Дело табак или кому мы курим фимиам

     В губернском городе N стоял гусарский полк на постое. Из всех гусар самый видный, поручик Дмитрий Храпов. Роста высокого, молодец пригожий, усы — торчком, грудь колесом, кивер — набекрень. Герой Аустерлица, царем примечен, генерал-фельдмаршалом отмечен. Все девки на выданье по нему вздыхали, простые мужики при встрече кланялись и шапки ломали. Одно в нём было худо — курил непомерно. И не просто курил, а табак жёг с утра до ночи, как паровоз (1).

     (1)Паровоз — это самодвижущийся механизм на силе пара и дров с углем. В то 
        время еще не был изобретен. Но мы то про него знаем.

     Трубка у него была — венецианская, с янтарным мундштуком. Табак — заморский, душистый. И уж как закурит Дмитрий — дым, хоть топор вешай, глаза щиплет, в горле першит.
     И вот, как-то сидит в креслах Дмитрий, в персидском халате, да в турецких туфлях, без задников, курит свою трубку, а уголек, которым только что прикуривал, возьми и упади ему из щипцов на халат.
— Черт меня побери! — вскричал Дмитрий.
     Как говорится, ты только попроси, а черт тут, как тут. Из клубов табачного дыма появился интересный господин:
— Доброе утро, Дмитрий Иванович, что хотите, что изволите?

— Ты кто такой? Что тебе надо?

— Меня зовут Мефодий Иванович, для друзей — Иваныч, на все руки мастер, могу помочь в любом деле.

— Ну ка, попробуй почини на халате дырку.

— Это не забота, вот получите, как новый.
      Удивился Дмитрий Храпов и говорит:
— Что еще можешь мне предложить?

— Да, вот выход из неудобного положения.

      Тут раздался стук в дверь и Прохор денщик всунулся внутрь:
— Барин, домохозяин просит принять его.

— Впусти!

— Мне придется отказать Вам, Дмитрий Иванович, от квартиры. Весь дом жалуется на табачный дым.

— Так я дымлю, — говорит Храпов, — для субординации! Гусар без дыма — что селёдка без горчицы.

— Простите пожалуйста, нет никакой мочи. Терпел до последнего. Могу дать три дня для переезда.
      И вышел из комнаты.

— Прошка, пройдись по Дворянской улице, поспрашивай насчет квартиры для меня.

      Прохор убежал. Через час вернулся. Есть свободные квартиры, но как узнают про Храпова, сразу отказывают.

— Давай посмотри на Купеческой улице.
      Прохор опять убежал. Скоро вернулся. Тоже есть свободные квартиры, но как узнают, что для Храпова, отказывают.

— Давай пройдись по Мещанской — посылает денщика Храпов.

— Да, будет тоже самое. Про Вас, поручик, слава по всему городу: табаком хозяев и жильцов изводите — говорит Мефодий Иванович.

Так что же делать?

— Я же говорил Вам, дорогой Дмитрий Иванович, могу решить любую проблему.

— А какой тебе, Иваныч, в этом прибыток?

— Люблю дым, Дмитрий Иванович, особливо хорошего табака. Напоминает мне родные места. Поэтому готов порадеть за человека, который распространяет вокруг сию атмосферу.

— Хорошо, порадей для меня в этом вопросе.

— Да, все уже сделано. Велите Прохору собрать наипервейшие вещи в чемоданы, пусть заложит коляску и мы проедем в новую квартиру. Остальные вещи завтра пусть перевезет.

— Прохор, слышал, что говорит Мефодий Иваныч. Делай, как он велит.

      Через час поручик со своим новым другом, с Прохором на козлах рядом с кучером подкатили к красивому дому на Дворянской улице. Храпов с Иванычем поднялись по лестнице и постучали в дверь.
      Дверь открыл слуга в ливрее. Он проводил их в гостиную на первом этаже. В кресле хозяйка дома курит трубку с невероятно длинным чубуком, вся скрываясь в облаках ароматного дыма:
— Здравствуйте, господа! Я наслышана, поручик, о Вас и о Ваших сложностях. Я могу предоставить Вам в моем доме квартиру из трех комнат на втором этаже. Ваш денщик может разместиться с моими слугами, там довольно места. Оплату мы обсудим после. Размещайтесь, отдыхайте. Феодор вас проводит.

      Вот так поручик Храпов убедился в полезности Иваныча, как  он и стал его теперь называть.

      Через недельку после переезда, пришли к Храпову на квартиру однополчане — поручики, да штабс-капитаны, народ бывалый, в карты играть. В преферанс, в штосс, в ералаш — кто во что горазд. Вина и денег принесли много для долгой игры, думали у Храпова выиграть, потому что он, по слухам, с утра до ночи курит, а ведь известно, как от этого мозги отшибает.
      А Храпов сидит в кресле, трубка во рту, в глазах — огонёк.
— Садитесь, господа, — говорит. — Сыграем.
     Сели. Колоду тасуют. Мефодий Иваныч, как по уговору, стал невидимым.

     Подходит к Храпову, сквозь дым шепчет:
— У него в руках король, дамку сбрось, не бери.
     Храпов сбрасывает. Противник удивлён.
— А теперь, — шепчет Иваныч, — бери туза. Он у вас в рукаве.

     Храпов берёт. Играет. Однополчане глазам не верят: он не глядя, не думая, бьёт козырем по козырю, туз по тузу. Играет так, будто сквозь карты видит.
К вечеру все проигрались в пух и в прах. Кто часы снял, кто цепочку и кольцо, кто долговое обязательство написал. Вышли от Храпова хмурые, как тучи.

— Братцы, — говорит один, — так играть может только нечистая сила. Откуда он знает, что у меня на руках?

— А я и говорю, он с чертом связался, — говорит второй, — видели, как он в дыму на сторону шепчет?

— Зарекаюсь с ним играть! — сказал третий.
      И зареклись. Больше с Храповым в карты не садились. А если случалось по службе встретиться, кланялись издалека, боялись.
      Храпов же сидел и усмехался:
— Вот видишь, Иваныч, хорошо мы их нагрели.

— А то, — отвечал из дыма невидимый голос. — Я, Дмитрий Иванович, на этом не последние сто лет живу. Вас, людей, всегда можно обхитрить.

      А тут и любовь приключилась. Дочь видного помещика, Наташа, стала к Храпову благосклонна. Девушка — кровь с молоком, русая коса, глаза — как два озера. Храпов начал за ней ухаживать: то подарки, то стихи в альбом, то катанья на санях.
      Вот как-то выехали они за город. Сани лёгкие, лошади вороные, колокольчики звенят. Храпов рядом с Наташей сидит, трубку держит.

— Дмитрий Иванович, — говорит Наташа, — неужели вы всегда с этой проклятой трубкой?

— Всегда, — отвечает. — Гусар без дыма — что селёдка без горчицы.

      Наташа засмеялась, а Храпов подумал: «Вот сейчас поцелую».
Придвинулся. Только губ девичьих хотел коснуться — а между ним и девицей, откуда ни возьмись, Мефодий Иваныч, невидимый, с холодом и дымом. Впихнул свои ледяные губы прямо между влюблёнными. Наташа как вскрикнет, как отшатнётся:
— Что это?! Холод какой!

— Мефодий! — прошипел Храпов. — Ты зачем?

— А затем, — шепнул черт, — что я тебе нужен, а она — нет. Она от меня тебя отвадит, читать молитвы заставит, в церковь поведёт. А мне такой табак не нужен.

       Наташа закуталась в шубку, отвернулась. С того дня встречаться перестала. Послала письмо: «Не могу, Дмитрий Иванович, с вами больше видеться. От вас какой-то холодный дух исходит».
       Храпов письмо сжёг на свече, а Иваныч из угла сказал:
— Не горюй, барин. Ещё сто таких будет. А эта не для тебя, уж больно нежна и скромна. Ты — мой.

       А тут и матушка написала: приезжай, сыночек, соскучилась. Храпов поехал. Въехал в отчий дом, сразу трубку раскурил. Мать обрадовалась, обняла, а он дымом её окутал. Она закашлялась, замахала:
— Митя, уймись, дышать нечем!

А он:
— Маменька, не ворчи, гусар без дыма, что селедка без горчицы.

      Так три дня и дымил. За это время дом весь прокоптил. Дым клубами стоял, как на пожаре. Мать со второго  этажа спускалась — упала на лестнице. Убилась до смерти.
      Храпов услышал шум, выбежал из комнаты, видит — мать лежит, бездыханная.
      Он вскричал:
— Иваныч! Это ты подстроил? Зачем?!
      А черт из дыма:
— Я, Дмитрй Иванович. Твоя мать мешала. Она хотела, чтобы ты курить бросил. А курить — это наше общее дело. И очень выгодное. Без дыма ни я, ни ты не нужны друг другу.
      
     Похоронил Храпов мать. На похоронах стоял с трубкой, дымил. Соседи шептались: «Окаянный! Мать хороним, а он смолит и смолит». И Храпов ничего не мог с собой поделать — потому что Мефодий сидел у него за спиной и шептал: «Ничего, барин, не горюй. Я с тобой».

     А тут грянула война. Француз на Россию полез. Гусары встали в засаде у леса. Ждут команды. Храпов трубку закурил. Мефодий Иваныч рядом стоит, дым раздувает-прибавляет.

— Не кури, Храпов, — шепнул кто-то из гусар. — Увидят французы.

— Пусть видят, — ответил Храпов. — Гусар без дыма — что...
Не договорил.
     Вдруг — бум! — ядро прилетело. Французы увидели дым на опушке, догадались, где засада, ударили из пушек. Начался ад. Гусары на коней, полетели в атаку, но Храпов не успел — ядро разорвалось рядом. Взрывом ему ногу раздробило, осколком грудь пропороло. Кровь хлынула.
— Мефодий! — закричал он. — Помоги!

     А Иваныч из дыма, спокойно так:
— А я здесь причём? Я же только за дым отвечаю. А за войну — твой командир. Гусар воевать должен, а не дымить на опушке.

     Тут ещё французские ядра — десятки гусаров полегли бесславно. Храпова вынесли с поля боя, перевязали кое-как, отправили в госпиталь.

     Долго лежал Храпов в госпитале, но раны не заживали. Доктора разводили руками:
— Дым, барин, дым ваши лёгкие сожрал. Кровь не чистая, рана гноится.

     Наконец отправили его в свой дом, умирать. Лежит в кровати, трубка в руке, дым клубами. Мефодий Иваныч сидит у изголовья, видимый теперь, с рогами, с хвостом.
— Ну что, Дмитрий Иванович, — говорит, — пора и честь знать.

— Иваныч, — шепчет Храпов, — спаси меня.

— Я не поэтому делу, спасать не моя епархия. Я, бес табачный, души забираю. Ты мне свою душу продал, когда в первый раз трубку закурил.  Знатно ты нам, нечистой силе, фимиам воскурял, табаком своим. Очень за это хвалю.

     Храпов хотел ответить, но вместо слов из горла пошёл дым. И кровь — чёрная, густая. Так он и умер с трубкой в руке, с дымом на губах.
     Тут трубка упала на пол, уголёк выпал, загорелся половик. Пожар начался. Соседи прибежали, потушили, но дом уже выгорел дочиста.

     И в дыму, над пепелищем, слышался тихий голос:
— Спасибо за дым, Дмитрий Иванович. Было приятно с тобой пообщаться. Теперь с настоящим дымом познакомишься.

     Мораль такова: С каждым вдохом табачного дыма мы вдыхаем немного духа вредного. И если кто-то говорит, что это помогает расслабиться — задумайтесь, а не черт ли это с вами в карты играет?

     Вот и сказке конец. А кто дослушал — тот уже молодец!