Чужое имя

Вечером в улусе нехорошо зашумели собаки. Они не лаяли, а выли, как пристяжные, у которых на глазах упал хозяин. Старый Доржо, сидя у очага, долго слушал этот вой, а потом сказал мне:

— Это абаасы пришёл. Он уже три дня ходит по краю стойбища. Вчера я видел следы на песке: три пальца вперёд, один назад. Человек так не ходит. И ночью кто-то шуршал в юрте, но никого не было. Я выходил с толи — зеркалом шамана, и в нём, со стороны хребта Хамар-Дабан, горели два зелёных огня. Ты, парень, из города, тебе смешно, но ты слушай: завтра не ходи к реке, там то место, где шаманка Дарима спрятала свой онгон в плохом месте, и теперь дух вылезает.

Я не посмел ослушаться. Но наутро сестра Долгор, маленькая и глупая, побежала к ручью мыть чашки. Я за ней. И пока я бежал, в воздухе пахло гнилым конским жиром — так пахнут чёрные шаманы перед камланием. У воды стоял туман, но не простой, а жёлтый, как будто кто-то сжёг старый можжевельник и развеял золу. В тумане сидела женщина в рваном дэгэле, спиной к нам. Она медленно расчёсывала волосы пястью со старыми ногтями. Долгор подошла близко и сказала: «Тётя, ты чья?» Женщина обернулась. У неё не было лица — только рот, длинный, как трещина в земле, и в нём шевелились белые черви. Она засмеялась голосом горлицы и сказала: «Я та, кто собирает забытые имена. Твоё имя Долгор, но оно уже не твоё. Сегодня ночью ты придёшь ко мне, и мы вместе споём песню». И она протянула руку — на каждом пальце было по семь суставов, как у ящерицы.

Я схватил сестру и побежал. Весь день Долгор молчала. Вечером её нашли у очага мёртвой, с улыбкой, и в глазах застыли два зелёных огня. А в юрте пахло гнилым жиром, и на пороге отпечатался след: три пальца вперёд, один назад. Старый Доржо сказал: «Абаасы взял её имя. Теперь он голоден и придёт за другим. Надо звать сагаан-буу — белого шамана, пока вся деревня не замолчала».