3. Ким. Тихая катастрофа

Безденежье и творческий застой привели Кима в Институт мозга.

Контора располагалась в старинном здании недалеко от центра города. Коридоры пахли пылью и дешёвым кофе, а под потолком гудели лампы. Последние полгода Ким не мог написать ни строчки: нотная бумага в его квартире покрывалась налётом пыли, а холодильник отзывался гулом.

Объявление он увидел на доске у метро: «Требуются добровольцы для нейрофизиологического эксперимента. Оплата гарантируется. Требование — способность к образному мышлению». Слово «оплата» подействовало как заклинание.

В кабинете его встретил учёный. Взгляд ученого был стерилен, как и одежда. Он не спрашивал о музыке. Его интересовали анкета и подпись под пунктом о возможных побочных эффектах.

Киму выдали халат и проводили в полутёмную комнату. В центре стояло кресло с высокой спинкой и металлическими поручнями. Над ним нависала полусфера с датчиками. На экране компьютера — проекция человеческого мозга, состоящая из шести частей.

— Располагайтесь, Ким. Деньги будут перечислены по завершении сеанса, — сказал учёный, закрепляя электроды. — Следуйте инструкциям. Представляйте то, что услышите.

Ким закрыл глаза. В наушниках раздался голос:

— Представьте, что вы можете управлять материей своего сознания.

Внутри Кима что-то щёлкнуло. Словно кто-то невидимый повернул тумблер. Привычная тревога сменилась облегчением.

Впервые от него не требовали создавать музыку и не нужно было ничего сочинять, ничего доказывать. Ему предлагали просто быть. А быть — это было всё, что у него осталось.

— Произведите переворот левой половины мозга на правую, — сказал голос. — Для возврата сформулируйте мысль: «Доли занимают исходное положение». При дискомфорте используйте этот же приём.

Киму стало интересно. Это было новое чувство, чистое и холодное. Последние остатки неуверенности покинули его.

— Левую лобную долю совместите с правой, — продолжил голос. — Смотрите на дисплей.

Он поднял глаза на экран. В черноте монитора разворачивалась его вселенная. Его мозг, оцифрованный, жил своей жизнью. Электроэнцефалограммы выводились на дисплей в виде цветозвуковых образов.

Красные реки дельта-ритма текли в обратную сторону. Зелёные волны альфа-ритма сплетались в узел, а потом развязывались в другом месте. Раздавался низкий гул.

Синие бета-ритмы звучали как звон стекла — тревожный, но красивый. Жёлтые тета-ритмы — как писк далёкой радиостанции сквозь помехи вечности.

— Вынуть мозг из черепной коробки. Положить на плечо.

Киму было не страшно, а казалось, что он уже делал это раньше. Мозг словно отделился от головы и опустился на плечо — как нечто тяжёлое и живое.

Ким покинул институт в приподнятом настроении.

Квартира встретила его полумраком. На рояле лежали листы с зачёркнутыми тактами и стояла пепельница с окурками.

Ким откупорил вино. Тишина больше не давила.

Он сел на диван, закрыл глаза и сделал глоток. В этот момент в голове у него прозвучал аккорд.

«Мы, композиторы, лишь приёмники... записываем состояние, которое приходит извне. Оно неосознанно, оно — дар или проклятие. Но что, если я смогу осознанно формировать это состояние?»

Его осенило. Музыка и речь — сёстры.

Сочинение музыки — это перевод текста с языка слов на язык звуков.

***

Прошёл год. Ким сидел в студии перед экраном со страницами «манускрипта Войнича».

Текст был шифром без ключа.

Внезапно пришло осознание: «Это же партитура».

Идея перевести манускрипт захватила его мгновенно. Он открыл нотный редактор.
Ким работал как одержимый.

Идея буквенно-нотных соответствий оказалась ключом.

Музыка рождалась легко, слишком легко.

Но чем дальше он продвигался, тем меньше думал о состоянии, которое транслировал. Его захватил процесс перевода.

Ким откинулся на спинку стула. На экране чернела последняя нота.

Он нажал «Play».

Первые же звуки заставили его вздрогнуть. Это было ощущение чужого присутствия в комнате. Состояние древнего текста начало заполнять пространство квартиры.

Он услышал не мелодию, а намерение. Музыка действовала. Она начала расщеплять его сознание.

Состояние вернулось к нему бумерангом. Оно растворяло личность Кима, подменяя её холодной логикой и древней тоской автора манускрипта.

Ким понял это слишком поздно. Он попытался остановить воспроизведение, но руки не слушались.

Катастрофа была тихой.

Прежний человек по имени Ким перестал существовать. В кресле остался кто-то другой — с его лицом и памятью о нотной грамоте, но с душой автора манускрипта.

Он посмотрел на свои руки так, будто видел их впервые.

— Состояние записано верно, — произнёс он чужим голосом.

И в этот момент лампа на столе погасла.