Вне Системы. Код кочевника - Белград. Сербия

    Человечество придумало много способов издевательства над здравым смыслом, но самый изощренный — это попытка скрестить методологию Agile с балканским мировоззрением. На Бауманской в нашей уютной кирпичной цитадели «Пром Проджекта» мы привыкли к тому, что дедлайны — это такие зубастые твари, которые дышат тебе в затылок, пахнут перегаром Ивана Васильевича и заставляют кодить со скоростью пулемета. В Белграде дедлайн — это миф. Легенда древних славян. Что-то, о чем приятно поговорить под третью стопку абрикосовой ракии, но совершенно необязательно воплощать в жизнь.
    Моя очередная командировка — а Иван Васильевич в последнее время швыряет меня по карте мира с грацией нетрезвого географа — преследовала цель сугубо утилитарную. Нам потребовалось локализовать нашу логистическую платформу под балканский транзит. Ну, знаете, все эти фуры, везущие сербские яблоки, турецкий трикотаж и немецкие автозапчасти через узкие горные коридоры. Дело плевое на три дня кодинга, если бы не одно «но». Местный подрядчик, контора под гордым и совершенно не отражающим суть названием «Синергия-Софт», перестал выходить на связь в Слаке примерно три недели назад. Они не сломались. Они не обанкротились. Они просто... вошли в состояние «полако».
    Эдуард, наш свежеиспеченный тимлид, чья педантичность граничит с легким психиатрическим расстройством, перед моим отлетом три часа чертил на маркерной доске графики Ганта. На Эдуарде был застегнутый на все пуговицы кардиган, а в глазах горел священный огонь человека, который верит в Jira больше, чем в законы термодинамики. «Антон, — говорил он мне, нервно аете, человечество придумало много способов издевательства над здравым смыслом, но самый изощренный — это попытка скрестить методологию Agile с балканским мировоззрением. На Бауманской в нашей уютной кирпичной цитадели «Пром Проджекта» мы привыкли к тому, что дедлайны — это такие зубастые твари, которые дышат тебе в затылок, пахнут перегаром Ивана Васильевича и заставляют кодить со скоростью пулемета. В Белграде дедлайн — это миф. Легенда древних славян. Что-то, о чем приятно поговорить под третью стопку абрикосовой ракии, но совершенно необязательно воплощать в жизнь.
    Моя очередная командировка — а Иван Васильевич в последнее время швыряет меня по карте мира с грацией нетрезвого географа — преследовала цель сугубо утилитарную. Нам потребовалось локалипоправляя очки. — Нам нужен этот спринт. Если мы не закроем релиз до конца месяца, Иван Васильевич снимет с меня стружку, а я, поверь, сниму ее с тебя». Я кивал. Я смотрел на его аккуратный пробор и думал о том, что Эдуард еще просто не сталкивался с настоящим, монументальным хаосом. Ему казалось, что мир устроен логично. Наивный московский мальчик.
   
    Белград встретил меня тяжелым, густым запахом жареного мяса и табачного дыма. Город выглядел странно. Представьте себе, что вы взяли кусок московского Замоскворечья образца конца девяностых, хорошенько встряхнули, посыпали сверху австро-венгерской лепниной, слегка расстреляли из артиллерии, а потом заселили до краев уставшими программистами в худи.
    Здесь было шумно. И как-то... чересчур расслабленно.
    Аэропорт Никола Тесла пах переваренным турецким кофе и застарелым разочарованием тех, кто пытается улететь отсюда вовремя. На выходе меня ждала плотная стена белградских таксистов — монументальных мужчин с лицами византийских военачальников, которые курили тонкие сигареты так, словно выполняли важную государственную миссию. Один из них, чья кожаная куртка помнила, кажется, еще визит маршала Тито, лениво перегородил мне дорогу плечом.
    — Такси, брат? Куда надо? Дорчол? Стари Град? Пятьдесят евро.
    Я посмотрел на его машину — старый «Пежо» неопределенного цвета, где вместо правого зеркала был аккуратно примотан скотчем кусок зеркальца от женской пудреницы.
    — Тридцать, — сказал я, вспомнив напутствия Влада из Стамбула. — И я не брат, я Антон.
    Таксист вздохнул. Глубоко, с библейской скорбью. Он посмотрел на небо, словно искал там одобрения своим христианским добродетелям, а затем медленно, по одному, загнул два пальца на огромной руке.
    — Сорок. И мы едем без навигатора. Навигатор — для шпионов и туристов. Я этот город знаю как свою жену. С закрытыми глазами.
    Мы поехали. Без навигатора. Через пять минут выяснилось, что Бранков мост закрыт на какой-то бесконечный славянский ремонт, о котором знали все, кроме моего византийца. Мы стояли в глухой пробке. Водитель, которого, как выяснилось из техпаспорта на торпеде, звали Драган, ничуть не расстроился. Он заглушил мотор, достал из бардачка пластмассовый термос, налил в крышку что-то прозрачное и протянул мне через плечо.
    — На, Антоха. Дуня. Айва. Из села под Нишем. Дядя делал. Сердце лечит, нервы лечит, код твой тоже вылечит.
    — Мне нельзя, — я попытался вжаться в ободранное сиденье. — Я на работе. У меня созвон через двадцать минут.
    Драган посмотрел на меня в зеркальце пудреницы с искренним, неприкрытым состраданием.
    — Какая работа, брат? Посмотри вокруг. Люди стоят. Трамвай стоит. Дунай течет. Куда ты спешишь? В гробу работы нет. Там только черви и тишина. Пей.
    Я выпил. Айва обожгла горло, упала в желудок тяжелым горячим комом и мгновенно стерла из моей головы половину Скрам-гайдлайнов Эдуарда. Пробка сразу показалась не такой уж и страшной. Кариатиды на старых домах вдоль улицы Караджорджева замигали мне своими каменными глазами, словно одобряя архитектурное решение Драгана.
    До Дорчола мы добирались полтора часа. На Дорчоле Драган высадил меня возле старого кирпичного здания, взял сорок евро, поцеловал меня в обе щеки, пахнув табаком и айвой, и уехал обратно в свою византийскую бесконечность, оставив меня один на один с сербским рынком недвижимости.
   
    С арендой квартиры тоже все пошло не по регламенту. В Москве ты нажимаешь две кнопки в приложении, и через час у тебя есть чистая студия с белыми стенами, запахом клининга и бесконтактным заселением. В Белграде тебя встречает Небойша.
    Небойша был хозяином моих временных апартаментов на улице Страхинича Бана. Рост — два метра десять сантиметров. В сербских роддомах, судя по всему, младенцев сразу выдают длиной от метра. На Небойше были тренировочные штаны с вытянутыми коленями и шлепанцы на босу ногу, несмотря на прохладный ветер с Савы.
    — О, Антон! Руски брат! Улази, улази! — он затащил меня в коридор, где пахло терпкой геранью и старыми книгами. — Квартира — бомба. Все есть. Интернет — самолет. Телевизор — сто каналов. Гляди.
    Он включил телевизор. На экране три пожилых серба с суровыми лицами обсуждали урожай малины в Шумадии.
    — Небойша, — я поставил чемодан на скрипучий паркет. — Мне интернет нужен. Плотный. Чтобы ВПН держал и Слак не лагал. У меня логистический шлюз падает.
    Небойша уверенно подошел к углу, где на старой деревянной тумбочке лежал роутер, похожий на раненого паука с оторванными лапками. Он трижды ударил по нему кулаком сверху. Замигал тусклый зеленый огонек.
    — Вот! Теперь самолет. Триста мегабит. Ну, может, двести. Если дождь пойдет — будет пятьдесят. Но зачем тебе больше? Много интернета — голова болит. Пошли, я тебе покажу самое главное.
    Самым главным оказался балкон. Небойша вывел меня туда с таким гордым видом, словно сдавал мне как минимум Версальский дворец. Балкон выходил во внутренний двор-колодец, где на веревках сушились огромные семейные трусы, а внизу, за деревянным столом, четверо мужчин резались в домино под сенью старой виноградной лозы.
    — Смотри, — прошептал Небойша мне на ухо. — Это Жика, это Миче, это Владо. Если тебе нужна будет ракия — скажи Жике. Если нужен будет ремонт машины — скажи Миче. Если нужно будет просто поговорить за жизнь — Владо всегда трезвый до пяти вечера. Квартира — триста евро. Но для тебя, как для брата, триста пятьдесят. Потому что коммуналка выросла, сам понимаешь, инфляция, кризис, весь мир с ума сошел.
    Я не стал спорить. У меня не было сил. Я отдал ему евро, получил огромный железный ключ, который подошел бы к воротам средневековой крепости, и сел на кровать. Кровать издала долгий, протяжный стон, напомнивший мне бухгалтерские вздохи Тамары Ивановны перед годовым отчетом. Кстати, о Тамаре Ивановне. Наша бухгалтерша перед моей поездкой долго искала Сербию на глобусе и в итоге резюмировала: «Это там, где все наши теперь? Ну, передай им, пусть отчеты по командировочным присылают вовремя. А то купят там своих макбуков, а чеки из столовых теряют». Чеки я послушно складывал в карман джинсов. Они уже тогда были похожи на комок использованной туалетной бумаги.
    Мой отель — вернее, эта импровизированная цитадель Небойши — располагался в самом сердце Дорчола. Это такой район, где плотность айтишников на квадратный метр превышает все мыслимые санитарные нормы. Если вы уроните здесь на асфальт чашку эспрессо, то она обязательно брызнет на кроссовки какого-нибудь синьор-помидор-разработчика из Яндекса или Тинькоффа.
   
    Я вышел на улицу, чтобы найти наконец офис этой проклятой «Синергии», и мгновенно попал в пивной филиал Хабрахабра.
    Все кофейни были оккупированы. Буквально. На каждом деревянном столике, рядом с каждой обшарпанной стеной сидели люди с характерным, слегка безумным выражением лица. У всех — Макбуки. У всех — открытый терминал или Фигма. Но самое забавное было не это. Вместо модной хипстерской матчи на кокосовом молоке, к которой так привыкли эти господа в своих коворкингах на «Флаконе», перед ними стояли тяжелые стеклянные стопки. С ракией. Или полулитровые кружки местного пива «Елен». Время было — одиннадцать часов утра. Вторник.
    Люди автоматизировали быт. Два парня за соседним столиком, судя по говору — чистокровные бауманцы из какого-нибудь крипто-стартапа, громко, на всю улицу, обсуждали архитектуру бота. Бот должен был автоматически заказывать плескавицу в местной роштильнице, когда уровень сахара в крови разработчика падал ниже критической отметки.
    — Понимаешь, — горячился один, с бородой до середины груди и в футболке с логотипом Kubernetes. — Если мы прикрутим туда нейронку, она будет анализировать степень прожарки котлеты по фотографии из приложения. А то эти сербы вечно недожаривают, у них свое видение тайм-менеджмента.
    Второй парень лениво отхлебнул пива.
    — Нейронка упадет, — меланхолично заметил он. — Тут интернет в кафе работает так, будто его вручную крутит один маленький, уставший ослик в горах. Забудь. Проще нанять серба, чтобы он ходил и орал на повара.
    Я прошел мимо них, чувствуя, как внутри просыпается привычный, здоровый цинизм. Этот город ломал людей. Он перемалывал их амбиции, их дедлайны, их привычку к безупречному московскому сервису, где самокат с продуктами прилетает к твоей двери за десять минут. Здесь самокат не прилетит. Здесь курьер, скорее всего, сядет по дороге попить кофе с твоим бургером. Потому что — полако. Никуда не спеши. Все там будем.
   
    Офис «Синергия-Софт» обнаружился в полуподвальном помещении старого жилого дома. Никаких вывесок. Никакого стекла и бетона, как в Дубае у Вадима. Просто деревянная дверь, за которой скрывался полумрак, густой сигаретный дым и мерный стук клавиш.
    За столом в глубине комнаты сидел человек. Это был Милош. Наш главный контактное лицо, сербский проджект-менеджер, который по всем документам числился как «эффективный фасилитатор процессов». Выглядел «фасилитатор» монументально. Лет сорок пять, рост под два метра, косая сажень в плечах и лицо человека, который в своей жизни видел вещи гораздо страшнее, чем упавший сервер или недовольный Иван Васильевич. На нем была растянутая футболка с надписью «Partizan» и тапочки на босу ногу.
    — О, Антон! — взревел Милош, поднимаясь мне навстречу. Комната затряслась. — Брат! Приехал! Како си? Как долетел?
    Он сжал мою руку так, что у меня внутри что-то хрустнуло. Возможно, это были остатки веры в человечество.
    — Привет, Милош, — я постарался вернуть пальцам чувствительность. — Долетел нормально. Слушай, а почему вы в Слаке не отвечаете? У нас спринт горит. Эдуард рвет и мечет. Иван Васильевич грозится расторгнуть контракт.
    Милош посмотрел на меня с глубокой, почти отеческой грустью. Как на ребенка, который до сих пор верит в Деда Мороза или в то, что код можно написать без багов с первого раза.
    — Антон, — он положил свою огромную ладонь мне на плечо. — Какая Jira? Какой Слак? Посмотри, какая погода на улице. Солнце светит. Надо жить, понимаешь? Полако. Присядь. Хочешь кофе? Или лучше ракию? У меня тут дядя из селения прислал домашнюю, дуня. Из айвы. Чистое золото.
    — Милош, сейчас двенадцать дня, — напомнил я, хотя запах айвы из открытой бутылки на его столе был чертовски убедительным. — Мне нужно посмотреть ваш репозиторий. Почему интеграция с таможенными терминалами выдает пятисотую ошибку?
    Милош вздохнул. Тяжело, со свистом. Так вздыхают люди, которым напоминают о необходимости платить налоги или лечить зубы.
    — Ошибка... — протянул он, садясь обратно в свое скрипучее кресло. — Это не ошибка, Антон. Это специфика балканской логистики. Понимаешь, наш программист, Никола, он сейчас не может работать. У него... как это по-русски... слава. Крсна слава. Праздник святого Николая. Вся семья съехалась. Три дня будут пить, есть сарму, печь поросенка. Какая таможня, брат? Если Никола сейчас откроет ноутбук, его дед проклянет.
    Я сел на соседний стул. Стул был жестким. На стене над головой Милоша висел старый календарь с портретом Николы Теслы и шарф футбольного клуба.
    — Три дня? — спросил я. — А кто вместо него?
    — Вместо него — никто, — Милош пожал плечами с абсолютным, кристально чистым пофигизмом. — Никола у нас один знает, как работает этот модуль. Он его написал три года назад, когда еще в Нови-Саде жил. Больше туда никто не лезет. Там код... как бы это сказать... творческий. Как музыка.
    — Творческий код для логистики? — я почувствовал, как у меня начинает дергаться левый глаз. Примерно так же, как у Эдуарда, когда он видит неотформатированный текст в коммитах. — Милош, у нас фуры стоят на границе с Венгрией. Они везут скоропортящиеся продукты. Там сыр. Он превратится в биологическое оружие, если мы не поднимем систему к завтрашнечному дню.
    Милош лениво потянулся к пачке сигарет. Щелкнула зажигалка. Клубы сизого дыма поплыли к потолку, затягивая портрет Теслы романтическим туманом.
    — Сыр... — меланхолично повторил Милош. — Сыр подождет. Венгерские таможенники тоже люди. У них сегодня футбол. Сербия играет с Венгрией. Они сейчас все в кафане сидят, пиво пьют. Никто твои фуры даже досматривать не будет до четверга. Так что расслабься, Антон. Пошли лучше поедим. Тут за углом делают такую плескавицу — пальцы откусишь. Триста грамм чистого мяса. С каймаком.
    Я посмотрел на экран своего телефона. Там вовсю мигал рабочий чат. Эдуард присылал мне тридцать три знака вопроса подряд. За ними следовало сообщение от Вики из HR: «Антон, привет! Мы тут проводим пульс-опрос о ментальном здоровье сотрудников в командировках. Оцени свой уровень стресса от 1 до 10».
    Я выключил экран.
    — Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Пошли твою плескавицу есть. Но если нас уволят, Милош, я приеду жить к твоему дяде в селение. Буду есть твою сарму и пить дуню до конца своих дней.
    Милош расплылся в широченной улыбке.
    — Вот! Это правильный подход. Настоящий сербский программист. Пошли.
   
    Кафана — это такое место, которое в Москве назвали бы «гастропабом с аутентичной атмосферой», но здесь это была просто старая дыра с деревянными столами, покрытыми клетчатыми скатертями. Скатертями, которые помнили, кажется, еще визит Иосипа Броз Тито. Внутри было не протолкнуться. Шум стоял такой, будто мы попали на стадион во время дерби. И, разумеется, половина посетителей были нашими. Родными. Из ИТ-индустрии.
    Мы сели в углу. Официант — старик с усами, похожий на отставного генерала жандармерии — подошел к нам примерно через двадцать минут. Никуда не спеша. Полако. Он посмотрел на нас с легким презрением, записал заказ на клочке газеты и удалился с грацией раненого мамонта.
    — Опа! Кого я вижу! — раздался сзади знакомый, слишком громкий и абсолютно неуместный здесь голос.
    Я обернулся. Из-за соседнего стола, где уже высилась гора пустых пивных бутылок, поднимался Игорь.
    Тот самый Игорь. Наш корпоративный кочевник. В восьмой главе я оставил его в Неаполе, где он терся около местной мафии. В десятой главе он возник в Дубае, сверкая золотой цепью и пытаясь продать местным шейхам «Хабиби-Коин». Теперь Игорь сидел в белградской кафане. На нем были те же льняные брюки, но уже изрядно помятые и украшенные благородным пятном от соуса урнебес. Солнцезащитные очки висели на вырезе футболки.
    — Игорек? — я даже не удивился. В этой вселенной Игорь работал как постоянная Планка — присутствовал везде и ни на что конкретно не влиял. — Ты как тут оказался? Тебя же из Дубая на «Ламборгини» увозили?
    Игорь подошел к нашему столу, бесцеремонно отодвинул Милоша и сел на край лавки.
    — Дубай — это попса, Антоха, — пренебрежительно махнул рукой Игорь. — Сплошной пластик и кондиционеры. Там души нет. И налоги... Ну, то есть налогов там нет, но жизнь дорогая, как полет на Луну. А здесь — кайф. Здесь релокация со смыслом. Мы тут с пацанами открыли стартап. «Полако-Тек». Автоматизируем балканский пофигизм.
    Милош, услышав знакомое слово, одобрительно закивал головой.
    — О, «Полако-Тек»? — заинтересовался серб. — Хорошее дело. И что делаете?
    — Приложение, — гордо заявил Игорь, подвигая к себе мою стопку с ракией, которую официант наконец-то соизволил принести. — Короче, суть какая. Приложение для менеджмента задач, но наоборот. Называется «Завтра». Ты вбиваешь туда таску, например: «Написать модуль интеграции». А приложение тебе через час присылает пуш-уведомление: «Брат, зачем сегодня? Давай завтра. Погода хорошая, иди попей пива». И таска автоматически переносится на следующий спринт. Инвесторы из Сан-Франциско в очереди стоят! Это же новое слово в выгорании! Профилактика ментального здоровья!
    Я посмотрел на Игоря. Потом на Милоша. Потом на стопку ракии, которая исчезла в недрах игоревского организма.
    — Игорь, — тихо сказал я. — То, что ты описываешь, это не стартап. Это просто образ жизни Милоша и его программиста Николы. Они делают это бесплатно. Без всяких приложений.
    — Вот именно! — подхватил Игорь, сверкая глазами. — Монетизация хаоса, Антоха! Мы продаем сербский менталитет уставшим зумерам из Калифорнии под видом эксклюзивной практики майндфулнесса. Ладно, хрен с ним, с бизнесом. Ты-то сам как? Все на Ивана Васильевича горбатишься?
    — Горбачусь, — согласился я. — Вот, приехал сервера поднимать. Которые твой «Полако-Тек», кажется, и уронил.
    Официант принес плескавицу. Она была огромной. Она занимала все пространство стола и пахла так, что на секунду мне показалось, будто все проблемы ИТ-индустрии, Эдуард, Jira и даже сам Иван Васильевич — это лишь легкий морок, навеянный недостатком холестерина в организме.
    Мы начали есть. Диалог заглох. В Сербии вообще не принято говорить, когда на столе лежит горячее мясо. Это считается неуважением к свинине.
    Через час, когда плескавица была побеждена, а Игорь ушел к своему столику — «нетворкать с пацанами из Белтелекова» — мой телефон снова затрещал. На этот раз звонил сам генеральный. Видеосвязь в кафане ловила плохо, лицо Ивана Васильевича на экране распадалось на крупные, агрессивные пиксели, но его ор пробивал любые помехи.
    — Антон! — гремел телефон на всю кафану. Несколько сербов за соседним столиком испуганно обернулись. — Ты где там? Почему Эдуард мне докладывает, что репозиторий пустой? Где код, Антоша? Где наши фуры?
    Я вздохнул, отодвинул тарелку с остатками лука и каймака и поднес телефон ближе к лицу.
    — Иван Васильевич, — максимально спокойно сказал я. — Мы ведем переговоры. Ситуация сложная. У ведущего разработчика подрядчика — крсна слава.
    — Какая еще слава?! — пиксельный Иван Васильевич на экране багровел. — КПСС? Какая слава, Антоша, у нас контракт горит! Сыры тухнут! Тамара Ивановна уже валидол пьет, она эти счета три дня сводила! Кто там у них главный? Дай мне его!
    Я повернул версию телефона на Милоша. Милош в этот момент лениво ковырял в зубах зубочисткой и допивал свое пиво. Увидев в экране сердитое лицо в сером пиджаке, Милош ничуть не смутился. Он улыбнулся своей широкой балканской улыбкой и помахал рукой.
    — Живели, директор! — громко сказал Милош. — Не нервничай, брат. Все будет хорошо. Полако. Завтра сделаем. Или послезавтра. Главное — здоровье, понимаешь? Деньги — это бумага. Сегодня есть, завтра нет. А душа — она одна.
    На том конце провода повисла тишина. Монументальная. Плотная. Такая тишина обычно бывает в офисе на Бауманской, когда Тамара Ивановна случайно удаляет годовую ведомость, или, когда Леха — бывший тимлид, объявил, что уходит в Гоа ловить дзен. Иван Васильевич смотрел на Милоша через экран телефона так, словно увидел инопланетянина. Человека из другого измерения, где не действуют приказы министерства транспорта и трудовой кодекс РФ.
    — Ты... — медленно произнес Иван Васильевич. Голос его упал до опасного, шипящего шепота. — Ты кто такой?
    — Я Милош, — весело ответил фасилитатор. — Проджект-менеджер. Приезжай к нам в Белград, директор. Посидим, ракию попьем, поросенка покушаем. У тебя лицо серое, тебе отдыхать надо. В гробу карманов нет, директор. Все с собой не унесешь.
    Я зажмурился. Мне показалось, что сейчас из телефона вылетит молния и подпалит скатерть. Эдуард на месте Ивана Васильевича уже заработал бы инфаркт миокарда. Но наш генеральный директор был человеком старой закалки. Он прошел девяностые, приватизацию, налоговые проверки нулевых и три кризиса. Его трудно было сломать менталитетом.
    Иван Васильевич долго молчал. Пиксели на его лице шевелились, отражая сложнейший мыслительный процесс. Он смотрел на расслабленного великана Милоша, на полупустую бутылку дуни, на обшарпанные стены кафаны. И вдруг... его плечи опустились. Серый пиджак как-то обмяк.
    — Поросенка, говоришь? — тихо спросил Иван Васильевич.
    — С хрустящей корочкой, брат, — подтвердил Милош. — Дядя на вертеле крутит. Семь часов. Мясо само от костей отваливается.
    Генеральный директор тяжело, по-стариковски вздохнул. На заднем плане послышался шорох — видимо, Тамара Ивановна уронила пачку бланков от удивления.
    — Так, Антоша, — сказал Иван Васильевич, обращаясь уже ко мне. — Код пусть пишут. Когда этот их Никола... отпразднует. Фуры... хрен с ними, пусть стоят. Переоформим документы через Стамбул, Влад там подшаманит с таможней. А ты... ты мне пришли локацию этой вашей... кафаны. Я в следующую пятницу прилечу. Посмотрю на этого вашего поросенка. А то Эдуард меня своими графиками совсем заездил. Тьфу на него. Полако, говорите? Ну-ну.
   
    Связь прервалась.
    Мы сидели в кафане до самого вечера. За окном Белград медленно погружался в сумерки. Зажглись неоновые вывески. Программисты за соседними столиками плавно переходили с ракии на темное пиво, но ноутбуки не закрывали. Они продолжали кодить посреди этого шума, дыма и балканского пофигизма, создавая самый странный, самый нелогичный симбиоз в истории ИТ-индустрии.
    Никола, к слову, так и не пришел. Но в девять вечера он прислал коммит в репозиторий. Прямо с семейного застолья. Код был написан капслоком, содержал тридцать комментариев на сербском языке, состоящих в основном из междометий, но — о чудо! — интеграция заработала. Пятисотая ошибка исчезла, сменившись зеленым статусом «200 OK». Система приняла балканские фуры с сыром.
    — Видишь? — Милош похлопал меня по плечу, чуть не выбив из меня дух. — А ты переживал. Все будет хорошо, Антон. Всегда все хорошо. Если не торопиться.
    Я шел к своей новой квартире на Страхинича Бана по ночному Дорчолу, чувствуя приятную тяжесть от тристаграммовой плескавицы. Воздух был теплым, пахло липой, дешевым табаком и жареным на углях мясом. Навстречу мне шли люди с макбуками под мышкой, громко смеясь и обсуждая новые фичи для автоматизации заказа еды. Во дворе Жика, Миче и Владо все еще сидели под виноградом. Жика молча протянул мне пластиковую бутылку без этикетки. Я взял. Полако, Антон. Полако.
    Я вытащил телефон и написал Эдуарду в Слак: «Спринт закрыт. Интеграция работает. Иван Васильевич прилетает в пятницу есть поросенка. Полако, Эдик. Полако».
    Ответа не последовало. Наверное, Эдуард в этот момент судорожно искал в Википедии значение этого слова, пытаясь уложить его в свой идеальный график Ганта. Но мир, к его глубокому сожалению, не состоял из графиков. Он состоял из ракии, хозяев квартир ростом с Оптимуса Прайма, хрустящей свиной корочки и бесконечного, великого славянского «завтра».