Глава 12. Городня, Городня, не забудет про меня

Глава 12. Городня, Городня, не забудет про меня

Вечером двадцать третьего февраля Саня Анисимов, на должности старшины роты сменившего списанного по «нелётке» Славика Разинского, закрыл уже изрядно потёртую папку вечерней поверки и доложил Бурому, что из отпуска прибыли все, лиц, незаконно отсутствующих, нет. Сегодняшний праздничный день, так удачно совпавший с окончанием отпуска, не задействовал нас в опостылевших праздничных мероприятиях, начинавшихся с самого ранья – кросса «трёшки», торжественного построения на плацу с неизменным митингом и послеобеденным выходом пешим порядком в драмтеатр на очередную театральную постановку, причём, обязательно на украинском языке.
- Внимание! – Бурый был без фуражки, в рубашке с погонами, можно сказать, «по-домашнему». – Ненужные вещи оставляем в каптёрке. Нужные вещи для убытия в учебные полки оставляем в чемоданах. На счёт конспектов решайте сами, нужны они вам там будут, или нет. Готовим к транспортировке своё оружие, упаковываем в ящики. Вместе с противогазами, напоминаю! Завтра после завтрака первая и вторая учебные группы, летающие в Певцах, поступают в распоряжение командования местного полка. Остальные – это третья и пятая, четвёртая и шестая ждут подачи транспортных средств. После чего грузятся и убывают в Городню. После обеда здесь никого уже не должно остаться. А посему, ночевать одну ночь будете без постельного белья, перебьётесь. Вопросы? Построение на ужин перед казармой через десять минут. После заниматься, чем сказал. В распоряжении командиров отделений.
Мы шумно разошлись по нашему этажу, заодно приветствуя тех, с кем не успели обоблызаться после прибытия из отпуска. И вот менее чем через сутки опять разъезжаемся на полёты и увидимся только спустя девять месяцев уже на четвёртом курсе. Увы, такова специфика лётного училища. Жёрик с Зией привезли рыбу, и на столе вечерней трапезы наличествовали они с географически противоположных морей – с южного Чёрного и северного Балтийского. Впрочем, большой разницы, которую гарантировали Жёрик с Зией, я не почувствовал – обычная пересоленная мумия, пахнущая водорослями.
После ужина сноровисто собрали оружейные ящики. Теперь мы с четвёртой группой официально считаемся одной учебной эскадрильей, во главу которой назначили Витю Плахотнюка из Кишинёва. Завалились спать прямо в спортивных костюмах, в февральской казарме было не выше двенадцати градусов. Плюсом к тому – отсутствие постельного белья. Бурый не возражал.
На следующее утро в пятницу нас на зарядку никто не поднимал, всех разбудил Анисимов, до прихода ротного начальства являвшийся старшим на курсе. После столовой наша местная эскадрилья, на несколько минут зайдя в казарму за вещичками для погрузки в полковой жёлтый «ПАЗик», уже бодро перемещались в направлении главного КПП Чвачи. Где их вновь гостеприимно ждало красное старинное здание с табличкой у входа «Казарма войсковой части 55618». А завтра-послезавтра они по воздуху будут переброшены на аэродром Добрянка. Мы же с подготовленными оружейными ящиками и багажом, скучали возле телевизора и ждали своей очереди. После обеда крохотный плац перед казармой ожил шумом подруливших «Уралов».
- Городня, на выход, - выключил телевизор вышедший из канцелярии Усов.
С ящиками, чемоданами, радиоаппаратурой и штангой с комплектом дополнительных блинов, которые так и не вернули на кафедру ФИЗО, шумно вываливаем на улицу. Забрасываем всё это добро в кузова «Уралов», работающие движки которых продолжали наполнять чадом морозную атмосферу завершающейся зимы девяностого года. Ну, а мы опять стоим на пороге неизвестного, так как убываем в совершенно незнакомый лётный коллектив, причём в городнянский полк, славившийся своим антидемократичным подходом к службе, излишним дисциплинарным самодурством и прочими малоприятными для курсанта «завёртыванием гаек». Эх, вот бы опять в Свессу…
В продуваемом тенте в шинелях было довольно холодно. Сижу возле заднего борта, поставив ноги на гриф штанги, чтобы она не каталась по полу бешено летящего «Урала». Заодно смотрю на улицу, прощаясь в очередной раз с цивилизацией в образе Чернигова. Покинув границы города, едем на восток до Киселёвки по относительно благополучной трассе и отворачиваем на север уже по здорово разбитой узкой дороге, на которой наш военный автомобиль с трудом разминается со встречными, иногда съезжая на обочину. Вскоре проезжаем древний городишко Седнев, чуть ли не ровесника Чернигова, а, может, и старше, судя по невнятным летописям каких-то киевских монахов. Мои скудные знания об этом населённом пункте заключались в небольших информационных выдержках о том, что именно здесь Черниговский князь Святослав, сын Ярослава Мудрого, наголо разбил двенадцатитысячную половецкую армию. За что получил повышение в Киев, став князем Киевским.  По дороге отворачиваем влево почти под девяносто, оставляя за бортом золотые купола Воскресенской церкви. Но не в ней снимали эпизоды первого советского ужастика «Вий», как до недавнего времени ошибочно считал, а далее, в расположенной за лесным массивом и оврагом деревянной Георгиевской. Примечательно то, что именно там была та кульминационная сцена, когда зомби-панночка домогалась Хому Брута, зачем-то отгородившегося от неё кругом из мела. Всё равно в конце загнулся, а девка-то, справная была. Заодно включил в список вероятных планов здесь когда-нибудь побывать, да как следует местные окрестности излазить. Через полчаса проезжаем указатель Городни. Наблюдаю в глазах моих товарищей некое разочарование. А что вы хотели, други? Городишко так себе, тысяч пятнадцать жителей от силы будет. Да и намного моложе Чернигова, можно сказать, юноша на фоне его, всего-то с семнадцатого века. Ничего примечательного в нём нет, за исключением того, что здесь когда-то во время полтавской виктории останавливался сам Пётр Великий, преподнеся в дар три пушки, точнее, только их стволы без лафетов, которые до сих пор стоят в центре. И, кстати, та нелепая история якобы возникновения топонима «Городня», ходившая в наших кругах, конечно же, была полным бредом: мол, Пётр Первый остановился здесь накануне какого-то своего поражения и поэтому на обратном пути, проезжая данный населённый пункт в состоянии крайней досады, назвал его «Горе дня». Что, потом, будто бы лингвистическим путём сгладилось в «Городню». Да нет, конечно же! Первый император Руси одержал в этих краях абсолютную победу, чему во время его триумфального шествия в стольный град Киев свидетельствовали презентованные местному населению орудийные стволы. Кстати во время этого же турне были переданы в дар несколько пушек также и Чернигову, составивших часть той знаменитой двенадцатиствольной батареи на Валу. Но и в этот раз самодержец Всероссийский тоже не расщедрился на лафеты, которые только лишь в девятнадцатом веке специально были привезены из киевского арсенала. И причина заключалась не в экономии средств, а в том, что в петровские времена лафеты орудий были деревянные, недолговечные. В общем, примечательного в Городне было мало, может, за исключением филиала московского телевизионного завода «Рубин», здесь существующего как «Агат», который был развёрнут в корпусах бывшей тюрьмы. Именно напротив него мы свернули в гостеприимно открытые бойцом со штык-ножом ворота КПП войсковой части 78733, обозначенные стелой устремившегося в небо самолета Л-29 с бортовым номером «45». Кстати, совершенно недавно узнал, что в шестидесятых годах именно этот учебный полк первым в СССР переучился на чехословацкую машину Aero L-29 Delfin.
Ну, здравствуй, наше новое пристанище! На ближайшие восемь месяцев мы твои обитатели. Кто знает, может еще, и четвёртый курс проведём здесь? Почему-то мне так сразу предвиделось. «Урал» неторопливо въезжает на очень компактную территорию, и это я посчитал несомненным плюсом, хотя бы исходя из того, что нам меньше придётся шуршать на ней, занимаясь наведением порядка: с недавних пор я стал закоренелым прагматиком. С кормового борта с любопытством смотрю по сторонам и отмечаю, что едем вдоль забора, сооружённого из звеньев так называемой «американки» - сегментов металлической взлётно-посадочной полосы. Позже окажется, что именно эту «американку» привезли сюда из разобранного аэродрома Малейки, где несколько лет простояла техника, задействованная в ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС. Додумались, блин… За этим забором просматривались многочисленные гаражные боксы и какие-то одноэтажные строения - скорее всего это был автопарк одной из частей обеспечения. Слева, сразу за КПП, обнаружился неплохой спортивный городок с великим множеством секционных турников, длиннющих брусьев-рукоходов, парой лопингов и даже небольшим футбольным полем с соответствующим ему малогабаритными воротами. Далее спортгородка виднелся зелёный одноэтажный барак, который оказался клубом. По ходу движения проезжаем аккуратное кирпичное здание с высокими окнами, с двух сторон окаймлённое крохотными, высаженными под линейку сквериками – плодом многолетнего курсантского труда по благоустройству территории. Это был штаб полка. За штабом, ему перпендикулярно, расположилось внушительное трёхэтажное здание – казарма срочной службы батальонов аэродромно-технического обеспечения  и связи. В своеобразном угле, образуемым штабом и этой казармой обнаружился небольшой плац с разметкой для строевых занятий, напротив которого на фоне вымахавших осин выделялось одноподъездное двухэтажное здание. Это наш будущий мозговой центр – учебно-лётный отдел. Далее левым разворотом огибаем заснеженный небольшой скверик, исполосованный пешеходными аллеями с немногочисленными лавочками, попутно справа оставляя лётную и солдатскую столовую. Обилие деревьев и их мощная стать в летнее время здесь сулило ютом. И, наконец-то, тормозим у кирпичного двухэтажного дома с двухскатной крышей ещё, наверно, сталинской постройки, и красной табличкой у входа «Казарма войсковой части 78733». К заднему борту тут же подходит какой-майор и командует выгружаться. Первым, кто нас встретил на городнянской земле, был начальник штаба первой эскадрильи Есипенко.
- Ящики с оружием заносим в комнату дежурного по полку, это по коридору направо. С ними разберёмся позже. Жить будете на втором этаже, после лестницы направо и ещё раз направо. Пока койки не занимайте, ждите постоянный лётный состав, он прибудет минут через пятнадцать-двадцать – полеты полчаса назад как закончились.
«Гляди-ка, вчера был праздничный день, а сегодня уже летают. Ну и порядочки у них тут!» - подумалось мне.
Поднимаемся с вещами по довольно-таки широкой лестнице. Второй этаж встретил сумраком, и лишь только в бытовой комнате горел свет, да жужжала бритва – какой-то солдатик готовился к заступлению в наряд. А вот и наши пенаты! На правой двери видим табличку «Спальное помещение 1 АЭ». Напротив, через коридор была аналогичная, но только с принадлежностью ко второй эскадрилье. Там будет жить другая наша эскадра из объединённых третьей и пятой учебных групп.
Комната с четырьмя окнами была довольно светлой и содержала двадцать семь коек с голыми матрасами и подушками. Ровно столько, сколько и нас. На окнах висели шторы. И что это?! Неужели самый настоящий тюль?! Стены покрашены в бежевый, потолок чисто выбелен, и ещё не выветрившийся запах свидетельствовал о совсем недавно произведённом ремонте. У дальней стены на тумбе стоял цветной телевизор местного производства «Агат». Вдоль левой стены находились двери двух кладовых, отмаркированных соответствующими табличками. В данный момент они были закрыты, и кто-то из наших уже проверял замки на прочность. Дощатый пол также был недавно обновлён свежей краской. Теперь надо как-то определиться с койками.
- Пацаны, - наш старший по эскадрильи Витя Плохотнюк сразу этот хаотичный процесс купировал, - давайте дождёмся распределения по звеньям, и потом в этом же порядке разляжемся.
Я подошёл к окну. На узких задворках обнаружились сортир и летняя душевая. Неужто и здесь уличный толчок? Не очень-то солидно для центральной базы учебного полка! За этими бытовыми заведениями был дощатый забор, к которому примыкал густо застроенный частный сектор – местный «шанхай». В заборе просматривались дыры, в которые без труда можно пролезть. Через несколько минут коридор казармы зазвучал шагами и голосами вперемешку со смехом. И несколько секунд спустя в наш кубрик ввалилась толпа людей в лётном обмундировании и шапках с офицерскими кокардами. Вот они - наши будущие няньки-инструктора! Впереди всех своим крайне невысоким ростом и подростковой щуплостью выделялся усатый дядька, лет тридцать, со смешинкой в глазах. Мне он сразу приметился тем, что очень был похож на известного сатирика Александра Иванова – бессменного ведущего телепередачи «Вокруг смеха». И тем, что уж крайне он тускловато выглядел на фоне Геры, нашего с Жёриком инструктора на втором курсе. Нет, только не он…
- Пожитков, Ермак, кто? – слышим его забавный фальцет.
Ё-мое!!!
- Мы…, - удручённо с Жёриком поднимаем руки, и по-очереди представляемся.
Толпа лётчиков разразилась дружным ржанием и остротами, типа, «вот тебе. Саша, повезло! Смотри, какой мальчуган!», «и что ты с ним делать будешь? Он же тебя в кабине не заметит!», «нормально, тебе, Степаныч, командир подсуропил!», ну и так далее. Он вяло отшучивался, рассматривая нас, но большее внимания в виде пристального осмотра с ног до головы, конечно, было уделено моей особе. Что касается меня, то планка настроения резко упала: данный товарищ на полголовы был даже ниже самого маленького представителя нашей эскадрильи Зии, а его цыплячья шея - немногим толще моего запястья. Да, это был он, мой инструктор на целых два оставшихся года обучения – капитан Александр Степанович Чирко. Комичную ситуацию несколько развеял вошедший в дверь начальник штаба эскадрильи Есипенко.
- Курсанты, внимание! Высотное снаряжение тех, кто в прошлом году летал в Климово, уже находится на аэродроме в помещении высотного снаряжения. Лётно-техническое обмундирование закрыто в той дальней каптерке. Ключ у меня, пусть старший ко мне потом подойдёт. Имущество тех, кто летал в конотопском полку, завтра оттуда должно будет доставлено. На довольствии с утра стоите. Вопросы? Постельное бельё тоже находится в этой же каптёрке. Ещё вопросы? Построение на плацу через пять минут.
Шумно вываливаем на улицу. До плаца полминуты ходьбы. Есипенко обозначил линию построения и, как положено, скомандовал: «Становись! Равняйсь! Смирно! Равнение на средину!». Вскинув руку в воинском приветствии, доложил подошедшему из учебного отдела крупному и плотному мужику, о том, что личный состав по его приказанию построен, что переменный состав прибыл на полёты, и лиц, незаконно отсутствующих нет. Потом мы традиционно какое-то количество раз потренировались здороваться, ибо без нескольких повторов «Здрав жел тащ плковник!!!» в армии знакомиться с начальниками не получается.
- Ткач, не прячься, я тебя ви-и-и-жу-у-у-у, - издевательски-певуче протянул он.
Мы оглянулись на Саньку, который, и вправду, прячась за рослым Витей Плохотнюком, неестественно глубоко втянул голову, да так, что почти засунул её за воротник шинели. По нашим рядам прошёл приглушенный смешок, ибо эту знаменитую историю с его оставлением на второй год знали все. Ну, а я, пользуясь моментом, рассматривал нашего нового эскадрильского босса, отмечая про себя, что он широк как в плечах, так в районе талии, имеет бульдожьи щёки и наметившийся второй подбородок, а также привычку несколько высокомерно смотреть выше голов. Да, это был легендарный командир первой эскадрильи подполковник Деркач Фёдор Иванович, который, позволю себе забежать немного вперёд, доведёт нас до самого конца, и мы будем первым выпускным курсом в его жизни. Нам представили управление эскадрильи, и далее был зачитан боевой расчёт. Мы выходили из строя и занимали свои места за своими лётчиками-инструкторами. Я, Жёрик, Муст, Зия, Жижко, Шейко попали в четвёртое звено улыбчивого майора Черникова. То, что нам сказочно повезло, потом узнаем от Ткача. И, увы, призрачная надежда окончательно рухнула, когда мы с Жёриком замерли за спиной Чирко, а я сверху с тоской созерцал завязки клапанов его зимней шапки, настолько он был низок. Увидев эту «картину маслом», Деркач саркастически хмыкнул.
- Через десять минут по звеньям поэкипажно все сидят на втором этаже УЛО в классе аэродинамики. Вольно. Разойдись. Разрешаю перекурить.
Учебно-лётный отдел внешне был похож на нашу казарму, можно сказать, здание такого же типа. Военные строители особо не заморачивались, и только внутренние перегородки решали, чем этому сооружению быть: либо административным зданием, либо жилым. На первом этаже слева располагался тренажёр ТЛ-39, за закрытой дверью знакомо визжали гироскопы преобразователей. Справа были апартаменты третьей и четвёртной эскадрильи: штаб, комнаты подготовки к полётам и класс тактики. Поднимаемся на второй этаж. Здесь находятся обиталища нашей первой эскадры и братской второй. Класс аэродинамики располагался в конце коридора налево. Мы с Жёриком заняли крайнюю справа парту за командиром звена Черниковым, которого вскоре между собой по-свойски будем называть дядей Колей.
За кафедру встал Деркач и довёл нам задачи эскадрильи на ближайший год. Прежде всего, мы, курсанты, должны будем от корки до корки отлетать крайне сложную программу, по которой у инструкторов в данный момент подготовки нет. В связи с чем, постоянному лётному составу аналогичную подготовку придётся проходить параллельно с нами. То есть, самим получать допуска, чтобы в следующих полётах раздавать их уже нам. Посему, картина вырисовывается следующая: на данный момент в полку всего несколько лётчиков могут летать на высший пилотаж и по другим перспективным сложным видам. Все они отданы приказом по части как полковые инструктора. То бишь, для размножения. Далее Фёдор Иванович озвучил другие параллельные задачи, касающиеся постоянного лётного состава, в основном заключающиеся в подтверждении их классной квалификации или получении оной. Закончил своё вводное вступление тем, что он, Деркач, в этом году будет сдавать на классную квалификацию «лётчик-снайпер».
- Интересно, - шепчу я Жёрику, - как он собирается это сделать? Посадками на точность приземления?
- Чирко! Это, твои, там болтают? Меня надо слушать, а не разговаривать! А то я скор на расправу. Правда, Ткач?
- Так точно, тащ полковник! – со своего места как ужаленный подскочил Санёк.
- То-то. Ткач знает. Присаживайся, Сашенька.
Потом мы пошли знакомиться. Мы с инструкторами, а они с нами. Наш учебный групповой класс располагался напротив канцелярии эскадрильи. Привычно расселись тет-а-тет. Чирко достал свою рабочую книжку лётчика-инструктора.
- Где и с кем летали в прошлом году?
- С капитаном Герасименко на аэродроме Свесса.
- Знаю такого. Пьёт много.
Мы с Жёриком пожали плечами, ибо выводы подобного рода нам делать было не положено. Чирко сразу же казался его прямой противоположностью. За исключением общего тщедушия, он был резко выраженным интеллигентом-эстетом, и сразу же предложил в неформальной обстановке называть его по имени-отчеству – Александр Степанович. И сам с самых первых минут знакомства к нам стал обращаться по штатными именам, что, конечно, неплохо, но настораживало какой-то своей неармейской неоднозначностью. Причём, вскоре он узнает наши с Ермаком курсантские клички, и периодически будет использовать их в припадке благостного настроения. И этой информационной утечке, конечно же, способствовал Зия. Так что, в нашем общении иногда проскакивали и «Лёлик», и «Жёрик». Причина его слабовыраженной армейской сущности стала сразу понятна: он был, так называемый, «досаафник». То есть, отлетал два года в УАЦ ДОСААФ СССР, и в период массового восстановления ВВС в начале восьмидесятых, вступил в ряды Вооружённых Сил. Через пару лет экстерном закончил Чвачу. В те времена ему подобными замещали инструкторские должности в ВУЗах, а высвободившимся профессиональным лётным составом укомплектовывали боевые полки. Чирко до мозга костей был интеллигентом, музыкантом – на гражданке играл в ресторане, неплохим, кстати, художником. В его биографии также отметилось участие в ликвидации аварии на ЧАЭС, в результате чего он получил немалое количество зивертов. Был лётчиком-иструктором первого класса, и это, кстати, для рядового лётного состава ВУЗ ниже командира звена являлось большой редкостью. Нам сразу же было объявлено, что разбирать по косточкам технику пилотирования, в том числе, её теоретическую часть, он не собирается. Мол, мы не новички в этом деле, тем паче, что осваиваем уже второй тип самолёта. И что, «раз вы стремитесь к получению высшего образования, будьте добры, ответы на вопросы ищите сами». В принципе, звучало логично, но всё-таки настораживало, ибо мы ещё не вышли на уровень рабочей самостоятельности, и хоть какая-то нянька, но в нашей жизни присутствовать должна. С Жёриком многозначительно переглянулись, но протестовать не стали, так как прекрасно понимали, что он следит за нашей первой реакцией, изучая нас таким образом. Ладно, полетаем, посмотрим. Вкратце он довёл нам ещё некую  полезную информацию об эскадрильском начальстве, на что надо обратить внимание, и с кем лучше «шутки не шутить». Ибо наш главный предводитель Деркач, человек хоть достаточно демократичный и с юмором, но борзость терпеть не станет. Зато с ним о многом, по-хорошему, можно договориться. С Остаповым, замкомэской, хоть он и вполне нормальный мужик, лучше держаться «на вытянутой руке», ибо несколько злопамятен, обязательно вспомнит в самый неподходящий момент. Борисёнок, наш замполит, «в принципе, по своей службе, не навязчив, зато хороший лётчик, и с удовольствием летает с курсантами». Марфенков, штурман эскадрильи, «занимается своими обязанностями, и если предпосылок по его службе не получать – с ним жить легко». Ну, и на счёт нашего командира звена. По его словам, лучшего человека мы вряд ли в ближайшей округе найдём. И закончил свой вводный инструктаж ошеломляющей информацией, о том что, наш же курсант по фамилии Вивчар в прошлом году по какому-то дебильному порыву души, возьми, да ляпни, мол, вот вылечу самостоятельно, то смогу даже угнать самолёт за границу. И уже утром следующего дня укатил на Совет училища отчисляться. Как это стало известно в верхах – история умалчивает. О дальнейшей его судьбе тоже ничего не известно. Так что, «мальчики, лишнего не болтать, уши есть везде». В общём, как мы поняли, жить здесь можно, надо лишь немного адаптировать своё сознание под новые реалии.
Под неторопливую беседу просидели до ужина. Чирко (кстати, мы тут же придумали ему кликуху «Чирик») попутно изучал наши с Жёриком лётные книжки, задавая какие-то вопросы, причём, о наших личностных аспектах в том числе, о том, чем любим заниматься в свободное время. Что я таскаю железо – это он понял сразу, ну а Жёрик ничего лучшего не выдал, как то, что любит пожрать-поспать. Затем опять было построение, на котором Деркач объявил с завтрашнего дня начало наземной подготовки к полётам, а в понедельник мы уже осуществим свою первую вылазку на аэродром. К этому времени мы уже должны будем привести в порядок своё ЛТО и оформить полётные карты. После Деркач довёл непопулярное решение: в нелётные дни мы будем ходить только в повседневной форме одежды. Однако, не смотря на наше тихое разочарование, ведь комбезы с облегчёнными лётными ботинками были не в пример удобнее «хэбэшек» с сапогами, это было разумно, так как наши лётные вещички вряд ли выдержат ещё один цикл постоянной носки. А новые мы получим только перед полётами четвёртого курса. Далее Деркач сообщил, что увольнений в город в ближайшие выходные не будет, на счёт следующих он подумает с учётом нашей дисциплины и прилежания в учёбе. Ответственным по эскадрильи сегодня будет Остапов, завтра Борисёнок. И если в эти дни по наши души их вызовут на службу, то лучше сразу писать рапорт на отчисление, ибо он залётов по глупости никогда не прощает, но если надо, всегда идёт навстречу. Ну, а группе капитана Чирко (мы напряглись), в ближайшей перспективе предстоит выполнить кое-какую работёнку, задачу на которую он нам поставит в понедельник на аэродроме. Далее следует команда до ужина изучать окрестности, климовской группе разобраться со своим лётно-техническим обмундированием, а после ужина объявлено свободное время. Завтра построение в девять утра и далее по плану наземной подготовки к полётам.
Наконец-то нас распустили, и мы с Жёриком, Зией и Шелеповым пошли знакомиться с остальными объектами этого компактного гарнизона. Через аллею и волейбольную площадку находился надувной ангар. Это был самый настоящий спортивный зал с баскетбольными кольцами, и оттуда сейчас доносились шлепки по мячу, свист и громкие азартные голоса. К спортзалу слева примыкало кирпичное строение с раздевалкой и душем. Ключ от душевой постоянно находился у дежурного по полку, и его всегда в любое время можно было взять. Конечно, в здании котельной была солдатская баня, но ни разу мы там не были, пользуясь вышеуказанным душем, что, кстати, здесь считалось исключительно офицерской прерогативой. Справа от спортзала расположилась одноэтажная кирпичная санчасть, в ней было всё необходимое: палаты, перевязочные и даже мини-операционная с настоящим круглым многоламповым светильником. За спортзалом был буфет типа «чепок», и возле него постоянно оттиралась небольшая группа бойцов срочников. Слева от спортзала за опоясывающей по периметру служебную часть дорогой, в ряд стояли солдатская и лётно-техническая столовая. Далее, как бы продолжая этот ряд, находилось здание склада материально-технического обеспечения. И завершал эту линию нерабочий КПП, отделяющий служебную территорию от жилой. Служебная часть гарнизона была настолько компактной, что умещалось в границах стандартного стадиона, один оборот, если бежать по опоясывающей её дороге, как раз составлял ровно четыреста стадионных метров. Жилая часть состояла из двух двухэтажных зданий пятидесятых годов постройки – общаги лётного и технического состава, и шести пятиэтажек «хрущёвок» с военторгом, примыкающим к торцу к одной из них. Через дорогу на север мы увидели котельную. Кроме солдатской бани, там ещё была сапожная мастерская, что очень даже кстати: на моих хромовых сапогах кожаная подмётка протёрлась до стельки, туда набивался снег, и каждая лужа давала о себе знать промокшими насквозь носками. Ну не предназначена генеральская обувь под наши бега! Ну, а за котельной виднелся непременный атрибут любого жилого массива – ряды гаражей-самостроев.
Время ужина ещё не подошло, и мы, наконец-то, решили определиться с койками, ибо боевой расчёт, согласно которого мы должны расположить свои тушки в спальном помещении, нам уже довели. Из открытой дальней каптёрки раздавались истерические голоса: «это моя куртка! Не трогай!», «тормоз, вот твои ботинки!», «ты нахрена мой комбез взял?!» - бывшая климовская эскадра разбирала свой лётный скарб. Наше крайнее звено заняли койки у входа, и моя оказалась самой крайней. Отлично! Люблю открытое пространство. Из коридора примчался счастливый Жёрик:
- Лёля! Там в конце коридора сортир!!! Прикинь!!! Не надо будет на улицу бегать!
А за ним в кубрик ворвался восторженный Саня Жижко:
- Лёлик, на первом этаже есть качалка!!! Погнали, покажу!
Ну да, каждому для полного счастья что-то нужно. И не всегда это будет одним и тем же. В общем, в нашей казарме для жизни было всё необходимое. Начал понимать, что мне здесь стало нравиться. Качалка, кстати, одно название, находилась в комнате напротив дежурки. И из спортивного инвентаря в ней была только шведская стенка с висящей на ней рамочной перекладиной, да несколько пудовых гирь и детских шестикилограммовых гантель. Зато в углу стояла оббитая чёрным дерматином настоящая гимнастическая лавка, на которой очень здорово жать штангу, а не составлять в один ряд табуретки, как это нам приходилось делать. С Саньком решили, что свою штангу мы сюда не припрём, оставим её в своём кубрике, где было достаточно места, чтобы организовать спортуголок, но эту самую лавку постараемся отсюда слямзить. И желательно, чтобы этого не увидел дежурный по полку. Акцию назначили на сегодня в полночь.
Наконец-то наступило время ужина, и мы, пройдя строем целых пятьдесят метров, дружно ввалились в одно из самых важных курсантских заведений. Местное заведение военного общепита показалась мне менее просторным, нежели сравнивать с лётной столовой в Свессах. Также состояло из двух залов: лётный и технический состав питались раздельно, как и положено по приказу. В нашей половине мы расселись по четыре человека, а предприимчивый Жёрик для нашей четвёрки сразу же забил самый ближний к раздаче стол. От половины, где питался постоянный лётный состав, нас отделяла импровизированная перегородка из столбов, украшенных вазонами с цветами, и каким-то картинами с пейзажами. В общем, обычное оформление заведений подобно рода. Накормили нормально. Нештатный эксперт «нормальности» Жёрик, вроде, остался довольным.
Первая ночёвка прошла замечательно. Ответственный по эскадрильи Остапов появился перед самым отбоем,  когда мы уже лежали в койках. Банально нас пересчитал по головам, пожелал спокойной ночи и выключил свет. Это и была вечерняя поверка. Всё-таки здорово быть старшекурсниками!
В субботу до обеда занимались картами. Район полётов с юго-запада на северо-восток пересекала международная воздушная трасса «Киев-Москва». Нас сразу же «обрадовали» тем, что полёты здесь иногда прикрывают, а борта по команде «ковёр» экстренным порядком сажают, когда по этой трассе проходят лайнеры с отечественными или заморскими шишками. В этом районе полётов было также восемь пилотажных зон, если считать зону над точкой, большой маршрут на средних и больших высотах и короткий маловысотный. В сорока километрах на северо-западе развёрнут собственный авиационный полигон, располагавшийся почти строго по центру между аэродромами Городня и Добрянка, и имел забавный позывной «Спиртовый». На этом курсе нам с ним предстоит тесное знакомство, когда начнём осваивать стрельбу по наземным целям с реальным применением боевых средств поражения. Все пилотажные зоны располагались к северо-западу, северу, северо-востоку от точки, и лишь только одна, самая большая, к югу с центром над населённым пунктом со смешным названием Тупичев. Она использовалась для отработки фотострельбы по воздушным целям и воздушных боёв. Но особую уникальность имела вторая пилотажная зона с центром над посёлком Сеньковка, которая находится в месте схождения границ трёх республик – Украинской ССР, Белорусской ССР и РСФСР, точнее, Гомельской, Брянской и Черниговской областей. В этом месте установлена памятная стела «Три Сестры», имеющая официальное название «Монумент дружбы». Здесь ежегодно, начиная с семьдесят пятого года, в последнюю субботу июня проходит Международный фестиваль славянских народов «Славянское единство». Имеет высоту семьдесят пять метров и окрашена в радикально белый цвет, благодаря чему центр второй пилотажной зоны в хорошую погоду можно было увидеть с нескольких десятков километров. В район полётов Городни входили также известные городки Щорс - малая родина Николая Александровича, и Корюковка, печально известная массовой расправой над мирным населением в годы Великой Отечественной. Тогда в отместку за активное партизанское движение под руководством первого секретаря Черниговского обкома партии Фёдорова, в один день были казнены почти семь тысяч человек. Считается одним из самых массовых карательных актов с мирным населением за всю историю войны. К тому же городок был полностью разрушен, из почти полутора тысяч зданий уцелело всего десять. Ну, а северо-восток нашей полётной карты замыкал древнейший город Руси – Новгород-Северский, кстати, являвшийся одним из поворотных пунктов нашего учебного маршрута. Точную дату, точнее, эпоху его возникновения, до сих пор определить не смогли, ибо по первым упоминаниям от Владимира Мономаха, уже в десятом веке здесь был полноценный город с княжеским двором, храмами, казармами дружинников и мастерскими ремесленников. И даже с торговым посадом, состоящим, как и полагалось, из окольного города, острога и подола. Именно отсюда был осуществлён неудачный поход князя Игоря Святославича против половцев, ставший широко известным, благодаря летописи «Слову о полку Игореве». В общем, местность, над которой мы будем летать в этом году, в историко-военном плане была довольно интересной.
После обеда субботы и до понедельника нам было предоставлено свободное время, но, как накануне определил Деркач, пока без увольнений. Во второй половине субботы, я, занимаясь размещением своих вещичек в шкафчике, услышал восторженные звуки приветствия, доносившиеся из спального помещения. Выскочил из каптёрки и увидел улыбающегося в усы Саню - нашего эскадрильского старшину с аэродрома Свесса. Гляди-ка, у него на шинели уже погоны прапорщика! Наконец-то подъехало наше лётное добро! Вываливаем на улицу, быстро опорожняем кузов знакомой с прошлого года «шишиги». Одежонку развешиваем в шкафчиках, а зелёные тубусы с ЗШ готовим для отправки на аэродром ближайшей оказией, где их примет самая настоящая группа по обслуживанию высотного снаряжения. Теперь они будут мыть амбушюры кислородных масок, а не мы, что регулярно год назад приходилось делать обычным хозяйственным мылом. Ибо тогдаташний прапор-медик очень любил анализировать их чистоту под угрозой вплоть до отстранения от полётов. Теперь этим займутся настоящие профессионалы, в арсенале которых будут необходимые спецсредства.
Первое воскресенье на новом месте прошло спокойно. Ответственный по эскадрильи замполит Борисёнок в расположении так и не появился, либо нарисовался настолько инкогнито, что мы его даже не видели. До обеда я изучал район полётов по уже свой личной карте, бесчисленное множество раз рисуя его в голове. А потом помогал Саньке Жижко обустраивать в нашем кубрике спортивный уголок, теперь уже пополнившийся настоящей гимнастической скамейкой. Спортивный сезон на новом месте тут же незамедлительно был открыт. В гости «потягать железо» стали захаживать наши однокурсники из второй эскадрильи. У них, кстати, комэска, в отличие от нашего Деркача, профессионального «шкраба» с самого выпуска, в систему ВУЗ пришёл из боевого полка на МиГ-25. Что, конечно же, в нашей курсантской среде вызывало нешуточное почтение. Имел знаменитую космическую фамилию Леонов, был нормальным дядькой, хоть и очень маленького роста, что, конечно же, в корне рушило общепринятую курсантскую аксиому: чем у человека голова ближе к заднице, тем он г….
Остаток воскресенья провёл за чтением, бессовестно вломившись в тумбочку Ткача, несмотря на свою разгильдяйскую сущность, большого любителя книг. У него всегда можно было поживиться чем-то интересненьким, и вот я, пока он отсутствовал, мгновенно проглотил томик Гарри Гаррисона из цикла «Билл, герой Галактики», сожалея об отсутствии остальных книг из этой серии. Кстати, почему-то именно Ткача и только Ткача Деркач отпустил в увольнение при существующем полном запрете для остальных. И как это у него, общепризнанного разгильдяя-залётчика, получается?
В понедельник для проформы на подъём пришёл сам Фёдор Иванович и в дальнейшем больше этой ерундой не занимался. А зачем? У него целая бригада замов и командиров звеньев. Объявил, что является прогрессивным человеком, а «по исследованию японских учёных утренняя зарядка крайне вредна, ибо резкий переход от состояния сна к состоянию бега для здоровья весьма опасен». Так что, принудительной зарядки здесь для нас не будет, только если для особо желающих. Но спортом заниматься рекомендовал, так как экзамены-зачёты никто не отменял. И даже взрослых лётчиков раз в месяц терзает начфиз полка, свистя в свой свисток и заполняя ведомости сдачи нормативов. В общем, по его словам, это ваши будущие проблемы, решайте сами. Вот такой он, наш Деркач. Но не скрою, некоторые его жизненные позиции стали приходиться по душе.
После завтрака мы погрузились в «Урал» с кунгом, подогнанного прямо к столовой, и поехали на аэродром. Который, в отличие от Свессы, был довольно-таки далеко от служебной зоны, и пешкодралом этот путь можно было проделать не менее чем за сорок-сорок пять минут. Располагался он юго-восточнее улицы «Вокзальная», за городом переходившую в областную автодорогу Н-28. Ближний привод с основным посадочным курсом находился на обочине улицы «1 Мая» и, если ехать в сторону вокзала, он, в «шашечку», был виден по правому борту. Аэродром утопал в островках берёзовых рощиц, среди которых уютно расположились домики инженерно-технического состава, с небольшими клумбами, отороченными списанными пневматикам. И я был уверен, что летом здесь обязательно будут высаживаться овощные грядки. Возле одного из домиков, на двери которого была пришпилена красная табличка «Авиационно-технический отряд 1 эскадрильи», «Урал» остановился. Напротив, через дорогу, по которой мы только что въехали на территорию аэродрома, в обрамлении раскидистых сосен находилась ТЭЧ с бетонными капитальными ангарами. На площадке перед ней, вымощенной из аэродромных плит, выстроилось около десятка самолётов. За их хвостами из таких же плит были сооружены газоотбойники. Нас представили технарям, и повели на стоянку самолётов. Такого количества одновременно стоящих бортов я ещё не видел! Они стояли как на бетоне, так и на грунте, усланном железной «американкой». И я насчитал не менее четырёх рядов хвостов, уходящих вдаль, что по самой примитивной прикидке соответствовало не менее полутора сотням крылатых машин. Но такое скопище самолётов здесь ненадолго. Как нам сказали, в ближайшую неделю какое-то количество их будет перегнано в Добрянку, где начнёт свои первые полёты эскадрилья второго курса. Кстати, самолёты были разномастные, от серебристых до новеньких лакированных, между которыми был диапазон в несколько десятков серийных выпусков. Сам аэродром оборудован посадочной радиомаячной группой с обоими стартами и имел квалификацию «аэродром первого класса». Нам уже объявили, что в духе нового экспериментального курса мы будем заходить на посадку не так как в прошлом году – по системе ОСП с РСП, то есть, по приводам и с горизонтальной площадкой до момента пролета дальней приводной радиостанции, а по радиоглиссаде, вклиниваясь в неё с дальности двенадцать, и до прохода ближнего привода выдерживать заданный угол снижения в два градуса сорок минут. При этом, ориентируясь по «костям», то есть, по курсовой и глиссадной планке на навигационно-пилотажном приборе, постоянно загоняя их в центральный кружок. Привода, радиокомпас, маркеры и команды с земли уйдут на второй план как элементы контроля.
Познакомившись с техсоставом и эскадрильской стоянкой самолётов, пешим порядком двинулись к КДП, стандартно совмещённой со зданием высотного снаряжения. Которое, помимо своего прямого предназначения, имело кабинет медосмотра, столовую и ещё кучу служебных помещений, назначение которых нам ещё предстоит узнать. Сразу в дверь с табличкой «Комната хранения высотного снаряжения» заносим прихваченные с собой зелёные тубусы с «горшками», сдаём их прапорщику в возрасте, который тут же сообщает, что к полётам каждому из нас будет выделен свой индивидуальный шкафчик. Где будут храниться шлем, маска и противоперегрузочный костюм. Заодно объявив, что если у кого-то будут проблемы с ларингофонами, обращаться к нему, выдаст новые. Для этого рекомендовал их сразу же проверить, указав на специализированное под эти цели оборудование. Блин, всё так солидно!
Контрольно-диспетчерский пункт имел четыре этажа, если считать верхнюю стеклянную башню. Кое-кому из нашей шестой учебной группы этот объект уже был хорошо знаком по событиям двухлетней давности, когда мы на учениях захватывали этот аэродром в составе своей диверсионно-разведывательной группы. К восточной стене КДП примыкало одноэтажное продолжение – это был класс предполётных указаний, он же – комната отдыха лётного состава. Здесь же находилось царство объективного контроля. Всё очень компактно и удобно. На улице перед входом в тени тополей расположилась курилка. А чуть дальше, к обязательному вездесущему объекту типа «сортир» в лесопосадке, вела асфальтированная аллея. С фасада класса предполётных указаний, примыкая к стоянке, находился тренажный городок. За его заборчиком обнаружилась модель полёта в зону на сложный пилотаж, скрученная из металлических лент и приваренная к вертикально торчащим забетонированным арматуринам. Забавно! И кто же эти ленты гнул и крутил? А, главное, как? Дальше к юго-востоку шла полукилометровая централизованная заправочная точка (ЦЗТ) со стационарными  топливными колонками и осветительными столбами напротив каждого кармана. Сзади на грунте в ряд стояли несколько десятков металлических газоотбойников. Хорошо был виден домик ИТС в «шашечку», расположенный, как и положено, строго по центру стоянки. Оттуда старший инженер полётов своим объективным и строгим взглядом контролирует все наземные процессы лётной смены. Далее угадывалась уходящая вдаль магистральная рулёжная дорожка, с юго-восточной стороны окаймлённая небольшим лесным массивом. А наискосок через взлётно-посадочную полосу просматривалась та самая рощица, где мы два года назад сидели в засаде во время той нашей той знаменитой «городнянской виктории». И вот теперь мы здесь будем летать. Интересно, ещё помнит те события командир полка Рогатин? Говорят, за проваленную тогда оборону аэродрома какое-то серьёзное взыскания он, всё-таки, отгрёб. Но будем надеяться на его профессиональную объективность, и что на нас он отыгрываться не станетт. Да нет, конечно же, откуда такие бредовые мысли?
Навели порядок в классе предполётных указаний, который, кстати, был закреплён за нашей эскадрильей. Он был стандартной схемы, с рядами парт, классной доской за трибуной и немалым количеством схем полётных заданий на стенах. Которые были подписаны «КУЛП УС ИА-87» и уже не соответствовали новому курсу учебно-лётной подготовки девяностого года. Чирко шепнул, что кому-то это всё придётся в кратчайшие сроки переделать. И он оказался абсолютно прав, можно сказать, «накаркал»:
- Группе капитана Чирко командованием полка поручена особая миссия. Чирко, понимаешь, о чём я?
- Не совсем, Федор Иванович!
- Не «Федор Иванович», а товарищ подполковник.
«Вот же, блин, какие натянутые отношения!» - забеспокоился я. Что-то мне уже не нравится этот официоз, тем паче, в присутствии подчинённых!
- Группе капитана Чирко предстоит выполнить работу по изготовлению стендов полётных заданий в соответствии с новой программой лётной подготовки. То бишь, закрасить на стендах старые рисунки и вместо них изобразить новые. Какой художник так делал, а, Пожитков?
- Репин! – вскочил я.
- Правильно, Ван Гог. Садись. Видишь, Александр Степанович, как твои подчинённые отстают в гуманитарном воспитании? Надо исправлять, что поделаешь...
Вопреки своей «официозной» позиции, Деркач позволял себе некую фамильярность. Барин, понимаш…
 - Так вот, к нашим баранам. Придётся изготовить их целых три комплекта: сюда в класс предполётных указаний, в класс аэродинамики в учебно-лётном отделе и для лётно-методического отдела училища. Причём, всю эту работу необходимо выполнить до начала полётов с курсантами. Эскадрилья начнёт летать только после того, как вы изготовите крайний стенд. Это понятно?
- Но, товарищ подполковник…, - с места подорвался уже Чирко.
- Я ещё не закончил. В помощь группе художников, - Деркач обвёл своим тяжёлым взглядом наши притихшие ряды, - назначается… назначается…, ну, вон тот рыжий, который постоянно ехидно улыбается. Фамилия?
- Курсант Зиядханов! – подскочил Зия, и с его физиономии глумливая ухмылка, адресованная в наш с Жёриком адрес, моментально исчезла.
- Чей курсант?
- Мой, - со вздохом поднялся самый молодой лётчик нашего звена лейтенант Копань.
- Поступаешь в полное распоряжение капитана Чирко. Справитесь, Александр Степанович, или ещё помощников определить?
- Попробуем, Фе… товарищ подполковник…
- Не «попробуем», а «так точно». Краску, кисточки, плакатные перья, что там еще, гуашь, получите у старшины эскадрильи. Рекомендую приступить прямо с завтрашнего дня. И ещё, раз будете заниматься художественными вопросами, чтобы других от учебного процесса не отвлекать, вам предстоит выполнить ещё одно задание. Пока останьтесь в классе. Зиядханов, ты мне здесь тоже не нужен. Остальные, внимание! Быстро снимаем стенды со стен, также шустро грузим их в «Урал» и везём на базу. Самых нерасторопных дополнительно отдам в рабство к художникам. Вперёд!
Народ мгновенно сорвался с мест, сдёрнул со стен порядком выцветшие и запыленные стенды, в темпе и шумно вынося их наружу.
- Пожитков, Ермак - отозвался Деркач, когда крайний покинул помещение, - полётную карту оформили?
- Так точно!
- С собой?
- С собой.
- Чирко, пока перекурите, через пять минут встречаемся на стоянке перед КДП.
Что он ещё придумал?! Работы и так привалило немерено! Недоумённо переглядываемся с Жёриком. Через объявленный пятиминутный перекур нам была нарезана ещё одна архисложная и архиважная задача – нарисовать на бетоне перед КДП гигантскую схему района полётов. То есть, практически полностью в масштабной пропорции перерисовать карту с указанием всей полётной информации, касаемой пилотажных зон, поворотных пунктов маршрута и полигона. Конечно же, не оставив без внимания основные ориентиры и воздушные трассы, уместив всё это на площади двадцать на тридцать метров, чтобы невооружённым глазом было читаемо с вышки КДП.
- Задачу надо выполнить до вечера. Краски, верёвку, кисти возьмёте у диспетчера. Обед вам вывезут сюда. А с завтрашнего дня полностью занимаетесь стендами, ни к чему другому привлекаться не будете. Наземную подготовку придётся оформлять в свободное время. Вопросы?
Мы уже давно поняли, что вопрос «вопросы?» - вопрос риторический. Кстати, интересная каламбурная комбинация получилась!
- Нет…
- Саша, к вечеру докладываешь по телефону о выполнении. Машину сюда я за вами пришлю, и сразу можете идти домой.
Делать нечего – дело надо делать (тоже интересный каламбурчик образовался!). Распределили наши скудные трудовые ресурсы. И вот уже битый час в три погибели согнутый Чирко, ориентируясь по карте, мелом наносит ориентиры, а мы с Жёриком, натягивая верёвку и, используя её как линейку, белой краской рисуем границы зон, маршруты туда-обратно, заодно схему построения задания в каждой пилотажной зоне. Нанесённые Чирко контуры ориентиров раскрашиваем различными цветами: коричневая краска уходит на населённые пункты, на множество линейных мы используем голубую для рек, чёрную  пунктиром для железных дорог, и красную для автодорог. В общем, не смотря на объёмность задачи и, как говорится в русской поговорке – «глаза боятся – руки делают», к вечеру управились, и, даже скажу, без особого напряга. Даже бонусом оформили легенду карты, куда вынесли все условные обозначения. Заодно основательно подучили район полётов, что было несомненным плюсом. А, с учётом того, что наша остальная братва занималась трудотерапией по привидению в надлежащее состояние закреплённой территории служебной части, казармы и второго этажа УЛО, можно считать, мы получили вполне себе неспешную интеллигентную трудовую альтернативу.
Во вторник на построении присутствовал сам командир полка Рогатин. Заодно представил нового начальника связи полка, переведённого к нам из соседствующего батальона связи. На полагающиеся в конце «вопросы?» Деркач спросил, получил ли новый член нашего коллектива подъёмные, положенные при переводе, чем вызвал смешки из строя. И, сегодня, как обычно, в очередной раз отличился наш главный после Ткача залётчик Зия, болтая и хихикая в крайней шеренге строя. Или, как говорят моряки – «на шкентеле».
- Фёдор Иванович,  - когда Рогатин покинул плац, оставив личный состав в распоряжении командиров, к Деркачу обратился замполит соседней эскадрильи, - там, у вас, в конце строя балабол лясы точит. Вон тот, мелкий. И ещё руки в карманах держит.
- А, тот рыжий? – Фёдор Иванович даже не посмотрел в сторону докладчика-закладчика. - Я его прощаю.
Вот так Деркач отмёл попытку постороннего влезть в дела его эскадрильи. Мол, в своей семье разберусь сам, без сопливых. Точно также поступал наш ротный Бурый. Между прочим, очень хорошее и правильное командирское качество. Вот такой он был неоднозначный, наш Фёдор Иванович.
- Отъезд на аэродром через десять минут. Артели художников под руководством Чирко выполнять поставленную задачу здесь. Разойдись.
Первый день, оккупировав северное крыло второго этажа УЛО, мы в несколько слоёв закрашивали старые схемы, добиваясь их полного поглощения водоэмульсионной краской. В общей сложности, нам предстояло переработать три десятка стендов, по десять в комплекте. Покрытые свежей краской стенды выносили сушиться на плац, благо уже зима перевалила на весну, было солнечно и тепло. Большинство стендов пришлось капитально ремонтировать, и мы вооружались ножовками, молотками и гвоздями, резали ДВП, оставшееся после ремонта учебного отдела. К вечеру второго дня все изделия были реставрированы и сияли кипельно белым цветом. Теперь нам предстояло самое сложное – нанести на них эту дикую вязь траекторий, ибо схема полёта на высший пилотаж и сложный пилотаж в наклонной плоскости глобально отличается от банальной зоны на «сложняк». Если все эти стандартные «яйца», даже вертикальные восьмёрки с бочками на горках, нарисовать несложно, то как, позвольте, изобразить «кривой» пилотаж?! И чтобы это было понятно? А боевое маневрирование парой со всеми причитающимися манёврами, типа «узел один», «узел два», «крюк», «винт, «вилка», «угол», «лассо», «ракушка», где также присутствуют элементы косого пилотажа? Загрустишь… Легко сказать «выполняйте!». Но наш Чирко был человеком творческим и увлечённым, и наше уныние абсолютно не разделял. Однако вскоре возникла ещё одна проблема: если нанести траекторию на свежеокрашенное ДВП простым карандашом вполне возможно, то рисовать по этой шагрени плакатным пером было большой проблемой. Линии получались неодинаковой толщины, где-то вообще не прорисовывались, что ещё хуже – подтекали. Так что вскоре «первый блин», который, конечно же, получился «комом», заново был закатан белой краской. Неожиданно ситуацию разрешил Зия, признавшийся, что в своём далёком детстве вполне преуспел, вырезая на бумаге трафареты для своего мопеда. И что можно, используя рулонные обои, попробовать вырезать на них траектории полётных заданий, надо только запастись бритвенными лезвиями в достаточном количестве. И тут же для наглядности на ватмане изготовил трафарет комплекса «переворот-петля-полупетля». Получилось неплохо, и даже краска не размазывалась и не подтекала, когда мы попробовали всё это дело затамповать. Жёрик тут же с деньгой, ссуженной Чирко, побежал в чепок за лезвиями «Нева», а мы с Зией направились отловить нашего эскадрильского старшину на предмет предоставления нам рулона обоев. Что в итоге получилось: одну вырезанную «портянку» можно было использовать несколько раз, что, кстати, позволяло обеспечить уставную армейскую однообразность. Чирко наносил линии и кривые, далее они вырезались с необходимыми технологическими перегородками, укладывались на стенд и затаповывались различными красками. Где были групповые полёты – линии вырезались параллельно, и траектория ведущего наносилась синей краской, а ведомого – красной. Затем, после высыхания начиналась вторая часть работы – нанесение текста и цифр. Для облегчения процесса и, опять же, обеспечения однообразия, заглавия также изготовили в виде трафаретов. Любая работа приносит удовольствие, если виден результат, и, что, главное, приближение её финиша. Через неделю все тридцать стендов, аки в художественной галерее, были выставлены в УЛО на всеобщее обозрение. И главные посетители – Рогатин со своими замами, скрупулёзно осматривали гигантские схемы полётных заданий, начиная от банального круга двумя разворотами на сто восемьдесят градусов с предпосадочным снижением по радиоглиссаде, до воздушного боя пары на пару и атак наземных целей со сложных видов по типу «лассо десять», «лассо двадцать». По всей видимости, остались вполне довольны, так как дружественно улыбались Деркачу и рядом семенящему Чирко. Вроде как даже расщедрились на «строгую» благодарность то ли Деркачу, то ли Чирко, то ли им обоим. Да только мы, отмывая с изрезанных пальцев въевшуюся краску и тушь, как всегда остались вне поля зрения. Ну и хрен бы с ним, не отодрали, переделывать не заставили, чего же боле? А то эти армейские поговорки, вроде, «сделано отлично – приходи вторично», или «сделал хорошо – приходи ишо» вполне жизнеспособны. Рулонные трафареты были свёрнуты, бережно стянуты резинками и для возможного дальнейшего использования отнесены на склад топокарт. Остатки краски и обои сданы старшине, а поломанные и затупленные лезвия «Нева» безжалостно утилизированы. В пятницу девятого марта, успешно пережив международный женский день, мы, погрузив комплект стендов в «Урал», с Чирко повезли их в Чвачу, в училищный лётно-методический отдел. Где их с подписями Рогатина после «Утверждаю» лично дотошно принимал Мурза, евойный начальник. Второй комплект схем уже без нашего участия был переброшен на аэродром и развешен на стенах класса предполётных указаний. Третий остался в УЛО и в выгодном свете преобразил кабинет аэродинамики.  Задание, мать её, выполнено! Вот с таких вот художеств начались мои полёты на третьем курсе.
Все выходные мы с Жёриком и Зией лихорадочно писали писанину, восстанавливали занятия по наземной подготовке, включая новые виды полётов. А в понедельник двенадцатого марта после завершения второго курса, я впервые забрался в кабину живого самолёта. Завтра предварительная подготовка и, наконец-то, место для меня в плановой таблице. На новом аэродроме и с новым инструктором.
Тринадцатого марта на предварительной подготовке Чирко довёл плановую таблицу, и до вечера мы его не видели. В тетрадях подготовки расписали полётные задания, благо их было пока всего два вида – по кругу и в зону на сложный пилотаж. И опять почему-то со статусом «вывозные». Задание на «сложняк» ничем не отличалось от предыдущего курса лётного  обучения, всё те же сваливания, петли и бочки. По кругу, разве ж только тем, что теперь мы будем заходить на посадку по радиоглиссаде, имеющей постоянный угол снижения, что также имело свои плюсы. Теперь потребную высоту легко вычислить, разделив дальность на двадцать. То есть, к началу снижения на посадочном курсе при полёте на шестистах метрах дальность должна соответствовать двенадцати километрам. Ну, и так далее, до дальнего. И только после его прохода мы начинаем снижать самолёт в точку, удалённую от торца полоса на сто-сто пятьдесят метров. Чирко появился за двадцать минут до общего контроля, зачитал вопросы нашего внутреннего и проставил оценки, даже не требуя ответа. Общий контроль готовности проводил лично Деркач и, что само собой, разумеется, отправил эскадрилью «на второй круг», заодно наобещав массу отстранений от полётов, если мы такие знания ему будем показывать и впредь. Да нормально мы отвечали! Просто это был тот самый первый шаг в новом коллективе, когда нас сразу же ставят на место, вводят в определённые рамки, заодно показывая, как теперь мы будем жить по-новому. Но мы уже давно стали тёртыми калачами и понимали, что обкатка или притирка в новых реалиях пройдёт довольно быстро, и вскоре всё вернётся на круги своя.
Четырнадцатого марта в первый лётный день, подъём был в пять утра. Завтрак подали в полковой столовой, после чего на «Урале» нас доставили на стоянку первой эскадрильи, где и выгрузили. Конечно, мы опять исполняем функции механиков – расчехляем, заправляем, отмываем. Заодно сразу проходим положенный предполётный тренаж, тем самым экономим стартовое время. Наш борт был серебристый, старый, одиннадцатой серии с бортовым номером «86». Техник – круглолицый прапор оказался крайне неразговорчивым, и совершенно не походил на прошлогоднего словоохотливого Иваныча. После тренажа через весь аэродром потащились проходить медицину, где опять получили указание являться на межполётный осмотр. Далее в комнате высотного снаряжения получили свои ЗШ, противоперегрузочные костюмы, извлекая их из индивидуального шкафчика уже с наклеенной именной биркой. Чётко  работают! Не то, что было в Свессе, где мы своё лётное имущество хранили в каптёрке казармы, а на выходных в умывальнике отмывали кислородные маски и стирали резинки ларингов. А здесь они были уже кем-то вымыты до блеска, выстираны, и пахли….
- Спирт, - авторитетно вдохнул запах Жёрик. И, конечно же, съехидничал: - смотри, Лёлик, не надышись, а то окосеешь, как летать будешь?
Сегодня у нас с ним по одной заправке - зона с двумя кругами через конвейер. В задней кабине Чирко и, судя по его отношению к предварительной подготовке, не очень понятно было, что ожидать от него в полёте. Лётчики-инструктора на «Урале» опять уехали на стоянку – они оттуда будут переруливать борта на ЦЗТ. Чирко сказал, что когда мы вылетим самостоятельно, эту функцию возложат на нас. Вдали заревело с десятка полтора двигателей, и самолёты, выстроившись в длинную вереницу,  поползли в нашу сторону, поочерёдно занимая пространство между заправочными колонками. А разведчик погоды - Деркач и командир первого звена сразу же порулили на взлетную. Сегодня летаем с основным стартом. Вскоре гул смолк, и толпа лётчиков в синих куртках и блестящих на мартовском солнце ЗШ, двинулась к классу предполётных указаний, рассевшись в курилке.
- Заходим в класс, - Остапов и щелчком отправил окурок в урну как только сел разведчик погоды, – рассаживаемся за своими инструкторами по звеньям поэкипажно. Первое звено занимает первые слева парты. За ним второе. Третье – первые правые парты, за ним четвёртое.
В класс предполётных указаний вёл длинный тёмный коридор, по обе стороны которого, как писал выше, расположились помещения объективного контроля. Причём, с отдельной аппаратной и фотолабораторией, и даже с комнатой отдыха персонала. Совсем не похоже на тот ветхий облезлый отдельностоящий вагончик, куда мы относили кассеты САРПП на прошлом курсе. Всё оформлено добротно и солидно. Более подробно разглядел класс предполётных указаний. Он имел четыре окна, выходивших на аэродром, в простенках которых висела часть свежеизготовленных нами стендов-схем. Остальные были развешаны на противоположной глухой стене. Я ткнул Жёрика в бочину, мол, гляди-ка,  неплохо смотрятся! Даже доставляют какое-то эстетическое удовольствие. Замыкал класс невысокий пьедестал с обычной школьной доской, перед которой в ряд стояли несколько ученических столов. На одном из столов лежал здоровенный наглый рыжий котяра и абсолютно не обращал внимания на заполняющих помещение людей. Мы радостно оживились, выстраивая аналогию с таким же рыжим Зией, тут же присвоив коту соответствующую кличку. Под недовольное «мяу» был вежливо выпровожен вон, и, задравши хвост, важно прошествовал в открытую дверь объективного контроля, где, конечно же, у местных девчонок был любимцем. Итак! Мы начинаем новый сезон! И каким он будет, пока непонятно. Здесь всё по-другому, ко всему придётся заново привыкать. Как и к новым позывным. Я – «57», Жёрик – «56». И это именно тот случай, когда в эфир надо будет произносить «полсотни седьмой» или «полсотни шестой». И никак иначе. Это ещё один из непреложных лётных законов – слова «пятьдесят» в авиации нет.
По случаю открытия нового лётного сезона предполётные указания проводил сам командир полка Рогатин. Я его, наконец-то, рассмотрел поближе. Он имел мощный сочный бас и огромные лапища, был по медвежьи широк, и мне стало очень интересно, как он с таким животом помещается, в общем-то, не особо просторной кабине Л-39. Говорят, ему здорово приходилось втягивать пузо на  посадке, иначе нормально добрать ручку не получится. Позже, летая  с ним, по СПУ слышал, мол, «сынок, сейчас я выдохну, брюхо втяну, тогда будешь добирать». Нормальный дядька был, с юмором.
Предполётные указания прошли по привычной схеме и никакой разницы с прошлогодними я не заметил. После указаний народ ринулся уточнять плановую таблицу, черновики обоих вариантов – в простых и сложных условиях, висели на щите тут же в классе. Наши с Жёриком синие заправки были в середине таблицы, что вызвало небольшую грусть: мы с ним привыкли к пробивному планированию Иваськевича - нашего командира звена на втором курсе, всегда выцыганившего нам заправки с разлёта. В общем, радостному настроению мало что способствовало, да ещё с учётом того, что только вчера мы, завершив свои художественные дела, впервые забрались в кабину самолёта после длительного перерыва.
Сегодня была небольшая кучёвка до пяти баллов с нижним краем более тысячи, так что после предполётных указаний СМУшный вариант плановой со щита убрали. Как положительный вариант – здесь мы не привлекались в качестве стартового наряда. На привод наблюдающими за шасси нас не отправляли – этим занимались бойцы, на них обитающие. К хронометражу также не привлекали – функциональные обязанности нашей эскадрильской писарши Светы. Она же в нужном количестве исполняет черновики плановой таблицы и рисует чистовик. Ну, и, конечно, здесь была вполне приличная аэродромная столовая, которая располагалась в северном крыле пристройки к КДП. Так что, при всём небольшом разочаровании местными порядками и устоями, мы вынуждены были признать, что на этом аэродроме, как и в служебной части, были созданы максимально-возможные комфортные условия.
Первый полёт в зону считался ознакомительным - совершенно новый район полётов. Нам дали вторую зону, ту, что с памятником «Три Сестры», так что, сразу и без труда я её нашел. Чирко в полёте, как и на земле, никакую активность не проявлял, и только, пока я крутился в зоне, писклявым голосом из задней кабины извещал меня, что я вот-вот из неё выйду. Надо признаться, что длительный перерыв, образовавшийся между полётами второго и третьего курса, бесследно не прошёл. Я немного понервничал из-за того, что разболтал самолёт на взлёте, что непривычно долго собирал стрелки, особенно, в точках смены режима полёта. Но уже в процессе третьей посадки чувствовал себя достаточно уверенно, а вмешательство в управление Чирко было больше формальным, чем побудительным. Не смотря на то, что у нас с Жёриком сегодня было всего по одной заправке, смена быстро пролетела. И вот мы, сдавши свои шлемы и противоперегрузочные костюмы в комнату высотного снаряжения, опять грузимся в «Урал», отъезжаем в полк, где нас ждёт очередная предварительная подготовка на пятницу шестнадцатого марта. И тут произошло происшествие, которое в будущем будет иметь некоторые неприятные последствия. В момент, когда Остапов забирался в кунг «Урала», машина резко тронулась. В результате чего он спиной навзничь стал падать с высоченного борта прямо на бетон. А я, как сидевший с краю, умудрился поймать его за воротник и затащить на борт. Но лётчики - это известные балагуры-подкольщики! Конечно, в мой адрес сразу же полетели подколки, типа, «во, курсант даёт! Целого замкомэску за шиворот оттаскал!». История имела продолжение в дальнейшем, когда я, лёжа на койке после отбоя, имел неосторожность эти события вспомнить. Мол, спас тогда ему жизнь, а благодарности так и не дождался. Ну, в общем, рассказал с определёнными эпитетами и насмешками. К сожалению, будучи ответственным по эскадрильи Остапов, в этот момент входил в дверь кубрика, и всё это, конечно же, услышал. Промолчал, будто бы не заметил, но следующую смену я, почему-то, был спланирован летать именно с ним. Если не изменяет память, это был короткий СМУшный полёт на отработку сбора пары за облаками. При заходе на посадку после дальнего привода он вырвал у меня управление, и не отпускал его до самой посадки. Я не вмешивался, да мало ли что? Захотел потренироваться, а то, летая с достаточно опытными старшекурсниками, инструктора банально теряют навыки пилотирования. Ситуация житейская и вполне объяснимая. Но земле он, почему-то, не стал выслушивать мои стандартные «тащ майор, разрешите получить замечания», отмахнулся и быстрым шагом куда-то пошёл. После чего Деркач нас с Чирко вызвал на КДП и… отстранил меня от полётов! Более того, отправил заступать в наряд помощником дежурного по лагерному сбору (тогда мы летали в Добрянке). Я был в состоянии полнейшего непонимания, пока Фёдор Иваныч не отвёл меня в сторону, и по-отечески не надоумил:
 - Ты понял, мой юный друг, откуда ноги растут? За языком надо следить и лишнего не болтать! Особенно, в адрес начальства. А если что-то и говоришь, то веди осмотрительность. Ты же, мать его, истребитель!
На следующей смене я уже летал по полную заглушку, как будто бы ничего и не произошло. Лишнего, конечно, больше не болтал – наука на всю жизнь. С Остаповым пришлось летать ещё не раз, но уже без каких-либо негативных последствий. Признаюсь, я на него очень долго обижался, но вскоре понял, что неправ был именно я. Что Остапов, имея огромную власть и авторитет, если бы захотел меня по-настоящему наказать, то не стал бы заморачиваться только лишь отстранением от какого-то не особо значимого полётика. А рубанул бы наотмашь, на моей памяти отчисляли и за меньшее. Изложил эту неприятную историю сейчас, чтобы в будущем больше к ней не возвращаться.
Первый разбор полётов меня также несколько обескуражил. Чирко поставил нам по трояку, и на наше возмущённоё «ведь сами пилотировали и садились уже в третьем полёте!», ответил, что он в курсе того, что наша группа в прошлом году была на верхних позициях училищного рейтинга. И что Герасименко, нашего тогдаташнего инструктора, за это дело даже на самом высоком уровне поощрили. Но он, Чирко, психолог, и трояки поставил только для того, чтобы мы лишний раз не зазнавались. И закончил тем, что, раз в прошлом году первым самостоятельно вылетел Пожитков, то в этом году, чтобы, опять же, подавить моё зазнайство, первым вылетит Ермак. Да не тут-то было! «Планирующий карандаш» был в руках у Черникова, так что через несколько смен на информационном щите класса предполётных указаний появится боевой листок, который поздравит меня, как вылетевшего в эскадрилье в числе первых. Хотя, на третьем курсе эта очерёдность, откровенно, всем была уже пофигу.
Очередная предварительная подготовка была на два дня полётов. Причём, второй лётный день приходился на субботу. В полку сейчас одновременно находятся три эскадрильи – две с нашего курса и одна со второго, так что субботы здесь почти всегда были лётными и зачастую двухсменные. Чирко опять на весь день исчез по каким-то своим делам, и только после обеда объявился, доведя упражнения, которые нам нужно готовить назавтра. Мог бы вообще не приходить, и так понятно, что пока нам светят только круги да зоны.
Шестнадцатого марта погода была самая простая, которую только можно ожидать – безоблачно, с чётко очерченным горизонтом. Так что, отлетав свою единственную зону на пилотаж, я пошёл в класс предполетных указаний. Так и просидел там до конца полётов, не зная, чем заняться, пока вошедший Остапов не объявил отъезд. Из подъехавшего «Урала» вывалилась наша братская вторая эскадрилья, у них сегодня вторая смешанная смена день с ночью. В субботу у меня опять был очень куцый план – всего-то три кружка с конвейера. И вновь просиживание штанов в классе, благо, что нас никуда не дёргали, и работёнкой из разряда «абы чем-то занять, лишь бы не спали и мысли дурные в голову не лезли», не обеспечивали. Кстати, это был жирный плюс, так как в прошлогодней Свессе праздношатающихся отлавливали и щедро наделяли дополнительными функциями от наблюдающего за шасси на приводе, до уборки территории. Вот там по-настоящему приходилось прятаться. Здесь же такого мы пока не видели. Так что, мирно отсидев до конца смены, мы пошли в служебную часть пешком, так как «Урал» уехал по каким-то своим автомобильным делам. В небольшой березовой рощице за ТЭЧ я нашёл старые ручки-«держки» от катапультного кресла. Прихватил как сувенир, но потом меркантильно подумал, и предложил их бойцу нашей эскадрильи, одному из самых ярких представителей Кавказа. Мол, приедешь после дембеля в свой аул, скажешь, что служил лётчиком. И героически катапультировался, за что тебе командованием полка торжественно вручили эти самые держки на память. Типа у летунов такая традиция. Джигит от превосходной идеи радостно станцевал лезгинку, ну а я разжился целым червонцем. Тогда это ещё было деньгами и составляло чуть ли не половину моего курсантского денежного довольствия. Далее за ТЭЧ обнаружилось подсобное хозяйство, и оттуда доносилось радостное «хрю!». Неплохо здесь у них с продовольствием! Правда, не факт, что эта свежатина попадает на наши курсантские столы.
- Смотри! – говорю Жёрику. – Сколько берёзы! А, вон, даже консервные банки с прошлого года под сок остались! Надо будет через пару недель сюда наведаться.
В это воскресенье нас впервые отпусти в увольнение, но… с одним условием, о котором мы уже давно были осведомлены:
- Разрешаю выход в город только в гражданской одежде! – как отрезал Деркач. - У кого её нет – пишите письма родителям, чтобы они её вам прислали.
Так что, спасибо Сане Ткачу, что давно нас об этом надоумил. Увольнительных записок, как и лимита увольняемых, здесь не было, достаточно было записаться в журнал у дежурного по полку. Крайний срок прибытия – вечерняя поверка, которая, фактически, совпадала с отбоем и по-прежнему носила формальный характер: ответственный появлялся в кубрике, когда мы уже валялись в койках. Практически, пионерский лагерь. Так что, наша гоп-компания в составе меня, Жёрика, Зии и Шелепова впервые пересекла вертушку центрального КПП и также впервые свернула влево по аллее вдоль улицы «1 Мая». Пройдя метров сто, сразу же за забором части через дорогу в гуще деревьев обнаружили старинное кладбище, где даже были настоящие склепы. Вот это, блин, соседство! Местное население встречали редко, в основном старшего возраста. Вскоре слева мы оставили местный стадион с жалкими трибунами-лавками, и он был совершенно непрезентабельнее нашего училищного, хоть и считался центральным городским. Зато кривые обшарпанные ворота всегда были гостеприимно раскрыты. На информационном щите болтался обрывок какой-то афиши. Ещё несколько сот метров, и мы оказались на траверзе местного дома культуры, в том числе исполняющего функции кинотеатра. Свернули налево, пройдя мимо него, вышли на центральную городскую площадь. И здесь обнаружили интересное соседство: напротив местного заведения культуры находилось местное заведение по бескультурью – неприглядная харчевня «Жеведа» с громким статусом «ресторан». Слева от него виднелась двухэтажная гостиница, где, как нам уже сообщили, испокон веков для курсачья сдают «нумера»  для определённого рода времяпрепровождения. Правее «Жеведы» на асфальтированной площадке стояли три петровские пушки, точнее, их стволы, связанные в пучок и направленные вертикально вверх, те, что за доблесть и отвагу местного люда, отличившегося в боях со шведами, презентовал Городне Самодержец Всероссийский. Говорят, где-то недалеко отсюда где-то есть дом, где он оставался на ночлег, заодно отмечая свои именины. Повернули направо с целью выйти на местный водоём, там, по словам Ткача, был песчаный пляж. Как бы, с перспективой, хотя до купального сезона ещё далеко. И вправду, пройдя запруженную местную речушку Чибриж через небольшую дамбу, обнаружили эту рекреационную зону с редкими кособокими грибками и небольшой пристанью лодочной станции. Дальше идти не стали, хотя следовало бы отыскать автостанцию, она где-то здесь была недалеко. Ибо по словам всё того же Ткача, если залетать не будешь, у Деркача даже можно будет отпрашиваться на выходные в Чернигов. Так что, местное транспортное сообщение тоже может пригодиться. Но решили это оставить на следующий раз, так как подходило время обеда, и Жёрик начал бить тревогу по поводу того, что «хавчик в опасности». Время пешего перехода до пляжа едва ли составило двадцать минут неторопливым шагом, что по нашим прикидкам составляло не более пары километров. В принципе, совсем недалеко. Хотя Жёрик опять напомнил всем, что он из Крыма, и что в водоёмах, статусом ниже Чёрного моря, принципиально не купается.
В понедельник девятнадцатого марта весь день занимались предварительной подготовкой и расписывали очередные упражнения наземной подготовки. И в наших лётных книжках появились записи по совершенно новым видам полетов – на отработку техники пилотирования, самолётовождения и групповой слётанности в сложных метеоусловиях. Заодно нам дали понять, что подготовка в составе пары в сложных условиях – есть уже самый настоящий задел на квалификацию военного лётчика второго класса. К вечеру по нашим учебным помещениям пробежался командир звена Черников и довёл ближайшие перспективы. Работаем две смены подряд, причём, в среду будет смешанная с ночью.
- Оба летаете по две заправки. Ермак, через час двадцать в зону по приборам под шторкой с двумя кругами через конвейер. Затем, через три пятьдесят по системе с прямой с одним прицепным кругом. Борт 86. Пожитков, записывай теперь ты. Летаешь в той же последовательности через тридцать минут и через два сорок. Борт тот же. Занимайтесь. Саша, -  это он уже Чирко, - общего контроля готовности не будет. Сидите тихо здесь до ужина.
- А плановая на послезавтра?
- В процессе завтрашних полётов станет известна. Всё, я ушёл.
Молча просидели до ужина. Хотя, вру, Чирко что-то рассказывал, но больше спрашивал, причём, на совершенно невоенные и нелётные темы. Он же, как мы помним, позиционировал себя психологом, вот теперь и исследует наш внутренний мир. Скупо с Жёриком отвечаем, как можем, закрываемся от него недомолвками, чем его ещё больше распаляем. Ну, нахрена ему знать, если у нас девушки? Или чем мы любим заниматься в свободное, от этих самых девушек, время? И всё в таком духе. И самое главное, этими лясами отвлекает нас от того, для чего мы тут сегодня собрались – предварительная подготовка к полётам. Так что я, наверно, перед отбоем ещё разок пробегусь по основным вопросам, обмозгую завтрашние летания, прокрутив перед глазами образы предыдущих, записанные моим подсознанием. Привычка, кстати, с аэроклуба и весьма полезная.
Очередная лётная суббота состоялась по полной программе, и моя лётная книжка потяжелела на целых четыре полёта в почти два часа налета. Причём, двадцатичетырёхминутная зона обозначилась закрытием шторки на двадцать две минуты. Чирко, хоть особо не заморачивался нашей подготовкой, как на земле, так и в воздухе, но шторку опустил сразу после уборки шасси и поднял только после прохода ближнего привода. Так что, сегодня пришлось плодотворно в кабине поработать, показывая новому инструктору то, чем нас научил старый. Но вредина Чирко всё равно за полёты поставил  трояк и объяснил это тем, что пока не вылетим самостоятельно, выше оценки не будет. Ну да, помню это по прошлому году. Но, ведь, мы тогда были новичками, или, если по Джеку Лондону - «чечако», то в этом году, вроде как, стали «кислым тестом», что по его же определению соответствовало статусу бывалых. Мог бы и учесть. Но он парирует, что такая методическая установка реально существует. Но за первый самостоятельный полёт, мол, не переживайте, поставит нам по «отлично». Однако раз справляемся (надо полагать - подсластил пилюлю), то в следующем приборном заходе на посадку будем учиться пилотировать по директорам. Что здорово процесс упрощает, но и усложняет тем, что дополнительно приходится контролировать их работоспособность, ибо «посадочная радиомаячная группа давно не облётывалась. Так что, пользуясь ею, вполне можно вывалиться за дозволенные нормативы». Ну, а я с удовольствием отметил, что новый район полётов никаких напрягов у меня не вызывает, быстро впечатывается в зрительную память. И этому, конечно, здорово поспособствовал исполненный нами подробнейший макет района полётов перед КДП на площади целых шестиста квадратных метров. До сих пор этот район полётов помню, без мельчайших подробностей, конечно, но ключевые моменты по памяти нарисую запросто. Это есть ещё один положительный пример русских мудростей - «что ни делается – всё к лучшему» или «нет худа без добра».
Полёты во вторник следующей недели отбили. Причём, сразу после проведения предполётных указаний, когда разлётчики уже сидели в кабинах самолётов. Очередная катастрофа в небе СССР – на аэродроме Хотилово разбился МиГ-25. Причину нам потом, конечно доведут, и она будет до жути обидна: в условиях ограниченной видимости лётчик-старлей ошибочно принял огни подхода за маркировку полосы, произвёл посадку за восемьсот метров до её торца. Осознав свою ошибку, вывел режим работы двигателя на максимальный, отошёл от грунта, но из-за недостатка тяги, так как форсаж не был включен, вышел на большие углы атаки. Не дотянув до полосы триста метров, столкнулся с бетонным желобом дренажной системы. Загорелся, взорвался. Обычно, если в другом ведомстве (это была ПВО) такие происшествия происходили, то в ВВС полёты, как правило, не отбивали. Но здесь, как говорится, «сам Бог велел», ибо это была грубейшая ошибка на посадке. То, что вполне актуально для любого лётчика любого рода авиации. Так что, маршал ВВС Ефимов, в целях осмысления всего этого безобразия, посчитал нужным подведомственный род войск, в том числе, конечно же, ВУЗ, на несколько дней посадить на землю. Деркач сообщил, что плановая таблица меняться не будет, но подготовку придётся переписать заново. И после прибытия в полк постоянный лётный состав был собран в классе аэродинамики, где для них заместитель командира полка по лётной подготовке подполковник Экк провёл спецзанятие по безопасности полётов. Который, конечно же, нами сразу же был переименован в «доброго волшебника Ээка» по мотивам популярного и любимого мультика «Ух, ты! Говорящая рыба!». Кстати, оказался отличным мужиком, и наш курсантский позывной, ему присвоенный, был, как говорится, абсолютно «в масть».
В этот вынужденный перерыв в полётах нас ждало не очень приятное мероприятие:
- Курсанты, в распоряжение старшего лейтенанта Таскина.
Таскин – это местный «начпрыг». Опять прыжки, будь они неладны! Но не угадали. Почти не угадали: предварительная подготовка к прыжкам назавтра состоится сразу же после сегодняшнего тренажа по наземному катапультированию. Блин! Ещё лучше! И окончательно Таскин добил нас тем, что дополнительно к этим сегодняшним катапультированиям, в этом году у нас будет ещё одно ночью. Перед тем, как мы приступим к этому виду подготовки. И вот я сижу привязанный к креслу НКТЛ-39, обливаясь потом, и слушаю, как за моей спиной Таскин орёт на своих прапоров:
- Аккуратнее! Аккуратнее, я сказал!!! Потихоньку дави на него, а то как п… (долбанёт)!!!
Сначала была осечка, потом что-то у них там с перезарядкой пиропатрона не получалось. Меня несколько раз  по рольгангу поднимали лебёдкой вверх, опять опускали, опять поднимали. Гремели гаечными ключами с параллельным сопровождением ненормативными лексемами. На мою жалкую просьбу - «может, ну его? А мне развязаться, да подальше убежать?», - следовало непререкаемое - «сидеть! Пиропатрон в стакане застрял! В любую секунду может у… (сработать)!!!».
Наверно, что-то подобное человек испытывает на электрическом стуле. Вроде ещё живой, но в любую секунду ждёт пропущенный через себя убийственный электрический ток. Наконец-то, меня опускают в нулевое положение, и звучит спасительное:
- Готово. Приготовится к катапультированию! Прыжок!
Таскин сжалился и второе катапультирование мне отменил, засчитав это за два. Причина оказалась в том, что стакан, куда этот самый пиропатрон каждый раз засовывали, совсем некстати к подошедшей моей очереди забился нагаром. В общем, при попытке его в этот стакан всунуть, он, гад, в полузасунутом состоянии заклинил. И ни туда, ни сюда. Вытаскивать опасно, с пиропатрона уже были сняты блокировки. По этой же причине, не стоило его забивать в стакан, особенно кувалдой, за которой один из самых умных прапоров смотался на склад. Пиропатрон несколько минут осторожно расшатывали и, в конце концов, победив нагар, постепенно в рабочее положение погрузили. После завершения наземных катапультирований сразу же была проведена предварительная подготовка к прыжкам. Таскин в очередной раз напомнил все нюансы этого нехитрого дела и сказал, что завтра, максимум послезавтра, сюда перелетит училищный Ми-6. Так что погода, которая стала на глазах ухудшаться, учитываться не будет, и «матч состоится при любой погоде». Ибо выбить вертолёт из звена управления Чвачи – та ещё проблема.
Прыгнули двадцать третьего марта. Была низкая многослойная облачность, и нас бросали между слоями с четырёхсот метров, причём, нижний восьмибальный был не выше сотни. Из-за чего сориентироваться, куда тебя нелёгкая несёт, было крайне сложно – почти весь процесс снижения происходил в облаках. Вкупе с неточным выходом «вертушки» на боевой курс по причине тех же облаков. Какое-то время всё шло штатно. Купола раскрылись, а народ, проявляя чудеса изворотливости в управлении куполом, всеми усилиями старался не попасть на бетон. Да какое там «управление куполом»… Тянешь за боковые лямки, создаешь перекос и, вроде, появляется какое-то скольжение, которое теоретически должно изменить направление снижения смещением в сторону. В общем, народ приземляется, как попало: между рулёжками и полосой, между магистралкой и ЦЗТ. Кого-то утащило за аэродромную колючку – ветер у земли был далеко за дозволенные для лётного состава пять метров секунду. Ну, а я, умудрился жёстко приземлиться своей пятой точкой прямо по центру полосы не без последствия для здоровья, что, конечно же, стало главной темой обсуждения сегодняшнего казарменного вечера. Прихожу с умывальника и слышу, что Шелепов о чём-то увлечённо треплется, вызывая смех у рядом сидящих. Тихо подхожу сзади него, чтобы себя не обнаруживать. Подсаживаюсь, обратившись в слух.
- …Тут я замечаю, что некто, из-за расстояния сразу было не разобрать, снижается в направлении полосы, но из-за наличия облачной рвани этого еще не замечает. Ну, а так как добровольных советчиков на земле хоть отбавляй, то мы все дружно наперебой начинаем ему орать-подсказывать: «тяни правую!!!», «какую «правую»?!! Тяни левую!!!», «куда тянешь?!! Разворачивайся по ветру!!!», «ноги выше!!!», «куда так задрал ноги?!! Опускай!!!», ну и так далее. А уменьшающееся расстояние уже позволило разглядеть, что под куполом болтается довольно габаритное тельце, ну а таких габаритов мог быть только Лёля! Так вот, высота уже метров пятьдесят-шестьдесят. Серёга, видимо, оценив, какая ему уготована посадочка, и что «прибетонивания» ему не избежать, задирает ноги почти под девяносто градусов и как…
- А что оставалось делать? – подаю голос. – Вываливаюсь под облака, вижу, ветер тащит меня строго по оси бетонки, и тянуть за лямки смысла уже нет  - там смещение в сторону мизерное, высота в несколько десятков метров, а полоса широкая. Вот была бы хотя бы узкая магистралка… А самым касанием ветер в спину усилился, земля, как бешенная, набегает. В общем, так и иду на полосу с мыслью, что сейчас весь переломаюсь, и что кранты моей лётной карьере приходят. Перед приземлением, как положено, свожу ноги вместе, задираю их, со всей силы напрягаю и жду удар. А тут, как назло, перед самой землёй порыв ветра стихает, поступательное движение пропадает, и я резко падаю вертикально вниз, ноги не успевая опустить, там до земли доли секунды были. И об полосу меня задницей как пи...
- И, представляешь, в этот самый момент мы слышим громкий стук и за ним хруст! Все в ужасе замерли! А ты, блин, медленно заваливаешься на спину и не подаёшь признаков жизни! Ну, думаем, всё, хана Лёлику! Начпрыг полка Таскин и главначпрыг училища Войцеховский как мел побледнели, прыгают в «санитарку», рвут с места. Мы к тебе тоже ломанулись, надеясь, что ещё не поздно, а, главное, успеть стащить тебя с полосы, так как «вертушка» уже заходила на посадку. Но не успели добежать, как ты, будто ничего и не было, встаёшь, отряхиваешь штаны, и преспокойно сматываешь парашют.
- Помог металлический каркас ранца – смягчил удар. Сработал как пружина. Скорее всего, это его звук вы слышали. Когда ко мне подбежал Войцеховский и после вопроса «цел?!», себе под нос пробурчал: «нормальному человеку здесь уже бы памятник поставили... Так это же нормальному...».
В этот день я прыгнул ещё раз, хотя Таскин не настаивал, сказал, что второй прыжок и так бы засчитал. Но, адреналин же, мать его! Филейная часть болела неделю. Жёрик, осмотрев её по моей просьбе, доложил, что она по всей площади всё ещё красная, но уже по краям переходит на синий. Сидеть было невыносимо, поэтому почти всегда стоял, если не было возможности лежать. Чирко, хихикая, конечно, тут же вспомнил известную сцену из «Кавказской пленницы». Деркач смотрел на меня с долей восхищения, но молчал, и здоровьем не интересовался, отдавая всё это мне на отпуск. Типа, решай сам: сдаваться медицине с гарантированным отстранением от полётов, или терпеть боль, продолжая летать. Черников несколько раз спрашивал: «точно тебе не нужно показаться в санчасти? А то, как ты, дружок, со своей отшибленной задницей будешь перегрузки тягать?». Но достоянием медиков эта история так и не стала, никто не заложил. Зато имела продолжение, когда через неделю взлётно-посадочную полосу закрыли на десятидневный ремонт. Причём, по иронии судьбы, плиты меняли как раз в месте моего героического приземления. Что, конечно же, сразу же установило шуточную причинно-следственную связь, мигом облетевшую весь полк. И даже как-то зашедший к нам в казарму командир полка Рогатин, увидев меня, осмотрел с ног до головы, театрально грозно сдвинувши брови, выдал:
- Так это из-за тебя мы полосу ремонтировали!?
Все валялись от дикого хохота, а наша коалиция качков сразу же приросла новыми членами. Ибо ситуация со мной всем наглядно показала, что таскать железо не только вредно, но и полезно: хорошо проработанный мышечный каркас позволяет пережить подобные ситуации с минимальными последствиями для организма. А несносный Жёрик до самого конца полётов третьего курса по поводу и без всякого повода  радостно орал на всех углах: «маленький Лёлик сломал большую полосу!».
Оставшуюся неделю Деркач велел заниматься по плану наземной подготовки, повторять руководство по лётной эксплуатации и наизусть заучивать новый КУЛП. Особенно в части касающейся ближайших перспективных упражнений по сложным видам. Мол, лично буду спрашивать. В среду полдня убирались на территории, а наше четвёртое звено совместно с третьим отправили этим же заниматься на аэродром в распоряжение зама Деркача по инженерно-авиационной службе. Также звеньями ходили на тренажёр и он, если сравнивать с училищным, был категории «отменные дрова», причём, с неработающим экраном. Присутствовали там формально, периодически по-очереди сидели в кабине, отрабатывая порядок работы с бортовым оборудованием. Летать на нём даже и не пытались, ибо это было крайне непродуктивно - только разбивать наработанные навыки. Так что, тренажёр во время интенсивных полётов – штука крайне вредная. Вот такой вывод я тогда сделал. И, конечно же, тогда и не предполагал, что в некоторых родах авиации вот на таких «вредных» тренажёрах получают допуска на многие виды лётной подготовки. И если в полку не будет исправного тренажного комплекса, то по программе лётной подготовки будешь топтаться на одном месте. Пока его не отремонтируют, либо тебя не отправят в командировку туда, где он существует в рабочем состоянии.
Двадцать третьего марта на очередной предварительной подготовке меня поднял Деркач:
- Пожитков, рассказывай порядок выполнения задания по упражнению номер пять. Что это за упражнение?
- Полёт в зону на сложный пилотаж в наклонной плоскости и на высший пилотаж!
- Мы тебя внимательно…
Да запросто! Я только пару недель назад этих схем полётных заданий наштамповал на стендах аж целых тридцать штук!
В субботу двадцать четвёртого марта полёты опять отбили. Произошла очередная катастрофа самолёта МиГ-23 на аэродроме Буревестник – это Сахалин, причём, с опытным лётчиком - заместителем командира полка. Что произошло – непонятно. Незадолго после взлёта  радиолокационная проводка самолета и радиосвязь прекратилась. Поисковая вертушка место падения самолета в море обнаружила по керосиновому пятну. Лётчик обнаружен не был, аварийный маячок в работу не вступил, из-за чего был сделан единственно логичный вывод – он не катапультировался и остался на рабочем месте. Причину установить не удалось – самолёт затонул на большой глубине.
В выходные опять совершили вылазку в город, если этот населённый пункт можно так назвать. И, решив шикануть, завернули в «Жеведу» отведать ресторанных пельменей. Помимо того, что при абсолютно пустом зале ждали их сорок пять минут, сделали объективные выводы, что наша родная лётная столовая их готовит в разы вкуснее. А кругленькая сумма, которую пришлось отвалить за это, напрочь отринула будущие идеи ещё раз сюда зарулить. Так, вроде, говорят, что «от добра добра не ищут»? Заодно посетили видеосалон при доме культуры, который работал здесь от зари до зари, исправно снабжая местных зрителей новинками видеопроката. В те годы данная отрасль в стране развивалась стремительно, словно взрывная волна. Точки, где можно было посмотреть очередной голливудский фильм в озвучке Володарского или Михеева, множились, будто штаммы, охватывая всё новые и новые населённые пункты, вне зависимости от их социального статуса. Даже в полку пытались что-то крутить, обосновавшись в полковом клубе, но Рогатин это дело быстро прекратил, ибо нечего гражданским делать на закрытом военном объекте.
Со следующей недели нас стали привлекать к нарядам в качестве помощника дежурного по полку. Но они были крайне редки, и на моей памяти случились со мной всего пару раз за весь лётный сезон. Заступали с офицерами своей эскадрильи, и нашей задачей было построить заступающую смену на плацу, проверить её по списку и доложить об этом дежурному. Ну и ещё заполнить пару-тройку журналов. Всё это было ненапряжно, за исключением крайне ограниченного сна. Чтобы скоротать ночь, брали с собой в дежурку магнитофон с наушниками. И никто из начальства против этого не возражал. Хотя, помню, был со мной небольшой инцидент, когда я днём нагло читал художественную литературу, а проходящий мимо заместитель командира полка с чудным ФИО Платач Гай Юлиевич (да-да, практически Цезарь, правда, из молдаван) поинтересовался моим чтивом. И за то, что это оказался не Устав внутренней службы, книгу изъял, сказав, что отдаст её только после того, как отлетаю экзаменационный экзамен. То бишь, в самом конце третьего курса. Да черт бы с ней, с этой книгой, если бы она не была библиотечной! Из-за чего библиотекарша – жена этого же Гая Юлиевича, до самой осени выносила мне мозг и периодически жаловалась Деркачу. Ну, а я, конечно же, в нарядах продолжал читать посторонние книги (ибо, чем целые сутки в аквариуме заниматься?), приспособив для этих целей специально отодранную от Внутреннего устава Вооружённых Сил СССР обложку, так как из всех уставов он самый толстый. И тот же Платач, на которого по закону подлости я опять в наряде нарвался, увидев правильную обложку, заявил, что рад моему исправлению и следованию путём истинным. Книжку у него по моей уничижительной просьбе забрал Чирко в день отъезда в отпуск, ибо, в соответствии с обходным листом, как имевшему задолженности перед полковым имуществом, проездные документы мне не давали.
В воскресенье третьей недели нашего пребывания в Городне Остапов попросил помочь ему перевезти стиральную машину-полуавтомат, огромную редкость в то время. Он её приобрёл где-то в частном секторе. И за помощью обратился к нам с Жижко, как к самым здоровым, дескать, бросайте своё железо, лучше займитесь полезным делом. Подъехали к какому-то частному дому на бортовой «шишиге». А полуавтомат был настоящей советской добротности, уж не помню модель, но с гнётом внизу для снижения вибрации в виде бетонной чушки. Так что, забросить её на высокий борт кузова, оказалось непростой задачей. Так же, как и затащить её на долбанный четвёртый этаж ДОСа. И Остапов, компенсируя нами потерянные килокалории, напоил чаем с пирожками, заодно поведал занимательную историю своей курсантской жизни.
Была у нас в Чваче местная знаменитость, настоящая легендарная личность – комендант училища Жека Якушкин. Вечный капитан, уж не знаю, за какие грехи ему майора не давали. Вот он и рвал одно место, и так и сяк, лишь бы заполучить долгожданную звезду средней величины. Но, блин, всё никак… Даже демонстративно жил на КПП, где располагалась комендатура, поставив там койку. И опять всё «мимо тазика», никто его служебное рвение не оценил. Говорят, что из военного образования у него были только какие-то стрелковые курсы, так что от авиации он настолько был далёк, что это даже бездной не назовешь. И влипал в интересные истории, спровоцированные неугомонными курсаками, повествования о которых передавалась из поколения в поколение. И даже были отдельной ветвью училищного фольклора. Но, прежде чем стать комендантом училища, будучи уже в звании капитана, Якушкин принял курсантский взвод, в котором числился курсант четвертого курса Остапов. И частенько они с ним конфликтовали, и в одной из таких стычек Остапов выдаёт ему, что он, курсант, майора получит раньше его, капитана. И реально получил на полгода раньше! Ну, а Жека, в конце концов, майором стал, причём,  совершенно заслуженно, можно сказать героически. На одном из училищных разводов, вырвавшись из строя в диком прыжке горной кабарги, поймал сдутую ноябрьским ветром фуражку Кузюбердина. И, спасая её от попадания в лужу, на глазах всего изумлённого училища, приводнился на спину, держа генеральский головной убор на вытянутых руках, заодно разбрасывая во все стороны мириады брызг. Вратарь Яшин на фоне такого эффектного прыжка однозначно бы покрылся позором. Всё училище неистово ему аплодировало, а Жека через две недели гордо щеголял с майорскими погонами: у генерала Кузюбердина было неплохое чувство юмора.
Двадцать шестого марта в понедельник состоялась очередная предварительная подготовка на два лётных дня кряду. И в среду, если всё будет нормально, я вылетаю самостоятельно. Или, если дать взрослое лётчицкое определение, «восстанавливаюсь после длительного перерыва». Двадцать седьмого с погодой повезло. Но перед началом предполётных указаний нас опять ошарашили новостью об очередной авиационной катастрофе, но уже среди «тяжёлых»: в Кабуле при заходе на посадку разбился Ил-76. Весь экипаж, в составе восьми человек, погиб. При выполнении захода руководитель зоны посадки дал команду на прекращение снижения – в это время шёл обстрел аэродрома афганскими моджахедами. Но самолёт, вопреки запрету, продолжил снижение, затем потерял скорость, начал крениться и, наконец, в перевернутом положении рухнул в горах совсем недалеко от «точки». Причину определить не смогли из-за полного выгорания: самолёт перевозил топливо. Но, скорее всего, как сказал Деркач, это был результат огневого воздействия с земли. Видимо, только по этой причине полёты в ВВС не отбили.
 Тем не менее, не смотря на грустное начало, сегодня я отработал удачно, и в свою книжку записал пять очередных полётов, уместившихся в двух заправках. В среду двадцать восьмого через три круга и контрольную зону на допуск, которую летал с Черниковым, вылетел самостоятельно и закрасил в графике красным три тренировочных круга, первые на этом курсе. На всё про всё мне понадобилось шестнадцать полётов с общим налётом четыре часа сорок одна минута. Как и год назад, успешно вложился в минимальную программу. Четверг-пятницу не летали, два дня лил первый после зимы дождь. Субботняя смена была отдана только что приступившему к полётам второму курсу. Ну, удачи, вам, парни. Через пару недель кто-то из вас с самым понурым видом будет сдавать постельное бельё, и ему выпишут проездные документы в стольный град Чернигов. И, увы, таких будет много - это специфика лётного училища. Ну, а очередные выходные прошли в сени трудового десанта - после подсыхания почвы мы выгребали горы прошлогодней жухлой листвы, красили бордюры, мыли окна в УЛО и казарме. Заодно навели идеальный порядок в двух наших каптёрках, довольно вместительных, со шкафами-антресолями до самого потолка. По центру стоял стол и несколько табуреток. Так что, они были, можно сказать,  импровизированными комнатами отдыха, где мы играли в карты, стучали доминошками, да бренчали на гитаре. Разместились в полном соответствии с логикой: первое и второе звено – в дальней, рядом с телевизором, она, кстати, была с выходом на балкончик, к которому когда-то примыкала пожарная лестница. А наше четвёртое с третьим – в той, которая ближе к входу. Но главной изюминкой этих подсобных помещений было наличие секретных пустот, которые находились за рядами шкафов. То есть, все шкафы – как шкафы, но в одном из них задняя стенка была на петлях.  И, пройдя эту маленькую узкую секретную дверь, попадаешь в закрытое пространство, шириною около метра. Там можно спрятаться, или в комфортных условиях полной темноты печатать фотографии. Конечно, об этих тайницах знали все инструктора, так как почти все они были выходцами из этого же учебного полка, но деликатно делали вид о полном неведении. И мы были уверены, что никто из них, будучи ответственными по эскадрильи, туда не полезет – своеобразный неписанный закон. В общем, к новым порядкам, особенностям, преимуществам и недостаткам привыкли быстро, объективно оценив весь этот перечень. Привыкли мы и к чудачествам своего нетипичного, не такого как все, инструктора. Даже смирились с тем, что он нами почти не занимался, как на земле, так и в полёте. Но зато мы быстро учились самостоятельности, пусть иногда за знаниями приходилось ходить по другим группам. И помню, как шеф Муста и Шейко капитан Иванов с причудливым прибалтийским именем Оярс, говорил: «заходите, заходите, сиротинки», когда мы с Жёриком шастали по звену, готовясь к очередному новому виду полётного задания. Ну, а Чирко в это время опять где-то мотался по общественным делам или по поручению Деркача. Ну, а в полёте… Что ж, контрольных полётов, по сути дела, тоже не стало, ибо все они проходили при полном молчании и невмешательстве задней кабины, то есть, в режиме полной самостоятельности. И гораздо позже я стал понимать, точнее, допускать мысль о том, что такой стиль отношения к подчинённым со стороны Чирко был не плодом его природного разгильдяйства, а очень тонкой методической работой, направленной на развитие у нас с Жёриком необходимых деловых качеств. Ну, по крайней мере, хочется так считать. А Александр Степанович, помимо своего абсолютно невоенного отношения ко всем окружающим военным процессам, был прекрасным кулинаром, причём, в одной из самых технологичных составляющих этой отрасли – кондитерское дело. Жил без семьи и довольно часто после отбоя в выходные дни появлялся в казарме и забирал нас к себе домой, где угощал своими тортами и прочими вкусностями. Что даже Жёрик, расположение которого крайне сложно добиться, проникся к нему определённой симпатией. Конечно же, оно было подслащено, в прямом смысле этого слова. Помню, даже, как Чирко когда-то сказал, что если бы мы не были курсантами, то он угостил бы нас бокалом хорошего белого вина. Человек, который всегда был в перкрасном настроении, постоянно тонко шутил и любил говорить, что «чувство юмора – это признак интеллекта». Наверно, здесь я с ним вынужден согласиться. Отлично разбирался в музыке и ошарашил нас тем, что между автомобилем и фирменной, в то время жутко дорогущей и предельно дефицитной стационарной аудиоаппаратурой «Akay», чем мы у него дома восхищались, конечно же, без колебания выбрал последнее. И мне даже стало казаться, что он больше заинтересован в нашем эстетическом воспитании, нежели в лётном обучении. Вот такой он был, наш Чирко. Полнейшая противоположность всем, и человек вне системы.
В первый понедельник апреля был день работы на авиационной технике. Предварительную подготовку на два дня полётов – среду и четверг, провели во вторник третьего числа. Сегодня мы должны летать вторую смешанную смену полётов, но на аэродроме после тренажа нас в срочном порядке собрали в классе предполётных указаний. За кафедрой стоял Рогатин.
- Садись. Довожу информацию об очередном лётном происшествии. Четвёртого апреля на аэродроме Мерия – это Грузинская ССР, произошла катастрофа самолёта МиГ-23УБ, лётчики - командир звена и командир АЭ эскадрильи. Экипаж выполнял контрольный полет в зону на простой пилотаж и полет по маршруту на предельно-малой высоте днем в сложных метеоусловиях. Полет проходил над морем под облаками. Самолёт столкнулся с водой, разрушился и затонул. Экипаж погиб. На основании доклада очевидцев с нефтеналивного танкера, в этот момент находившегося в районе лётного происшествия, сделан вывод, что аварийная ситуация на борту возникла внезапно, протекала скоротечно и не позволила экипажу использовать средства спасения, - Рогатин убрал бумагу в папку. - Причину вряд ли установят, так как самолёт затонул. Скорее всего, ошибка в технике пилотирования – летели над морем в невидимости береговой черты, да ещё и под облаками. Или птицу поймали, море же, чаек  и различных бакланов там до хрена. Ведомство не наше – ПВО, но решением генерала Кузюбердина сегодня полёты на всех аэродромах училища отбиты. Фёдор Иванович, организуйте тренаж на авиатехнике по действиям экипажа при разрушении остекления фонаря, действиям при вынужденном покидании самолёта на малой высоте в условиях дефицита времени. Завтра  постановка задачи на полёты шестого апреля. Свободны.
Опять катастрофа! Каждую неделю кто-то на полётах гибнет! И конца и края этому нет. Но такая, вот, работа... И самое странное и необъяснимое – мы к этому давно привыкли. Нас это особо не напрягало. Эдакий фатализм. Где-то слышал, что в то время в год ВВС СССР теряли полк лётчиков и дивизию самолётов. И даже то, что из тринадцати лётных училищ одно работало на кладбище. Уж не знаю, насколько эта статистика объективна, но такое мнение тогда существовало.
Шестого апреля я слетал с Чирко коротенькую заправку по системе с прямой, уже не обращая на то, что почти со взлёта шторка была закрыта и поднята только над ближним приводом. Зато, наконец-то, в полном объёме попробовал директорное управление. В принципе, система вела точно, по крайней мере, с основным стартом, который на прошлой неделе  облетала радиотехническая лаборатория из Борисполя на базе Ан-26. И ещё две во второй половине смены с Чирко в составе экипажа на высший пилотаж – он сегодня получил на него допуск. А на следующей смене начнёт летать «методу», чтобы уже потом возить нас. Высший пилотаж вызвал у меня недоумение, ибо было с чем сравнить – мой аэроклубовский инструктор Лядов был мастером спорта международного класса. И за два аэроклубовских года он мне показал все существующие в мире аэробатики фигуры высшего и обратного пилотажа. Ну, а здесь «вышка» отрабатывалась на простейшем уровне с углами кабрирования-пикирования максимум шестьдесят градусов. Ну, а какой высший пилотаж может быть без вертикалей? Да ещё и Чирко окончательно расстроил своей техникой пилотирования, постоянно теряя скорость в верхних точках вертикальных восьмёрок, не выдерживая тангаж при выполнении бочек на горках, и заваливая плоскость косой петли  - видел это на выводе по отклонению от линейного ориентира. Ну, и как он собирается нас с Жёриком обучать высшему пилотажу, если у самого толком не получается? Ладно, контрольные полёты мы коряво отлетаем с ним. А, вот, на допуск по такому сложному виду однозначно пойдем с кем-то из «бугров», могут возникнуть проблемы. Поделился этими горестными мыслями с Жёриком, и тот, конечно же, согласился, сказав, что, видимо нам и по новым сложным видам придётся полагаться на только себя. Тот задел, который вложил в нас в прошлом году Герасименко, мы сможем самостоятельно реализовать только до уровня «сложняка». А далее? Вот же вопрос…
С седьмого по пятнадцатое не летали – аэродром встал на ремонт полосы, прологом которому из уст наших острословов стало то моё знаменитое приземление пятой точкой на бетон ВПП. В этот период занимались наземной подготовкой, ходили звеньям на тренажер. Начали активно играть в волейбол на уличной площадке, перекинув сетку из спортзала, благо апрель радовал теплом, но зато огорчал отсутствием лётных смен. В этот период к нам прилетел Ан-12 «лаборатория» - группа «безопасников» летала по учебным аэродромам с целью проведения спецзанятий по аварийности авиатехники. Возглавлял эту группу знакомый мне со Свессов подполковник, который на этом же самолёте прилетал по наши души, когда у нас с Герой на взлёте не закрылись клапана перепуска компрессора высокого давления. И, что самое замечательное, он вспомнил меня, сидящего перед ним на первой парте, и ту нашу историю, чудом благополучно завершившуюся, всем собравшимся довёл. И опять сказал то главное, что мы год назад с Герой с трепетом ожидали услышать: «экипаж действовал правильно».
В субботу на мой день рождения, так уж совпало, всей эскадрой пошли в городской дом отдыха на дискотеку. Кстати, это был пасхальный сочельник, если можно так выразиться. Кто-то из наших через диск-жокея (так в те времена назывались ди-джеи) заказал композицию в честь моей днюхи. Вроде всё было чинно и красиво, кто-то даже успел обзавестись полезными и перспективным знакомствами с противоположным полом, если бы не переданное по курсантскому радио сообщение о немедленном организованном отходе. Мол, какая-то заварушка с местными намечается. Мгновенно собираемся, оперативно вываливаемся на улицу, заодно узнаём подробности. Оказалось, что наш резкий на расправу Васька Пономарёв кому-то из местных пацанов сломал нос. Тот, конечно же, сбегал за подмогой, которая потребовала физиологическую компенсацию за свершённое Васькой деяние – аналогично сломанный Васькин нос. Но Василий, конечно, понимал, что подобное граничит с негативными последствиями по медицинской части, причём, с гарантированным досрочным завершением лётной работы. Так что, наше увеселительное мероприятие было мгновенно прекращено, и своей немалой толпой, состоящей из двух эскадрилий третьего курса и части эскадры от второго, построились в четыре колонны и выдвинулись в расположение полка. Но мы же, чёрт возьми, истребители! И по науке тактики истребительной авиации впереди основной многочисленной группы выпустили, так называемую, «группу завязки боя», состоящей из Зии, и ещё одного ему подобному шкета. И было крайне забавно, когда из темноты одной из пререкающихся улиц, увидев в луче уличного фонаря нашу передовую пару, к ним с улюлюканьем вывалило десятка полтора местной шпаны. Но тут же они, мгновенно рассосавшись, позорно исчезли во мраке, когда в этом же луче  фонаря, показалась наша, если исходить из терминологии построения боевого порядка эскадрильи, «ударная группа», в составе шести с половиной десятка радикально настроенных на драку курсаков. Позже инструктора нам сказали, что подобные стычки здесь не редкость и, если возникнет необходимость отбиваться, надо позвонить по такому-то номеру такому-то старшему лейтенанту из второй эскадрильи, мастеру спорта по боевому самбо. Он в самое короткое время сумеет организовать группу ещё с тремя десятками пар кулаков от молодых офицеров, которые всегда были не прочь кому-нибудь начистить рыло. Или, как прописано в боевом уставе истребительной авиации, создать «группу наращивания усилий». Говорят, периодически какая-то местная толпа подходила к КПП, и требовала выдачи им для расправы Василия, мол, к остальным претензий нет. Но к ним выходил вооружённый наряд, и они убирались, несолоно хлебавши. Так что, на какое-то время Вася вынужден был уйти в подполье, и выходил в город только в составе группы – за ним велась настоящая охота. Вот такой у меня тогда был замечательный день рождения. Замечателен он был ещё и своей круглой датой: мне стукнуло двадцать.
В апреле, как только более-менее потеплело, наша коалиция аутсайдеров по бегу в составе меня, Жёрика и Зии решили бегать по утрам. Даже не взирая на то, что Деркач великодушно зарядки отменил. Но впереди ещё полтора года учёбы с экзаменами и зачётами, так что мы перед собой поставили цель - научиться бегать трехкилометровый кросс хотя бы на трояк. Вставали в шесть утра, когда на улице ещё было темно, тихо натягивали спортивное трико и через КПП, которое нам открывал сонный солдатик, выбегали за забор части. Километр бежали в сторону центра прямо посередине центральной улицы. Автомобилей в то время было можно пересчитать по пальцам, а в эти ранние часы отсутствовали полностью. И, растянувшись в короткую «колбасу» и надсадно дыша, каждое утро накручивали километры городнянского асфальта. Добегали до стадиона, мрачного от утреннего сумрака и полного отсутствия освещения, зато с гостеприимно заржавленными в открытом положении воротами. Совершали круг и, не сбавляя темпа, бежали назад. Метров за сто до КПП даже делали спурт, но, каждый раз засекая время, я с горечью констатировал, что на заветный трояк так и не натягиваю. Изо дня в день при отсутствии полётов, мы подвергали себя этой добровольной экзекуции, и возвращались в казарму, когда народ только начинал отходить от сна. А Витя Плохотнюк, на ходу спящий, в состоянии зомби бродил между койками и, тряся их за быльца, каждый раз бормотал одно и то же: «мужики, подъем», «пацаны, вставайте». Никто из постоянного состава к нам на подъём так и не приходил.
В оставшейся части апреля отлетали всего две смены. Семнадцатого числа я через контрольный полёт в зону с Черниковым сходил тренировочно на сложный пилотаж с двумя прицепными конвейерными кругами. Надо отдать должное, восстанавливали нас сразу по достигнутому уровню на «сложняк», минуя простой. И с глубоким удовлетворением для себя отметил, что полугодичный перерыв особо не сказался на моих лётных навыках, и что их восстановление проходит в оптимальном режиме без всяких там «танцев с бубном». А двадцать третьего, опять же через контроль с командиром звена, сгонял самостоятельно по маршруту. И с трепетом рассматривал величественно уплывающую под крыло Новогород-Северскую крепость с шестью башнями, с зелёными крышами Спасо-Преображенского монастыря и золотыми маковками Успенского собора. Крепость, начиная с десятого века, с момента, когда её создали для защиты от набегов всевозможных кочевников, несколько раз переходила в руки врагов. Это была и предательская сдача её Лжедмитрию местным князем Мстиславским, и захват во времена Речи Посполитой, до тех пор, пока польский гарнизон не был изгнан Богданом Хмельницким. И только после вмешательства Петра Первого во время Северной войны, выбив очередного её завоевателя предателя Мазепу, крепость окончательно утвердилась в качестве оборонительного форпоста в границах российского государства.
Полк на положенные две недели по плану перевода на весенне-летнюю эксплуатацию авиационной техники до середины мая полностью прекратил полёты, даже на приём-выпуск перелетающих бортов. Ну, а мы занимались обычной подготовительной беллетристикой, расписывая очередные упражнения по наземной подготовке, и продолжали резаться в волейбол, площадка не пустовала ни на минуту. Команды набирали по различным принципам: эскадра на эскадру, звено на звено, курсанты против инструкторов, младшие офицеры против старших. Или ещё был такой интересный принцип формирования команд – «выпускники ЧВВАУЛ против остального сброда», так как в полку кроме потомственных чвачинцев было достаточно много барнаульских, бэбских, харьковских отпрысков, и даже основного конкурента Чвачи – Качи. Например, наш великолепный командир звена Черников приехал в Городню из Волгограда по распределению в восемьдесят первом году. Именно в этот период я по-настоящему пристрастился к самой авиационной игре, где полноценно отрабатывается не только реакция с координацией, но ещё, что самое важное в нашей работе, командное взаимодействие. А перед самыми майскими праздниками к нам в кубрик пожаловал замкомэска Остапов:
- Мужики, есть уникальная, а, главное, реальная возможность на праздниках съездить в Звёздный Городок, заодно посетить музей авиации военно-воздушной академии имени Гагарина в Монино. Вы, как?
Мы радостно загудели, хотя понимали, что это будет недёшево, ибо проездные документы нам не выпишут, дорогу придётся оплатить из своего кармана. Но грех такой возможностью, тем паче, обучаясь в профильном ВУЗе, не воспользоваться! Тем более что с пропитанием вопрос будет решён. Остапов сказал, что на за все эти дни нам выдадут сухой паёк, вопрос он решит. Так что, едем!
- Плохотнюк, к завтрашнему утру мне списки. Должно быть не менее пятидесяти процентов эскадрильи - это условие командира полка полковника Рогатина.


Продолжение следует...