Рассказ шамана из рода умирающих орлов

Костер жил своей жизнью. Он не горел — он дышал. Языки пламени то взлетали, хватая ночное небо, то припадали к земле, словно прислушиваясь к тому, что шептала трава.

Ветви старого дуба над нами переплетались, создавая живой купол — сквозь него звёзды пробивались редкими вспышками, как глаза ягуара, выглядывающего из кроны. Где-то в глубине леса ухнула сова, и воздух дрогнул.

Я сидел у огня. Мои руки — в морщинах, в шрамах, в линиях, которые чертит неумолимое Время и читает только земля. Погремушка из сухих костей лежала на коленях — я не брал её в руки, но она тихо звенела сама, когда ветер касался её. Вокруг сидели только свои. Самые доверенные. Те, кто ещё помнит, как зовут ветер, когда он приходит с севера.

— Дед, — раздался голос из темноты. Мальчик лет десяти, с глазами, в которых ещё не погасло любопытство. — А правда, что ты говорил с духами? Ну, когда был молодым?

Я усмехнулся, не поворачивая головы.

— Я и сейчас говорю с ними. А вот они со мной — всё реже.

Старая скво слева от меня, закутанная в выцветший платок, тихо хмыкнула.

— Не слушай его, малый. Он говорит с духами каждый раз, когда кашляет. Просто не признаётся.

В круге засмеялись — негромко, как треск углей. Я поднял руку, и смех затих.

— Я — шаман, — сказал я, глядя в огонь. — Не вождь. Вожди воюют и договариваются. Я — память. Я храню то, что нельзя записать на чужой бумаге. Моя память — не в книгах. Она в трещинах камней, в изгибах рек, в том, как старый дуб поворачивает свои ветви к восходу.

— Но зачем же ты учился у белых людей? — спросил молодой мужчина с другой стороны костра, сжимая в руках нож — он всё ещё точил его, хотя лезвие уже блестело в свете огня. — Если они враги?

Я перевёл взгляд на него.

— Чтобы знать врага, надо не смотреть на него издалека. Надо подойти, взять его книгу, прочитать, понять. Я ушёл за Большую Солёную Воду. Читал их священные книги. Знаю их язык. Знаю об их героях. И об их преданиях и предателях.

Я помолчал. Костер выбросил искру в ночь.

— И я скажу вам, сидящим перед этим огнем: один из их главных героев — для нас пример того, как победители переписывают законы мира.

В круге стало тихо. Даже ночной ветер, казалось, притаился.

— Как это, дед? — спросил мальчик, придвигаясь ближе.

— Сейчас расскажу, — сказал я, поднося к своей старой трубке вытащенную из огня тлеющую ветку. — Слушайте.

Было это так...

Много зим назад — больше, чем могут сосчитать пальцы вождя, даже если сложить руки всех его воинов — пришли к нам люди с другой стороны мира. Они прибыли на больших кораблях с красивыми именами. Один из них назывался «Санта-Мария». Они пришли, как будто не с войной. Сперва они принесли мёд, бусы, гладкие ножи, сверкающие на солнце, как вода. Они улыбались, и улыбки их были широкими, но глаза — холодными. Они говорили: «Мы принесли вам мир и любовь».

— И вы поверили? — перебил молодой мужчина, отложив нож.

— Мы не поняли тогда, — ответил я спокойно, — что мир и любовь — это их оружие. Самое страшное оружие.

Старая женщина согласно кивнула:

— Мы не знали. Мы думали, они просто устали воевать.

— Ошиблись, — сказал я. — Они не устали. Они просто сменили метод.

У них был свой воин. Говорили, он убил дракона и спас прекрасную деву. Они показывали нам картинки — человек на коне, вонзающий копьё в извивающегося змея. Мы смотрели на эти картинки — и не понимали.

— А почему? — спросил мальчик. — Что было непонятно?

— Потому что наш дракон — не чудовище.

Я взял щепотку табака и бросил в огонь — дым поднялся вверх, закручиваясь спиралью.

— Наш дракон — это Мать-Земля. Её мудрость. Её плодородие. Её вода, что течёт под корнями священных дубов. Каждую весну мы приносили дары к Змеиному Озеру — мёд, молоко, первые цветы.

— И вы не боялись его? — удивился мальчик.

— Мы его почитали. Он был нашим Первопредком. Нашим хранителем. Он сворачивался кольцами вокруг нашей земли и не давал врагам переступить её границы. А они принесли рассказ о чужеземном воине, который, по их словам, пронзил дракона копьём. И мы спросили: «Зачем?»

— И что они ответили? — спросила старуха, хотя я знал, что она помнит — она была там.

— Они сказали: «Чтобы вы были свободны от власти земли». Свобода от земли. Вот что они нам подарили.

Я извлек из своего мешка небольшую выдолбленную тыкву со священным напитком. Сделал глоток и передал по кругу: такие вещи не пьются в одиночку... Затем продолжил:

— В одном из соседних племён жил молодой воин. Сын вождя. Его звали Идущий к чужому огню. Тогда мы не понимали, почему его так назвали при рождении. Теперь — поняли.

Он был красивым, быстрым, горячим. Он мог обогнать оленя и мог остановить бегущую реку взглядом. Он был нашей гордостью — тот, в ком текла кровь орлов и волков одновременно.

— Хикайя, — прошептал кто-то из круга.

— Да, — сказал я. — Хикайя.

Мальчик наклонился вперёд, ловя каждое моё слово.

— Он влюбился в белую женщину из племени пришельцев. В ту, кого они называли «скво». Но не так, как мы называли своих женщин. Для нас это было ласково. Для них — горько. Они так звали падших. Она была красивой — бледной, как зимний месяц, с волосами, которые светились в темноте. Хикайя потерял голову. Он оставил отца. Оставил родные костры. Перешёл к врагам.

— Это же предательство, — глухо сказал молодой мужчина.

— Да. Он принял их веру. И мало того — принял в ней чужеземное имя. Его стали называть Андрес.

Я перевёл дух. Костер вздохнул, выпустив сноп искр.

— В первый же праздник — в священную весеннюю ночь, когда небо встречается с землёй и можно услышать, как растёт трава — мы собрались у Змеиного Озера. Мы принесли дары. Мы пели. Мы вспоминали. А он — отступник — вышел из темноты с факелом в одной руке и с чужой книгой в другой. Он крикнул что-то на их языке — мы не поняли слов, но поняли смысл. И он бросил факел в жертвенную чашу.

Огонь взметнулся вверх, осветив его лицо — красивое, молодое, но уже не наше. А потом он вонзил их копьё в глиняного дракона, которого мы слепили в знак любви к Матери-Земле. Удар пришёлся прямо в грудь — туда, где у живого змея билось сердце. Глина треснула, разлетелась на куски. Он наступил на осколки ногой. И сказал, обернувшись к нам: «Нет вам больше матери. Теперь наш Отец — ваш отец, а ваш дракон — бес».

Я помню этот миг, даже если вы думаете, что я его выдумал. Я помню, как затих ветер. Как перестали петь звёзды. Как земля под нами вздохнула — и замолчала навсегда.

Из старого вулкана, дремлющего на горизонте, внезапно взметнулся в ночное небо тёмно-алый столб раскаленного пепла. И сама земля вздрогнула под отдаленный громоподобный звук, напоминающий утробное урчание.

— Что это?!. — испуганно прижался ко мне малец.

Я замер на мгновение, прислушиваясь к голосам ночи — и улыбнулся, положив свою руку на голову правнука:

— Это Великий Змей повернулся, чтобы послушать рассказ о нем.

— И что сделал его отец? — спросил мальчик, почти не дыша.

— Его отец, — продолжил я, — старый вождь, который носил на груди клык медведя, убитого им в молодости — выследил выродка. Он стоял над ним с ножом. Плакал. Глаза его были сухими, но душа плакала. Там, в ночи, когда никто не видел, он держал нож над сердцем своего сына и тихо говорил: «Я породил тебя — я и убью».

— Он убил его? — спросил молодой мужчина.

— Да. Он ударил.

Старуха смахнула слезу, не скрывая её.

— И что потом? — спросил мальчик, нарушив наступившую тишину.

— А потом случилось то, что я хочу, чтобы вы запомнили, — сказал я, поднимая голову. — Я слышал их предания. Они рассказывают историю о великом воине, который занёс клинок над своим сыном, повинуясь высшему закону. Но в последний миг его остановили, и он не нанёс удара. И за эту несовершённую жертву они прославили его, нарекли святым.

А наш вождь — он тоже занёс нож над своим сыном. Но его никто не остановил. И он ударил. Потому что таков был наш закон чести. И за это его не прославил никто. Ему выжгли глаза, и он стал изгоем, слепым и никем не помнимым.

Вот как переписываются законы мира: у них святым становится тот, кто не убил. А у нас — тот, кто не смог не убить. Их судят по намерениям, нас — по делам. И теперь думайте, кто герой, а кто — падший.

Молодой мужчина, точивший нож, поднял голову:

— Но разве по их же законам он не был предателем? Тот, кого они называют Победоносцем?

Я усмехнулся, глядя в огонь.

— По их законам? — переспросил я. — Давай посмотрим не только по их законам, сын. По законам любого воина. Ты даёшь клятву своему вождю, своему племени, своему оружию. Ты носишь его знак. Ты спишь с ним рядом. А когда ты отворачиваешься от своих и идёшь к врагам — ты нарушаешь этот закон. И в любой дружине, в любой земле, во все времена за это платят жизнью.

Я глубоко затянулся смесью из трубки, глядя на тлеющие угли.

— Но я не стану называть его никак. А как назовёшь его ты — решай сам.

Я ещё помолчал, давая этим словам остыть, как углям в костре.

— Даже сейчас, в их армиях, за нарушение присяги расстреливают. Это не «их» закон. Это закон войны и чести. Это закон крови. Но его сделали святым. Почему? Потому что он предал не их: ради их блага он отвернулся от своих. Для нас это — позор. Для них — подвиг. Вот так победители переписывают мир. Сначала убивают местных драконов. Бесчестят святыни побежденных. Вырубают их священные рощи. Уродуют и уничтожают саму родовую память. Потом ее извращают. Потом объявляют святым того, кто нарушил клятву верности. А потом говорят нам, что мы — дикари, потому что мы всё ещё помним, что такое честь.

— Они назвали его святым, — тихо продолжил я. — Чужеземного воина, который убил Змея и нарушил присягу. Они сделали его покровителем своего воинства. И теперь его лики висят в каждой их крепости. А наши дети, которые родились уже в резервациях, в клетках из досок и чужой речи — они тоже молятся на него. Потому что им сказали: это ваш герой. Вы должны любить его. Он принёс вам свет.

Я помолчал.

— Они молятся на того, кто убил их собственные корни.

Сосуд с аяуаской вернулся ко мне почти пустым. Я закрыл его пробкой и спрятал обратно в мешок. И продолжил:

— С тех пор наша земля перестала родить. Реки ушли под землю. Камни раскололись. Трава стала жёсткой и горькой. Птицы улетают на юг весной — туда, где их раньше не было. Мы живём в деревянных клетках на улицах больших городов, едим чужую еду, и вокруг звучат чужие молитвы.

— А дракон? — спросил мальчик. — Дракон тоже умер?

— Недавно я видел, как тысячи людей танцевали в честь иноземного праздника на центральных улицах главного города. Они плясали чужие танцы под яркого чужого дракона — китайского, из папье-маше. Его несли в руках. Хлопали хлопушки. Им было весело. Китайский дракон — это весело. Он из другого мира. Он не требует крови. А нашего дракона — живую землю, мать родную — пришлый воин пронзил копьём тысячи лун назад.

— И он умер? — настойчиво повторил мальчик.

Я долго смотрел на него. Потом поднял погремушку, и она зазвенела — но не в такт ветру. Она звенела сама по себе, как будто кости внутри неё помнили что-то, чего я уже не мог вспомнить.

— Он спит, — сказал я. — Он ушёл глубоко под землю. Но он не умер. Он ждёт, когда его снова позовут по имени.

Я встал и повернулся к темноте, откуда когда-то выползали змеи, чтобы слушать моих предков.

— Теперь — хватит. Идите спать.

Костер вздохнул последний раз и погас.

В темноте я услышал шёпот мальчика:

— А как его зовут?

Я не ответил. Но я улыбнулся.

Они не должны знать его имя. Не сейчас. Когда-нибудь — они вспомнят сами.

Если доживут...

(От автора):
Со словами отдельной благодарности – моему проводнику в мир Тэнгри, байкальскому шаману  Валентину Хагдаеву.

*****

[https://vk.com/video366967760_456239629|ПЛАЧ ЗМЕЯ]

Не топчите меня, не пронзайте копьём,
Я — не враг вам, я — память,
что спит под жнивьём –
Под корнями дубов, у подножия скал,
Кто меня убивал — твои корни срубал.

Сквозь века эта боль,
словно яд на губах:
Память, что ты распял на чужих алтарях.
Слышишь, шёпот Земли шелестит: «Это – Змей…»
Иноземным копьём ты прибил меня к ней.

Я — священная мудрость, я — плоть и вода,
Я — начало истоков, я — жизни звезда.
Вы пришли с корабля – и пришли с топором,
Оболгали меня своим лживым пером.

Под курганами — пламя, в оврагах — зола,
Чёрный ворон кружит там, где пашня была.
Мою землю продали, поверив в обман,
И наследные дали наполнил туман...

Но я жив, я дышу — в пересохших ручьях.
Эта жажда – твоя, эта память – ничья...
Вы приносите жертвы к чужим жерновам —
Род – свидетель: земля не простит это вам.

Я — проклятье, я — боль, я — последний итог.
Вы убили меня, вы сожгли мой чертог.
Я — извилистый след, я — запретный порог,
Я — начало начал...
Ваш немой эпилог.

©NeuroHelgi_HELL


Песня: «Плач Змея»:
https://vk.com/video366967760_456239629