Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 89

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 89. Огненный галс

Черноморская ночь опустилась на берега мгновенно, словно кто-то задул фитиль гигантской керосиновой лампы над вершинами Кавказских гор. Казенный колесный пароход «Святой Николай», принадлежавший ведомству путей сообщения, шел обратным курсом от Сочи к Новороссийску в глухой, чернильной темноте. Все ходовые и палубные огни на судне были заблаговременно погашены по категорическому требованию полковника Прогульбицкого. Только из узкой щели прикрытого плотной суконной шторой иллюминатора капитанской кают-компании на палубу пробивался слабый, едва заметный желтоватый луч.

Владимир Мусин-Пушкин сидел у прикрученного к полу стола, методично раскладывая по пакам туапсинские и сочинские акты межевания, которые Чемесов успел дописать до наступления сумерек. Кожаный портфель Кредитной канцелярии, раздувшийся от конфискованных в Баку векселей и свежих губернаторских ордеров Столыпина, лежал у его локтя. В каюте было душно, пахло раскаленным машинным маслом из котельного отделения и терпким прибрежным табаком, который без устали курил губернатор Березников, растянувшийся на узком кожаном диване.

— Напрасно вы отказались от предложения Хоштарии, Владимир Владимирович, — хмуро произнес Березников, выпуская в низкий потолок каюты струю сизого дыма. — Парень он, конечно, хищный, из новых выскочек, но дело свое знает. С его артелями мы бы сочинские молы заложили к первому снегу. А теперь, пока министерство торги проведет, пока столичные подрядчики свои сметы согласуют... В Сенате опять каждый рубль со скрипом выбивать придется.

Владимир спокойно закрыл очередную папку и затянул суровый шпагат на узле:

— Казна не станет кормить сочинских монополистов, Алексей Александрович. Хоштария сегодня предлагает нам дешевый камень с мыса Видного, а завтра, когда его артели станут единственными хозяевами на побережье, он выставит министерству такие счета, что Кредитная канцелярия пойдет по миру. Пётр Аркадьевич требует от нас не просто причалов, а прозрачного государственного порядка. На Кавказе слишком долго привыкли решать дела кулуарными подрядами. Этому пора положить конец.

Дверь каюты тихо скрипнула, и внутрь вошел полковник Прогульбицкий. На нем был простой холщовый дорожный китель без погон, но правая пола была слегка откинута, обнажая застегнутую кобуру его офицерского нагана. Сухумский шрам на его обветренном лице казался в полумраке каюты глубокой черной бороздой.

— Капитан доносит, что мы минуем траверз мыса Кадош, Владимир Владимирович, — негромко, но чрезвычайно собранно произнес полковник, присаживаясь на край табурета. — Место здесь скверное, глухое. Скалы подступают к самой воде, а береговая черта изрезана глубокими балками. Мои казаки пограничной стражи рассредоточены по баку и юту, трехлинейки держим с патронами в патронниках. Агентурные сводки из Баку не выходят у меня из головы: младотурецкие эмиссары не простят нам потерю каспийских миллионов. Они знают, что эти папки сейчас на борту «Николая».

— Думаете, решатся на перехват в открытом море, Владимир Константинович? — Березников приподнялся на диване, и его строгий дорожный сюртук чиновника Министерства внутренних дел зашуршал плотным сукном.

— В море они недосягаемы для полиции, Алексей Александрович, — глухо ответил Прогульбицкий. — Черноморские контрабандисты на своих беспалубных кочах и турецких фелюгах всю жизнь этот берег держат. Ходят без огней, маневрируют как черти, знают каждый риф. Для них пустить на дно казенный колесник — дело получаса.

Словно в подтверждение его слов, где-то над головой, на верхней палубе, раздался пронзительный, испуганный крик вахтенного матроса, который мгновенно потонул в оглушительном, раскатистом грохоте.

Это был не штормовой удар волны. По правому борту парохода, со стороны темной береговой полосы, полоснул яростный, частый свинцовый ливень. Звук сухих, хлестких выстрелов винтовок Маузера смешался с характерным, утробным, захлебывающимся стуком пулемета. Пули с мерзким, металлическим визгом начали дырявить тонкую обшивку кают-компании, круша в щепки деревянные перегородки и разбивая стекла иллюминаторов.

— На пол! Все на пол! — рявкнул Прогульбицкий, мгновенно вышибая плечом керосиновую лампу. Каюта погрузилась в полную, зловещую темноту, наполненную криками, грохотом рушащейся мебели и запахом горелого пороха.

Владимир Мусин-Пушкин упал на засыпанный стеклянным крошевом пол, намертво прижав к груди кожаный портфель Кредитной канцелярии. Рядом тяжело дышал Березников, чертыхаясь и пытаясь нащупать в темноте свой карманный пистолет. Полковник Прогульбицкий, уже выхватив свой самовзводный наган, на карачках рванулся к выходу на палубу, где вовсю разгорался настоящий морской бой.

***

На открытой палубе «Святого Николая» бушевал сущий ад. Из черной морской бездны, всего в полукабельтове от правого борта парохода, стремительно вылетал длинный, приземистый контрабандный коч без единого ходового огня. Его косые паруса были туго натянуты ночным бризом, а с носовой платформы беспрерывно плевался длинными языками пламени немецкий пулемет берлинской сборки — тот самый, цепочку поставок которого Владимир и Прогульбицкий перерезали полторы недели назад на Игдырском кордоне. Нападавшие били наверняка, рассчитывая парализовать управление судном и расстрелять колесные плицы.

Однако казаки пограничной стражи Прогульбицкого не растерялись. Воспитанные на суровых кавказских стычках, они мгновенно залегли за стальные фальшборты и ящики с углем, открыв частый, прицельный огонь из своих трехлинейных винтовок Мосина. Сухие, тяжелые залпы русских карабинов начали рвать в клочья паруса турецкой фелюги.

Владимир, пригнувшись под свистящими пулями, выскочил из полуразрушенной каюты вслед за полковником. В его правой руке был зажат казенный револьвер, а левая по-прежнему намертво удерживала портфель с государственными тайнами Империи. Воздух на палубе был пропитан едким пороховым дымом и жирным чадом перегретого мазута: одна из пулеметных очередей повредила паровую трубу, и из машинного отделения с шипением вырывались белые клубы удушливого пара.

— Владимир Владимирович, назад! В трюм! — прокричал Прогульбицкий, загоняя патрон в барабан своего нагана и стреляя в темноту, туда, где на носу коча мелькали фигуры нападавших в черных черкесках и турецких фесках. — Они пытаются подойти на абордаж! Хотят заклинить колесо!

— Не уйду, Владимир Константинович! — крикнул в ответ Владимир, занимая позицию у фальшборта рядом с раненым казаком. — Казначейские весы здесь защищают не только бумагу, но и суверенитет! Бейте по их рулевому!

В этот момент контрабандный коч, лихо маневрируя, пошел на сближение, пытаясь совершить резкий поворот — заложить крутой галс, чтобы навалиться бортом на колесный кожух «Николая» и высадить абордажную партию. Это был их единственный шанс, так как меткий огонь пограничников уже выкосил половину пулеметного расчета нападавших.

— Капитан! — страшным голосом взревел Прогульбицкий, оборачиваясь к штурвальной рубке, где за разбитыми окнами метался раненый командир судна. — Лево руля! Иди на таран! Клади пароход в огненный галс, сбивай им прицел! Нажимай колесами!

Старый колесник, утробно взвыв всеми своими паровыми машинами, тяжело повернул нос навстречу нападающим. Огромные деревянные плицы правого колеса с яростным, крушащим звуком начали молотить по воде, поднимая тучи белой пены, подсвеченной вспышками выстрелов. Этот внезапный маневр — Огненный галс под непрекращающимся обстрелом — спас судно. Контрабандная фелюга не успела уклониться от удара тяжелого стального форштевня казенного парохода.

***

Раздался ужасающий, хрустящий трек ломающихся деревянных шпангоутов. «Святой Николай» всем своим многотонным корпусом навалился на левый борт контрабандного коча, буквально подминая его под себя. Правое гребное колесо парохода с глухим, костедробительным грохотом прошлось по корме нападавших, круша в щепки их рулевое устройство и сбрасывая пулемет вместе с расчетом в бурлящую морскую пучину.

Стрельба мгновенно прекратилась. Наступила внезапная, звенящая тишина, нарушаемая лишь шипением поврежденного парового толкателя и глухими стонами раненых. Обломки турецкого коча стремительно уходили на дно у черных скал мыса Кадош, оставляя на воде лишь обрывки снастей и несколько барахтающихся фигур заговорщиков.

— Прекратить огонь! — скомандовал Прогульбицкий, опуская наган. Его холщовый китель был забрызган чужой кровью, а сухумский шрам зловеще потемнел. — Казаки, шлюпки на воду! Достать из воды живых, мне нужны их показания для прокурора! Капитан, что с машиной?

Из дымящегося люка котельного отделения выбрался замазученный старший механик, вытирая ветошью окровавленный лоб:

— Левый кожух цел, полковник! Правое колесо потеряло три плицы, но вал не погнут. На честном слове и половине пара до Цемесской бухты доползем! К утру будем в Новороссийске!

Владимир Мусин-Пушкин медленно поднялся во весь рост, бережно отряхивая свой запыленный дорожный сюртук от пороховой гари. Он посмотрел на свой кожаный портфель — на толстой свиной коже осталась глубокая царапина от пулевого рикошета, но замки Кредитной канцелярии держали намертво. Государственные ассигнования, акты межевания Черноморского рейда и бакинские векселя были спасены.

К нему подошел губернатор Березников, тяжело дыша и бережно придерживая ушибленное плечо. Его строгое лицо выражало крайнюю степень административного потрясения.

— Ну и дела, Владимир Владимирович... — тихо произнес губернатор, глядя на то, как казаки баграми вытаскивают на палубу промокшего, раненого нападавшего в турецкой феске. — Это ведь не просто анархисты или абреки сочинских трактов. Посмотрите на их оружие — новейшие маузеры. Это ответный удар Константинополя. Младотурки пытались вернуть свои деньги и сорвать нашу портовую реформу.

— Они опоздали, Алексей Александрович, — ледяным, поразительно спокойным тоном ответил Владимир, передавая портфель подошедшему Прогульбицкому под охрану. — Портовый створ пробит по всей линии от Новороссийска до Сочи. Завтра же эти пленные заговорят в новороссийской тюрьме, и их показания окончательно свяжут черноморских контрабандистов с австрийской и турецкой агентурой. Наша итоговая шифровка Столыпина на Фонтанку теперь будет подкреплена не только цифрами портовых смет, но и свинцовыми фактами государственной измены. Империя получила свои базы, и этот Огненный галс доказал, что казна умеет защищать свою черную кровь.

Пароход, тяжело и хромо шлепая уцелевшими плицами левого колеса, медленно разворачивался на север, уходя из кровавой темноты мыса Кадош. Впереди, за Навагирским хребтом, их ждал Новороссийск, а за ним — Санкт-Петербург и новые, еще более масштабные шахматные партии великих держав.