Ясный, чистый свет, разгоняющий тени

Когда земля Галилейская пробуждалась от многовекового сна под тяжёлым, знойным небом, в Хайфе жил человек по имени Рели. Мир его был тесен, замкнут и ограничен. Он был слеп от рождения.

Для него не существовало ни лазури неба, ни серебра оливковых рощ.
Весь его мир измерялся запахами: горьковатым ароматом полыни, сладковатым дымом пекарен и острым ароматом иссушённой солнцем глины.
Главной же опорой в его земных странствиях были два тяжёлых костыля, вытесанных из старого дерева. Они стали его глазами, прощупывающими острые камни мостовых, вечными спутниками, разделявшими с ним холод одиноких ночей и зной полуденных часов.

Рели привык к своей темноте, считая её первозданным состоянием мира, а то, что зрячие называли «светом», — лишь их собственной выдумкой, красивой, непонятной сказкой.

То было время великого кочевья душ. Оно принесло в эти края новых людей — юношей и девушек с мозолистыми руками и горящими глазами, которые копали иссохшую землю, сажали сады и пели песни на возрождённом языке пророков.

Рели слушал их шаги. Они ступали иначе, чем прежние паломники — твёрдо, с надеждой, словно земля под их ногами перестала быть кладбищем и становилась родным домом.

Однажды, когда зной стал столь плотным, что его, казалось, можно было осязать пальцами, Рели сидел у дороги, ведущей к колодцу.
Вдруг воздух вокруг изменился. Пропал привычный запах пыли, уступив место странному, почти забытому аромату цветущего миндаля и грозы.

Рели почувствовал, как внутри нарастает странное беспокойство.
Он сжал свои верные костыли так крепко, что побелели суставы.
В этот миг в его сознании прозвучал голос — не извне, а словно из самой глубины существа:
«Сколько ещё ты будешь держаться за свои подпорки в мире, который уже омыт сиянием?»

И Рели, охваченный внезапным, необъяснимым трепетом, впервые в жизни взмолился не о хлебе и милостыне, а о том, чтобы понять, что же это такое — Свет.

И чудо случилось. Это не было мягким переходом или тихим пробуждением.
Огонь пронзил его вековую тьму. Пришла невыносимая, жгучая боль.
Рели закричал, зажмурился, но занавес, скрывавший от него мироздание, уже был разорван. Тьма, бывшая его убежищем, разлетелась на миллионы искр.

Он открыл глаза и впервые увидел. Это было не просто физическое зрение — явление Первозданного Дня Творения.
Небо обрушилось на него своей пронзительной, бездонной синевой, от которой закружилась голова.
Горы предстали перед ним во всей своей суровой, величественной мощи, словно высеченные из белого мрамора.
Деревья трепетали, ловя солнечные лучи, и каждый лист казался маленьким языком зелёного пламени.

Мир оказался не плоским и серым, каким Рели воображал его по звукам, а бесконечно глубоким, поющим, переливающимся миллионами красок.
От этого великолепия у него перехватило дыхание.
Он упал на колени, ослеплённый уже не темнотой, а избытком жизни.
Когда первое потрясение утихло, Рели попытался подняться.
Его руки по привычке, выработанной годами страданий, потянулись к земле — туда, где лежали его верные деревянные костыли.
Он взял их в руки.
Но едва его пальцы коснулись обтёртого, потемневшего от пота и грязи дерева, как по телу пробежала дрожь отвращения.
Эти палки, которые ещё минуту назад казались благословением и единственной защитой, теперь выглядели тем, чем они были на самом деле — символом немощи, памятником ушедшему слепому прошлому.
Держаться за них теперь, когда перед ним простиралась залитая солнцем древняя земля, было равносильно добровольному возвращению в могилу.

Рели выпрямился во весь рост.
Оказалось, что его ноги, никогда прежде не ходившие без опоры, налились странной, молодой силой. Земля, которую он так боялся, теперь держала его сама — крепко и надёжно, как мать держит своё дитя.

С криком, в котором смешались и многолетняя боль, и ликующая свобода, Рели высоко поднял костыли над головой.
Широкий замах — и левый костыль полетел далеко вниз, в каменистое ущелье, стуча по валунам, пока не затих на дне сухого русла.
Секунда — и он с силой обрушил правый костыль, свой многолетний «путеводитель», на древний валун, так что старое дерево с треском разлетелось на щепки.

Люди, проходившие мимо по дороге, останавливались в изумлении.
Они видели человека, который ещё утром сидел с протянутой рукой, а теперь стоял, раскинув руки навстречу полуденному солнцу, и лицо его светилось такой радостью, какую редко встретишь у смертных.
— Кто ты? — спросил его один из молодых строителей, остановив свою повозку. — И где твои костыли?

Рели посмотрел на него.
Он впервые видел человеческое лицо — эту живую тайну, отражающую Божественный лик. Улыбнулся, и в его улыбке была мудрость человека, который умер и воскрес.
— Мои поводыри остались в ночи, — ответил Рели на звучном, чистом иврите, который теперь казался ему единственно возможным языком для описания этого нового мира. — Когда земля обретает свет, ей больше не нужны подпорки.
Теперь я сам — часть этой дороги.

И он сделал свой первый самостоятельный шаг.
Его стопа опустилась на тёплую, нагретую солнцем пыль.
Он шёл легко и уверенно, не глядя под ноги, потому что взгляд его был устремлён вперёд — туда, где над городом разгорался день новой, свободной жизни.