мы ничего не говорили. Потом он протянул мне половину ягоды. Вкус был резкий, с горечью незрелого плода. Я проснулся до рассвета и сразу сказал в темноте:
— Я выдержу.
Горло заболело, но слово осталось словом. Оно не рассыпалось, не вернулось назад. Я лежал неподвижно, слушая, как под кровлей стучит лапками Бан. Казалось, он ходит прямо над моей головой, взвешивает мое новое обещание, проверяет, сколько в нем крови, сколько тщеславия, сколько простой человеческой слабости.
Утром я ушел из Обители. Авксентий дал мне посох, Малха — сухую ягоду в маленьком кожаном мешочке. Я спросил, что с ней делать.
— Съешь, когда захочешь простого прощения, — сказала она. — Горечь удержит тебя от поспешности.
На нижней тропе я обернулся. Обитель уже сливалась с горой. Над крышей кружила черная точка. Может быть, птица. Может быть, Бан. Может быть, первое слово той молитвы, которая никак не выберет себе Бога и потому летает над людьми, пока они еще способны ошибаться адресом.
С тех пор каждую пятницу я ставлю перед собой чашу с водой и произношу имя Дамиана. Иногда вода остается неподвижной. Иногда по ней проходит слабый круг, будто кто-то коснулся ее изнутри. Я не прошу прощения. Прощение слишком быстро делает человека хозяином своей раны. Я говорю только: «Я встречу тебя». Потом сижу до шестого дыхания и жду часа, когда обещание получит тело, войдет в мою комнату с мокрой веревкой в руках и попросит меня смотреть до конца.