Клад. Часть 3 Глава 9

Глава 9
-----------

**
     А непроглядная ночь окутанная мраком, всё же пропуская чрез себя минуты и мгновения разлуки,
продолжала настилать вымокшим и почерневшим снегом будто стряхивая с рукава мёртвые звёзды,
и лес и овраги и скользящие поля. Всяка земля скрутится как одинокий постоялец, на вымокшей
безлюдной остановке, которого выгнали по средь этой самой ночи на улицу, за непогашенные три
последних месяца долга, и вот он стоит под мокрым снегом один, возле серенькой стеночки да радуется
коротенькому навесу, будто это и есть его дом, руками разводит да обхватывает себя, будто прижемаясь
к трубе в подъезде, в подряпанном пальтишке, да поношенных штанишках, шапку вязану натянув до
плечей, чемоданчик косой да в карманах босой, и размытая печать "младший сотрудник гидрометцентра"
попавший под сокращение. А как по нам? младший братец той Осени, что сидит на бережку в драном
платке у ставка с живыми слезами. Вот они последние дни ноябрьские, отраженные нищетой, теми кто
в этой жизни и крохе рад. Не накопили они богатства как другие, и никогда не гнались за ним, всё в этом
мире проходящее, кто на небо с Лазарем за одним столом, кто под землю как богач пировавший. Но
благодаря Танюше и Петру этот пир оказался немножко другим, но отдавший нисколько избыток свой,
сколько устой, внимая сердцу того Лазаря бившееся, быть может и хорошо что незнавшие приняли, ибо
знавшим им что прок от истины сей? Вон-на сколько Слову внемлют, но осенив себя крестом, тут же
забывают. Не в показном почитании небо наследуют, а в кротких трудах праведных. Не в золотой
порфире у киота, а в лепте последней с тряпчаной торбочки отданной. Не в молитвах во всеуслышание
всеузрении, а в слезах того мытаря, что в грудь себя бил. Окрылён не крыльями, но сердцем чистым.
Преуспел не в бдении, а в терпении живом. Что неживому до ран душевных? коль он жив, а в поступках
душу свою загубил? Неоправданному в миру на суду праведном легче, ибо всякий неоправданный
понесший наказание за истину оправдан будет. Правильно Пётр сказал что "в нерадении мы радость
познаем", потому как переступая через порог неправды, мы истину чрез лишения оправдываем. Ведь
не в избытке приносящем благо телесное, что так востребованно и почитаемого у неправды, но благо
духовное отсекая всё мёртвое, поднимаемся туда где жизнь наследуем.
     Тысяча лет всего лишь миг, для того кто необъятное в капле приумножив сотворил, ибо движемо всё
токмо единым Богом. В нём миры. Недоступные нашему взору. Ходотаи в Ангелах между небом и землёй
охраняют их. Премудрость от мудрости только в капле воды чистотой своей отличается, ибо в мудрости
больше сует. А мы умом хвалимся, но силы не имеем, потому что ограничены, не в познании а в терпении.
И что мы можем? Думать одно, говорить другое, а делать третие! Да, быть может, и слова мои пусты как
Эйткен [60], вон Женька (маслобойщик) скажет, "На кой нам всё это сдалось? Селёдки давай, водки да
холодца! Мы и сами с портками." Переступил через порожик сей, так и ступай куда шел.
     За порожиком то этим всяко досыта нахлебаться можно, только бы в неправде правды не увидеть,
застилает она глаза блеском всяким а сердце сладостью своей, того глядишь всё и за монетку чистую
восприймешь, ибо охотчих за порогом увлечь тебя али совратив с пути будет много..
     Колыхались лепесточки, озябших веточек дочки, разлетелись уж, кто на землю падал и плакал, кто
на воду в слезах тонул, проскрипели колёса да отцокали копыта, только ямки да полозья, только голая
степь да земля поношенная, как пальтишко того выгнанного на свет Божий. А свет струится в нём, а день
приумножаеться, и он уже как руки твои, горячие и хлебом пахнущие, увлекающие туда где под одной
крышей все живут, в этом доме места много, и тепла, и слова доброго. Всяко место родное где хлебом
пахнет, всякий уголок дорог если ждут, и всяк порог воды глоток, когда глаза улыбаються, ото всё Бог
коли сердце твоё не чураеться, таких-же голых как и земля сия.
     Ищите не там где все уже были, а там где оправдания не нужно искать, коль ми ты ноги омыл
голодному, то это для него будет уже больше чем накормил. Потому как пища эта суть духовная. Ибо ты
не ноги а сердце ему омыл, и душу укрепил, может сделал его самым богатым на земле, ибо сего
богатства так мало что и на снегу с огнем не сыщешь. Вынять камень из сердца не всяк может, а вот
бросить в тебя этим камнем, пожалуй досыта наберётся. И тогда скажи, кто голодный? Тот кто перста
просит промочить, или тот кто брошенные камни в хлеб и вино превратил? Убылью в убыль только губы
обветренные на морозе крепчают, так же как и каждое малое слово с тех губ слетевшее. Да с зажатым
ртом, чтоб мыслью то слово перерубить. Зато руки горячи, да душа безутешная, всё ей к порогу, да с того
порога вешняго чтобы весь мир собой, душой охватить, уже выбеленный, отмытый от пагубы,
чистёхонький, хоть в рубашки белые всех ряди, кто в том мире не прошел мимо крошки, что стоит на
вокзале у стены, с ручками холодными, да с горячим пирожком к сердцу его как мать прижемая, а в очах
тех весь мир, только подленный, настоящий, не раскрашенный кем-то за гранты и не взятый у совести в
займы, почерневший, от залапанных рук, покупая такую же душу за гроши, кому грошь от души, кому
таже за гроши. Всем так хочется каплю любви, в этом мире чёрном и белом, той любви что не скажет
"уйди", Я для всех в этом мире Божия!
     - Татьяна Николаевна, Татьяна Николаевна! Ах, ах, Голубчик мой! Где-же вы пропадали? Ой, все, ну все
вас обыскались! Егор Степаныч с Максимкой, - торопилась с расспросами вскидывая ручками Вера
Павловна, которая встретила Танюшеньку у входа в бытовку одна из первых, но более конечно зарделась
рассказать как можно больше новостей, снимая мокрый плащик и усаживая Танюшеньку на свою
кровать, - как ушли вас искать, до сих пор не повернулись! Макар Тимофеич намеревался вообще создать
Комиссию на предмет вашего исчезновения, и начал проводить следственные мероприятия! Се
державные Господа, обеспокоены до крайней невозможности. Митеньку сыночка, то и дело гоняют, за
вестями, о том как продвигаются поиски, - стряхивая мокрый беретик, - даже говорят какой-то Высоко
представительный родственник давеча приехавший с дядей своим. Ну очень красив и образован. Так он
кинулся в порыве своего благородного сердца искать вас и спасать, якобы вы заблудились в леску, и вам
грозит опасность! - снимая мокренькие туфельки, - Ой, голубчик, как же-ж мы наплакались. А звать того
миллионера Карамякин! Присовершеннейший господин! А ещё а ещё, Божечки мой, Ой, Божечки мой!
Самое главное не сказала! Банкетный вечер и Праздник се высоко представительных Господ Нам был
отдан! Да, да.. - накидывая на Танюшеньку тёпленький шерстяной платочек, - По личному распоряжению
нашего хозяина и покровителя Кирилл Антоновича вместе с много любимым папинькой Антон
Григорьевичем! Это не передать словами! Ой, а ножечки, ножечки то холодненьки! Дитятко моё бедное, -
растирая ножки, - Сколь глубока и любвинаполненна была речь Макар Тимофеича! Огласивнего желание
наших хозяев. Ох, Бог мой! - схватившись за щёчки, - Серёжка! Серёжка то наш, Таничка не поверишь! тут
такое! Только закончил не давно репетицию пьесы, кою написал на днях, "Середрианна" называется! Это
что то! Блеск высшего Порядка! Ему даже Николай Парфёныч аплодировали, с Макар Тимофеичем! Все
наши слезами обливались! Сейчас должны видно после последних приготовлений, Гостям постановку
ставить, ну они там сами разберуться когда будут ставить. Где дочки Глафиры Андреевны, Катюшенька
с Машенькой в главной роли! Да, вот так! - подмигивая и улыбаясь, дабы показать какие у них таланты
водяться! - Они там Ангельские цветочки исполняют! Это просто вообразить? Ну, духу подобно! Сам же
Сергей Николаевич, несколько ролей отрядил на себя. А главное! Заморское Чудище! Ой, Божечко,
Страшилище пристрашнючее! Словом за делом не передать, только оченьками, только оченьками, сей
трагидизм? кажется. Да, так кажется! вопрошая сердечком можно выявить! Ах, ах, Миленькая, а
повымокла как! Ой бедное моё дитятко, да и Скворушка бедненькая пред тобой повернулась и опять
спряталась. У Олесеньки у Олесеньки она! Кинулись все гуртом к ней, так она чуть совсем словеси не
лишилась, с перепугу хворенькая. Олеся её спрятала и в каморке своей заперла, велела только на
условный сигнал открывать, чтоб с расспросами не докучали, наши то празднолейки, всё то им надобно
знать!
     Все эти слова неслись как отголоски в тумане какими-то фрагментами, чередуясь и взаимо заменяя
друг друга. Танюшенька находясь будто в забытии, блуждающеми глазками колотилась ещё в сердечке
словами Алёнушки, будто постепенно возвращаясь на землю;
     - А, что? - будто и не слыша, - Миленькая, Вера Павловна, мне к Петеньке надо, он поди извёлся весь,
ведь я же ничего ему не сказала! чует сердечко как он страдает, не находит места себе, да и бьётся оно
всё сильней и сильней! Вон колошики, дайте мне, да что-нибудь сухонькое, да я побегу.
     И тут в сей момент на пороге с сенцев в комнатку старшей Поварихи Веры Павловны, Зося
Пеструшкина и Дуся Огородникова, чуть-ли не ввалились, в курточках и пальтишках на распашку, с
свисающими накинутыми платочками чрез шею,
     - Танечка! Танечка! Танечка наша! - бросились как две стрекозки на ягодку не на секундочку не
замолкая. - Лапушка, Заюшка, Ну где же ты? Ну как же ты? Холод то какой, а ночь то какая тёмная
страшная, поблыкивает на краю, видать гроза собираеться! Мы тут все в слезах, оббегали все бытовки,
все постройки, все пристройки. Петра Иваныча только что видели. Сам не свой. Ой, сам не свой! Вместе
с Максимкой и Егор Степанычем пришел, мокрый и грязный весь в болоте, вроде по плавням лазил. Да
не бойся не бойся, успокоили его! Сказали что ты в бытовках для служащих, к Василию Дмитричу
побежал быстренько переодеться, где его носило, Бог его знает! Сейчас сюда точно прилетит, Вон-на
уже делегация поспешает..
     Танюшенька не успевала, как давеча ни сказать, ни встать, ни даже толком переодеться, как тут ещё
неравнодушных и взволнованных посетителей несколько прибежало, среди прочих Макар Тимофеич и
Митька Серенький, так-же за их спинами выглядывал моряк Люлькин! который определённо
интересовался, "Чего ето все тут собрались?" "Может роли раздают?"
     - Так так! Никакого столпотворения! - взял быстренько ситуацию под контроль Макар Тимофеич. -
Татьяну Николаевну, вопросами Не засыпать!! Имейте совесть в конце концов! Татьяне Николаевне надо
переодеться! Они до нитки все повымокли! А вы что подсматриваете гражданин Люлькин? Здесь Вам не
Спектакль! - задрав носик и указывая пальчиком на дверь, - Вот вам моё высокое распоряжение! Станьте
у двери с той стороны, и Никого! Никогошеньки слышите меня?! Не пускать! А то ить вы не только
переодеться а и шагу Татьяне Николаевне ступить не дадите, - думая что небритость Люлькина будет как
раз кстати. - Ишь ты, сколь вас глазотёриков развелось! А ну марш марш все в гостиную!
     - Слушаюсь Ваш Благородие! - И небритый Люлькин чуть ли не отчеканил с совковой лопатой шаг к
входу со двора, приняв инвентарь как ружьё на карауле, с гордо поднятой физиономией к тучам.
     Митька тем временем из-за плечеков повыглядывав, с улыбкой полной счастья, в миг развернулся
и побежал отрапортовываться, неся на лице неотразимость такой привеликолепной Новости! которая
прицепит ему крылышки, в минуту доклада. Баня правда тоже хотел быстренько опередить Митеньку,
зная о том что Серенькому дано поручение незамедлительно сообщать о ходе разыскных работ, дабы
первому предстать пред Леонид Протасычем, тем самым показать что Митька - перемитька
Не справился! А якобы где-то шлялся, и можно сказать потёртые шкарбунцы свои обтёр о столь высокий
Приказ! С чем надеялся получить незабываемое наслаждение в минуту выговора Курголаповым Митьке.
"Ах ты-ж апельсиновый сюртучок, Желтенький да Красненький! Туда тебя, туда, в самую сырёхоньку
подсобочку затолкать!"
     Всё это происходило быстро быстро, как и Пётр Иваныч уже переодевшись в старенький но хороший
добротный костюм Василия Курлаева, который берёг его для исключительного случая, быть может для
того, чтоб одеть его на сынулькину свадьбу? Ну да и в целом больше-то не было ничего, а костюм был на
Петра в пору, потому как Василий за годы от своей молодости, несколько поприземился, а костюмчик
всё что только и видел это стеночки лакированного шкафчика, и был не тронутый ни временем ни молью
которому тоже было, лет лет.. вещички Петра Иваныча, а тоесть курточку пиджак и штаны, снесли в
прачечную, к заведующей Фросе Веснушкиной, которая конечно же отсутствовала, по столь всех
коснувшемуся решению, выше провозглашенному Макар Тимофеичем. Спустя минут пять? тут и сценка
разыгралась.
     - Не-ве-лено.. - позёвывая пробасил Люлькин. - Личный приказ, Макар, Тимофеича! До, особых,
распоряжений, Выше - стоящего руководства! - вытянул он, поддерживая ровней лопату.
     - Ну как-же невелено, Бог мой. Помилуйте голубчик! Она же Невеста моя! Прибыл я с ней.. - чуть-ли не
метался возле двери, то слева то справа заглядывая через широкое плечо Люлькина, чуть
растерявшийся и малость не в себе Калужный.
     - По-ка-жите Справку, - медленно зевая вытягивал Люлькин, - коли пОдали, заявле-ние в ЗАГСе,  - у
меня, чёткие Ин-стру-кции, "Никого не пускать!"
     - Да, что ты, ей-Богу Дмитрий, как не свой! Пётр Иванович два с лишним часа искал бегал Татьяну
Николаевну, Возлюбленную свою! Как тебе не совестно! От поди ты себя поставь на его место? Как бы
тебе такое, чтоб загородили проход? - вступался Курлаев всячески пытаясь помочь Петру.
     Люлькин тем временем закурил ранее скрученную козеножкой цыгарку.
     - Ты вот, - дым из носа выпуская, - Василий друг мне? Так друг! А сего гражданина я не знаю! Может,
он, шпион какой? Ему шляпу ещё, и точно Английскай шпион! Может по заданию британской разведок
прибывший? Ать? А то и пуще того, нанят похитить Татьяну Николаевну?! Может у няго диктофон
записывательный в кармане? А то, и секретный фотоаппаратик? А? Ть, То то! - прищёлкнул он языком, -
Время сейчас Полетически нестабильное! Ты, не серчай Васька, вот Макар Тимофеич явится, тогда и
разберёмся. А до прихода Выше стоящего начальства, Ни ни! И не за май! Аль ты хочешь чтоб меня
с работы попёрли? Уж кому как, а я на енто не согласный! Я пОтом, честью, и мозолями служу! И ни
коего разика не подвёл Кирилл Антоновича! А тем паче Антон Григорьевича! Так-то! Пойми меня Васька
не могу я! Я то со всей душой! Но долг, сам знаешь, Выше всяго!
     - Да я тебе щас! Да я тебе! Бармалей! Бюрократ! - вставила ручки в боки Ирина Карповна, - морда
синючая, Я вот всё Макар Тимофеичу расскажу!
     - Ты что, ошалел Димка? Это ж Пётр Иванович! Один из приглашенных гостей!
     - Да, да! - поддакивал Василий.
     - Намедни заказ в гостиной ставил, по распоряжению самого Антон Григорича! А ну, пропусти Я тебе
сказала! Ишь ты! Морда твоя небритая! Совсем ума лишился, - заступалась Манька Пелюлькина махая
полотенцем, больше ища справедливости!
     Но Люлькин держался как Шмидт на крейсере "Очаков"!
     Тут и Гришка Мохин подошел, думая может пайки раздают? и по небрежности начал занимать очередь,
а сам Люлькину машет;
     - Ты там на меня оставь! - и пытается протиснуться ближе к входу, - Да занимал я занимал! - вон у
Димки спроси, - обращаясь к не весть кому, - А, Кузьмич Кузьмич!! Ты за мной за мной! - машет еще
подошедшему находящемуся так сказать в лёгком недоумении Кузьмичу. И так сказать народу то
поприбавилось с учетом пришедших Ваньки и Кольки, и Малякин ещё откуда то взялся, наверное за
Кузьмичом увязался. Зося Марковна ещё подошла, так-же и Олеся Кузьмина. Ну, конечно-же не трагедия?
Но вполне себе драмка напускала дымку, вероятно того который Люлькин носом выпускал, насыщая азы
столь призабавной истории.
     - Да ить ты, каков служака! Нет, вы погляньте, стал на проходе и не пускает! И где-ж то беруться такие
стручки малохольные, ещё и лопату подцепил, сторожам на потеху, Морда синюча, Вот ты кто! тьфу ты.. -
не успокаивалась Ирина Карповна.
     Люлькин посвистывал и старался не обращать внимание сделав лицо максимально кирпичным.
     - А что дают-то, что дают? - прибежал временно убежавший Колька, который вернулся с огромны
мешком, и уже разнёс весть о том что якобы в бытовке старшей Поварихи, консервы заграничные сух
пайком раздают, в неограниченном количестве. За ним так-же поспешили принаровиться две кумушки
с большими сумками из прачечной, Зинка и Глашка, и ещё бабулька Прокофья Матвеевна, которой
прокричали на ухо по забывчивости той своего слухового аппарата, что мол Пенсионерам без очереди
дают! так Прокофья Матвеевна и тачечку двух колёсную прихвотила.
     - Ать милок, а чаво й т поздно то так дают? От те господа, - нагнувшись копошась чего-то в тачке,
вероятно подготавливая место, - Сами не сплють и других на то привечають!
     Пётр присел в сторонке на камень у ступенек, вероятно совсем выбившись из сил, понимая что всё же
придётся дождаться главного Управляющего Макар Тимофеича. И всё же отдал должное
непоколебимости сего сторожа Люлькина, которого в сути то и видел в первый раз, как и многих в сию
минуту подоспевших. Неравнодушные были около Петра, в лице Ирины Карповны и Маньки
Пелюлькиной, также и Василий.
     - Кого дают? Да никого не дают! Вон стоит, прыщ, никого не пускает! Ух я тебе! Придёшь ты за
бутылкой! Я тебе тоди дам! - махала полотенцем Пелюлькина.
     Толпа же была озадачена только одним, а именно выдачей Пайков.
     - Так, что здесь происходит? Никому не расходиться! Почему такое скопление народа? - подходил с
папочкой и указочкой подтянутый в своём клетчатом пальтишке и в шапочке как у д. Ватсона Макар
Тимофеич, которому лично был дан приказ препроводить Татьяну Николаевну в первую гостирую,
вместе с Петром Иванычем исключительно, понимая что тот уже давно рядом с ней, к крайне стоящим
с сумками работницам Прачечной Глашки и Зинки, о чём-то говорившим, мол, "Сколь щедры Господа,
и Пир отдали и паёк и льготы..? Да с учётом премиальных! Кто-ж такую щедрость им в головёнки то
надоумил?" Тут же к нему Кузьмич подскочил, намереваясь выделиться близ Начальства, так, как будто
он его правая рука!
     - Да-к паштеты, Многосветлейший Макар Тимофеич, вроде бы как, паштеты выдают! Понятное дело,
иначе как? С распоряжения Глафиры Андреевны! А на выдаче, так сама Брусничкина, Вера Павловна! По
двадцать банок кажись дают!
     Макарка на него дзыркнул, искоса так прищурился, с удивлением, думая, "Сколь же-ж распоясались
вы тут все без меня?" - как заметил Мохина, чего-то там в кучке толпы разводившего руками, на вроде
рыбаков, кои хвастаються пойманой рыбой. Сам же Макар Тимофеич как-то в сторонке на первых парах
остался мало приметным. Потому как Народ предвкушая весь был направлен взором к дверям и на
строгого небритого Люлькина, ожидая вероятно когда откроится дверь, и наконец начнут раздовать
Пайки. Ещё слышалось, промеж кучки народа как кто-то спрашивал, "А паспорт надо брать?"
     - Всё то Я куда не погляну, Везде Ты! - ткнув деревянной указочкой в сторону Мохина. Тот аж невольно
подпрыгнул. Будто его шпагой укололи в заднее плоское место, потому как задницей назвать это было
прискандалезно. - Всё то Ты лежебока Рыбка-ед народ каломутишь! Неужто давешний выговор никак
тебя не вразумил?? По, чьей, вине, создан ажиотаж Я спрашиваю?! - Все по какой-то причине тыкнули
пальцами почему то в Мохина. Сам же Гришка, чуть ошарашенный сгущающимеся тучами, над его
Передовой персоной, несколько втянул головёнку в плечи, вроде бы его нет. А слова сии вообще к
Люлькину направлены. В то самое время завидя высоко представительного Кузьмича, который как
голубок воркуя, поднатужил грудку, рядом возле Макар Тимофеича, "Предатель!" - слёзно прикусив
сухеньки губёнки, подумал Мохин, "А ещё друг называется!" Кузьма Пантелеймонович в свою очередь
не мог пропустить, ту долю благородной гордости во взгляде Гришки, которого как декабриста хотят
придать суду.
     - Так не он это! - развернувшись к Макар Тимофеичу лицом к лицу, чуть конечно присутулясь, но без
тени раболепства гордо заявил Кузьмич, потому как никогда бы не бросил своего друга в беде! И тем же
самым осиял себя нимбом в глазах "арестанта" Гришки Мохина. - Эт не понятно какой причиной всё то
стреножелось. Мы, тоесть я и Григорий Семёныч, намеревались в сторожку заглянуть, потому как
Татьяна Николаевна по неосведомлённости могла явиться именно туда. Она же не знала что дедушку
мы Ухея припроводили к себе в апартАменты, чтоб он там, тоесть в сторожке на отшибе не жался, всё же
хотели заботой старика окружить, мало не мало а в отцы то он нам годен, кстати, Алексей Семёнычем
звать! По фамилии так Скумуськов. Дед фашиста гнал, четыре года в разведке! Вот тако-ти, его б
пристроить, да назначить пособие, такие дедки-то больше для нас как отцы! Таких дедков на руках
надобно носить, а не то как наш дед без приюта да без крошки в кармане. Сказывали пять год ходил,
сюда то к забору, так никто то и руки не подал, акромя Татьяны Николаевны нашей. Сейчас деда в добре
и в тепле почевает. Богу на радость, а нам на совесть. Потому как мы всё должны снять и отдать ему, да
в ноги поклониться. Сколь оно мирок сей ныняшний, отцов да матерей наших, под ноги попирает, боль
да стыд, и как земля нас носит?
     Сия речь Кузьмича, несколько заставила слышавших приспустить глазёнки, потому как пристыжены
были, и поделом, ибо совесть была. Многие то видели Ухея, всяк не всяк а бывало и мимо проходили.
Макар Тимофеич почесал затылок под шапкой,
     - Молодец Кузьма Пантелеймонович! Ныне вам благодарность! Не за то что Мохина оправдывали, а за
то что Алексей Семёныча не дали забыть! Всё учтём, - раскрывая папочку и делая пометочки, - Дедушку
не бросим! Это я вам обещаю!
     Будто у всех на сердце отлегло, и как-то все вздохнули легче. Петя стоял в толпе рядом, слушая и
сердцем радуясь, ибо никогда бы не прервал сей минуты, по каким то своим личным делам.
     Люлькин же стоял как Оловянный солдат, гордо подняв небритый подбородок, ожидая приказа здать
караул. Но тут уже и сама дверька распахнулась, и на пороге, сияющая глазками неба стояла
Танюшенька, только ручки потянула к Петру, и он бросился к ней, и обхватив её поднял прижавшись..
Много ли им для Счастья надо? Коли они и сами, ото всё Счастье.
***

Примечания;

[60] Эйткен, самый большой известный кратер Луны. Имеет размер 2400;2050 км, являясь одним из 
       крупнейших известных кратеров всей Солнечной системы.

Продолжение следует;