8. Гетман. Между честью и анафемой

 Глава 2. Чигиринский омут

Часть 1. Дорога на Чигирин

 Обоз сотника Омельяна Гнилозуба покинул гостеприимную балку на рассвете, когда степь еще дышала сизым, колючим заморозком. Семь тяжелых маж, крытых просмоленным холстом, груженных бочками с люблинским порохом, свинцовыми пулями и мешками с сушеным суровым сухарем, медленно выползли на старый Чигиринский тракт. Скрип некованных деревянных колес, смазанных густым дегтем, далеко разносился в пустом, прозрачном осеннем воздухе. Этот звук, монотонный и тягучий, казался Ивану Мазепе погребальной песней по его прошлой жизни.

 Иван ехал верхом по правую руку от Грицка Лободы. Сотник не обманул: из сундуков Гнилозуба для молодого паныча достали добротный, хоть и слегка потертый на рукавах жупан из темно-синего английского сукна, подбитый тонким заячьим мехом. Сверху Мазепа накинул просторный казацкий плащ-кирею с капюшоном, надежно защищавший от пронизывающего восточного ветра. Под ним был поджарый пятилетний донецкий мерин саврасой масти. Конь шел ходко, чутко прядая ушами на каждый шорох камышей, но Иван всё никак не мог привыкнуть к новой, глубокой казацкой кульбабе, которая сильно отличалась от легких французских седел, к коим он привык в королевских конюшнях Варшавы.

— Ты не горбься, Иван Степанович, — добродушно пробасил Лобода, поправляя на плече ремень тяжелого мушкета. Старый казак то и дело поглядывал на бледный профиль Мазепы. — Конь — он ведь как баба, слабину почует — сразу на шею сядет. Ты уздечку-то короче держи, степной коняга длинного повода не любит.
— Благодарю, дядько Грицко, — тихо ответил Иван, натягивая кожаные рукавицы. — Я справлюсь. Меня учили держаться в седле лучшие берейторы Парижа и Падуи.
Байда, ехавший чуть позади и лениво покачивавшийся в седле своего гнедого, громко хмыкнул сквозь густые усы, пустив колечко горького махорочного дыма.

— Париж... Падуя... — проворчал он своим вечным, недовольным басом. — Слыхали мы про те Парижи. Там, небось, кони по ниточке ходят да овес из серебряных корыт жрут. А у нас тут степь, паныч. Тут если конь споткнется в сурочьей норе — лететь тебе три сажени до сырой земли, и никакой твой французский берейтор костей не соберет. Ты лучше под ноги гляди. Видишь, трава примята у обочины? Дня два назад тут загон прошел. Лошадей тридцать, не меньше. И ковали коней на татарский манер — подковы круглые, без шипов.

 Иван мгновенно подобрался, рука его невольно опустилась к луке седла, где в кожаных кобурах покоились два пистолета, выданные ему сотником взамен утерянных в Варшаве.
— Татары? Так глубоко на Правобережье? — спросил Мазепа, внимательно вглядываясь в серые, поросшие редким кустарником холмы.
— А чему ты дивишься, пан козаченько? — Лобода хмуро сплюнул под копыта гнедого. — Наш гетман Петр Дорошенко, дай ему Бог здоровья и разума, сейчас с крымским ханом Адиль-Гиреем в большой дружбе. Хан прислал нам в помощь против ляхов и калмыков три тысячи мурз со своими улусами. Они теперь под Уманью да под Корсунем лагерем стоят. Нам-то они вроде как союзники, да только татарин — он и в Африке татарин. Пока гетман в Чигирине универсалы пишет, эти «союзники» потихоньку наши же хутора потрошат да девок в камышах ловят. Руина, Иван Степанович. Мать её волчица...

 Дорога петляла между глубокими балками. Чем ближе они подходили к Днепру, тем явственнее Иван ощущал, как меняется сам воздух. Он становился более влажным, густым, пахнущим речной тиной, вяленой рыбой и пороховой гарью. Земля вокруг Чигирина была пропитана кровью столь обильно, что, казалось, даже трава здесь росла быстрее и имела более темный, зловещий оттенок.
К вечеру третьего дня пути из-за пологих холмов наконец показался Чигирин — сердце и проклятие бунтующей Украины.

 Город открылся перед путниками внезапно. Огромная, мрачная гранитная скала — Каменная гора — царила над окрестными болотами и поймой речки Тясмин. На самой вершине этой скалы, врезаясь острыми деревянными башнями в тяжелое, налитое вечерней багровой кровью небо, высился замок-цитадель. Нижний город, обнесенный двойным земляным валом и высоким дубовым палисадом с глубокими рвами, лежал у подножия горы, точно покорный пес у ног хозяина. Отсюда, сверху, он казался огромным муравейником: сотни маленьких мазанок, крытых потемневшим от времени камышом, узкие, кривые улочки, по которым текли потоки жидкой грязи, и острые шпили православных церквей, перемежающиеся с плоскими крышами бывших турецких мечетей и польских костелов, переделанных под казацкие пороховые склады.
На въездных воротах, над которыми развевался большой малиновый гетманский флаг с белым архангелом Михаилом, обоз остановили. Десяток казаков из личной гвардии Дорошенко — сердюки — одетые в одинаковые зеленые жупаны и высокие шапки с красными шлыками, преградили путь длинными бердышами.

— Кто такие? Откуда обоз? — крикнул усатый урядник, держа руку на эфесе тяжелой сабли.
— От сотника Омельяна Гнилозуба! — зычно ответил Грицко Лобода, осаживая коня. — Везем зелье и свинец по приказу генерального обозного. И везем важного гостя к ясновельможному гетману лично.
Урядник подошел ближе, его цепкий, подозрительный взгляд скользнул по фигуре Ивана Мазепы. Молодой шляхтич, несмотря на усталость от долгого перехода и ноющие раны, сидел в седле безупречно прямо, глядя на стражника с той холодной, надменной вежливостью, которая выдавала в нём человека, привыкшего повелевать, а не повиноваться.

— А это что за паныч в сукнах? — урядник ткнул концом бердыша в сторону саврасого коня Ивана. — Что-то я не упомню такого полковника в наших краях. Не из коронных ли лазутчиков будете, ваша милость?

 Иван медленно, не торопясь, распахнул полы синей киреи, открывая взору сердюка рукояти дорогих пистолетов и серебряную шляхетскую пряжку пояса. Он заговорил на чистом, изысканном малороссийском языке, но с легким, едва уловимым варшавским акцентом, который действовал на местных казаков как красная тряпка на быка:
— Мое имя — Иван Мазепа-Колединский. Мой отец — Адам Степан, подчаший Черниговский. Если тебе, друже, этого мало — скажи твоему сотнику, что под воротами стоит бывший паж короля Яна Казимира, у которого есть срочные вести для гетмана Дорошенко. И если ты продержишь меня здесь еще четверть часа на этом гнилом ветру, завтра ты будешь чистить навоз в конюшнях генеральной канцелярии.
Урядник слегка опешил от такой наглости. Он переглянулся со своими казаками, сплюнул сквозь зубы, но бердыш опустил. При дворе Дорошенко шляхтичей не любили, но уважали их грамотность и связи.

— Ладно, проезжай, пан Мазепа, — проворчал урядник, делая знак своим людям открыть тяжелую створку ворот. — Только в городе поосторожнее будь. У нас нынче в Чигирине горячо. Завтра Рада старшины, полковники со всех полков съехались, водка льется рекой, а сабли из ножен сами выскакивают. Неровен час, порежут твое дорогое сукно.

 Обоз медленно въехал на грязные улицы Чигирина. Иван Мазепа жадно вдыхал этот новый для него, тяжелый воздух. Он понимал: именно здесь, среди этой грязи, порохового дыма и пьяных казацких криков, сейчас решалась его судьба.

 Часть 2. Ночь перед Радой

 Постоялый двор пана перекрещенца Хаима, приютившийся у самого подножия Каменной горы, гудел, как потревоженный шершневый улей. В Чигирине яблоку негде было упасть: из-за грядущей Рады старшины все легальные углы и тайные притоны были забиты полковой элитой, сотниками, чубатыми вестовыми и писарями.
В огромной корчме, пахнущей горелым салом, пролитым медом, кислым забродившим тестом и конским потом, стоял невообразимый гвалт. За длинными дубовыми столами, заваленными обглоданными костями и заставленными глиняными сулеями с крепкой черкасской водкой, сидели правобережные казаки. Они спорили, хлопали ладонями по столешницам, звенели саблями и хохотали так, что сотрясались толстые закопченные балки потолка.

 Иван Мазепа сидел в самом темном углу, подальше от чадящих сальных светильников, прислонившись спиной к бревенчатой стене. Из вежливости он пригубил из своей кружки сладкий монастырский мед, но взгляд его оставался трезвым и цепким. Грицко Лобода и Байда сидели рядом, уплетая жирный борщ с пампушками и чесноком.
— Ты глянь, Иван Степанович, — тихо шепнул Лобода, указывая концом ложки в центр зала. — Видишь того здоровяка в кармазинном кунтуше с золотыми застежками? Это сам полковник уманский, Михаил Ханенко. Лютый мужик. На ляхов злой, как черт, но и Дорошенко под ним стул качает. Шепчутся, будто Ханенко тайно к полякам гонцов шлет, хочет сам гетманскую булаву перехватить.
Мазепа скользнул взглядом по Ханенко. Широкое, багровое от водки лицо, тяжелая челюсть, шрам через всю щеку. «Этот саблей махать мастак, но в политике — как бык на маскараде», — мысленно отметил Иван, подмечая, как полковник то и дело нервно теребит дорогую шелковую перевязь.

 Вдруг на другом конце корчмы, где засели казаки послабее рангом — переяславцы и каневцы — раздался громкий, пьяный голос. Смуглый сотник с порванным ухом, колотя кружкой по столу, закричал на весь зал:
— Да я вам истинно говорю! Сам под Корсунем от людей слышал! Ляхи в Варшаве совсем осатанели. Поймали королевского пажа, козака нашего роду, шляхтича Мазепу, раздерили донага, обмазали смолой, да серной горючей, прикрутили к дикому татарскому жеребцу, коего три года в темнице без света держали! И пустили в степь!

 В корчме разом стало тише. Казаки начали оборачиваться, прислушиваясь. Иван за столом замер, его пальцы, сжимавшие глиняную кружку, побелели от напряжения. Ремни на его теле, спрятанные под синим жупаном, словно снова налились огнем.
— Ну и? Доскакал ли? — крикнули из угла.
— Доскакал?! — задорно подмигнул сотник. — Конь тот летел быстрее ветра, из ноздрей пламя пыхало, из-под копыт искры синие летели! Три дня и три ночи неслись они сквозь леса и болота, пока жеребец под Чигирином замертво не рухнул. А паныч-то — живой! Матерь Божья его своим омофором укрыла. Говорят, красавец такой, что сама польская королева в него влюбилась, оттого старый граф Фальбовский и взбеленился, известь его сожри! Наш паныч всю Варшаву на уши поставил, половину королевской гвардии в дуэлях перерубил!

 По залу прокатился одобрительный, восхищенный гул. Байда, сидевший рядом с Иваном, подавился пампушкой, громко закашлялся и уставился на Мазепу круглыми, обалдевшими глазами. Сам же Иван лишь едва заметно, горько ухмыльнулся. «Вот она, людская молва, — подумал он. — Из позорной, садистской казни Фальбовского степь уже сделала рыцарскую легенду о пламенном коне и королеве. Что ж, пусть так. Слава — девка продажная, но в этих краях без неё ты никто».

— Слышь, паныч... — тихо, с благоговейным ужасом прошептал Байда, наклоняясь к Ивану. — Про пламя из ноздрей — это они приврали, конечно, я Бурана твоего видел, конь как конь, хоть и статный... Но про королеву-то?! Неужто правда?
— Меньше слушай пьяных дураков, Байда, — сухо отрезал Мазепа, не меняя выражения лица. — Доедай свой борщ. Завтра нам обоим нужна будет светлая голова.
В этот момент у входа в корчму возникло замешательство. Тяжелая дверь распахнулась, и в теплое помещение вошел человек, чье появление мгновенно заставило замолчать даже буйного полковника Ханенко.

 Это был генеральный писарь канцелярии Петра Дорошенко — Симеон Полоцкий (не путать с московским монахом) — старый, худой казак с сухим, пергаментным лицом и умными, глубоко посаженными глазами книжника. На нём был строгий, черный суконный кафтан без лишних украшений, а за поясом вместо пистолетов торчали серебряные каламар — чернильница — и связка гусиных перьев в кожаном чехле. За его спиной стояли четверо угрюмых сердюков с зажженными фитилями у мушкетов.

 Писарь обвел взглядом затихший зал, и его взор остановился прямо на углу, где сидел Иван. Полоцкий медленно пошел между столами. Казаки почтительно расступались, придерживая сабли.
Писарь остановился перед столом Мазепы. Иван встал, спокойно и с достоинством поклонился, как подобает шляхтичу при встрече с высшим чином канцелярии.

— Иван Степанович Мазепа-Колединский? — голос писаря был тихим, скрипучим, но отчетливо слышным в наступившей тишине.
— К вашим услугам, пане генеральный писарь, — ответил Иван на безупречном книжном староукраинском языке.
Полоцкий внимательно осмотрел его — от аккуратно подстриженных усов до гордой осанки. В глазах старого интригана промелькнула искра удовлетворения.

— Ясновельможный гетман Петр Дорошенко ждет тебя в замке. Прямо сейчас. Оставь своих провожатых здесь. Сердюки проведут тебя наверх. Надеюсь, твоя голова не пострадала от столь... быстрого путешествия из Варшавы? Нам при дворе нужны целые мозги.

— Мои мозги к услугам отчизны, — ответил Иван, поправляя полы синего жупана.
Он вышел из-за стола, чувствуя, как спины сотен казаков в корчме буквально прожигают его взглядами. За его спиной снова поднялся шепот: «Тот самый... Мазепа... Королевский паж... На диком коне прилетел...» Старая легенда умирала, уступая место новой, которая только что начала писаться в темных коридорах Чигиринского замка.