На изломе советской империи Глава 4

Братья вышли в парковую зону возле больницы. Парк был по-прежнему зелёным, но эта зелень казалась заброшенной, словно природа здесь была обделена человеческой заботой. Газоны давно не косили: разнотравье буйно разрослось, в иных местах поднимаясь почти по пояс. Чувствовалось приближение осени — трава уже утратила тот яркий, изумрудный оттенок, что бывает весной; кое-где она пожухла, будто устала от долгого лета.

Массивные сосны и ели, тёмные и величавые, подчёркивали почтенный возраст этого места. Их кроны смыкались высоко над землёй, приглушая городской шум, а стволы, толстые и шершавые, хранили молчаливую память о прошедших десятилетиях. Стоило углубиться в парк всего на сотню метров — и казалось, что ты находишься в глухом лесу, где время течёт медленнее, а заботы большого мира становятся чуть менее острыми.

Среди этой запущенной красоты взгляд невольно цеплялся за следы человеческого присутствия — и здесь они выглядели как шрамы. Вот и скамейка, которую заметили братья, была изуродована временем и вандалами: облупившаяся краска, выдранные доски из спинки с оставшимися кусками металла. Но, несмотря на всё это, она ещё держалась, была пригодна для отдыха, и братья решили присесть.
Максим опустился на скамейку первым, тяжело, будто разом навалилась вся усталость последних дней. Его брат сел рядом, ссутулившись, закурил сигарету, уставившись в землю, где сухие травинки переплетались с опавшими иголками.
— Рассказывай, что тебе врач сказал, — произнёс Максим, и в его голосе слышалось не просто нетерпение, а отчаянное желание ухватиться за хоть какую-то ясность посреди этой неопределённости.
Брат помолчал ещё мгновение, подбирая слова, которые не ранили бы сильнее, чем уже ранила сама реальность. Потом медленно, с трудом заговорил:
— Ничего хорошего он мне не сказал: у матери тяжёлый инсульт, непонятно вообще, как она выжила; скорее всего, ходить она не сможет, говорить — тоже под большим вопросом. Она ещё какое-то время побудет в больнице, потом её нужно будет забрать, надо найти сиделку, желательно с медицинским образованием.

Он произнёс это ровным, почти безжизненным голосом, но Максим видел, как у брата подрагивают пальцы; он делал одну затяжку за другой, будто пытался удержать внутри ту бурю, которая вот-вот готова была вырваться наружу.
Вокруг шелестели листья, ветер тихо перебирал верхушки деревьев, а братья сидели на старой потрёпанной скамейке и пытались осознать, как теперь изменится их жизнь.
— Так всё серьёзно? — голос Максима прозвучал тихо, ещё с какой-то надеждой.
— Да, Максим, похоже, мы родителей потеряли… — чуть слышно, с щемящим чувством вины произнёс эти слова Андрей. Слова повисли в воздухе, и даже ветер, до этого мягко шелестевший листвой, стих, словно прислушиваясь к их разговору.

— Мать жива… не говори так, — резко, почти с обидой оборвал его Максим. — Надо ей создать все условия, чтобы она как можно скорее поправилась.
Андрей опустил глаза, провёл ладонью по шершавой, облупившейся доске скамейки, будто ища в её неровностях опору.

— Про отца, я так понял, тебе соседи рассказали? — спросил он, не поднимая взгляда.
— Рассказали, — с горечью произнёс Максим. В этом коротком слове уместилось всё: и шок от внезапной вести, и злость на то, что узнал не от брата, и острая, колючая боль, которая никак не хотела укладываться в привычные рамки.

— Я не хотел тебе сразу писать в телеграмме, нужно было как-то тебя подготовить. Сегодня должны провести судмедэкспертизу, получу справку о смерти — начну готовить похороны.

Он наконец поднял глаза, и Максим увидел в них ту же усталость, что чувствовал сам, — усталость человека, которому приходится делать страшные, необходимые дела, когда внутри всё кричит от боли.

— Ты подыщи какое-нибудь кафе для поминок, — продолжил Андрей, пытаясь спрятать эмоции за простыми поручениями. — Человек на сто. Отца многие в городе знали… Думаю, немало людей придёт.
Максим кивнул, не в силах выговорить ни слова. Он смотрел на брата, на эту старую, изуродованную скамейку, на пожухлую траву и понимал: сейчас нельзя было ни кричать, ни спорить. Нужно было просто взять на себя свою часть этой невыносимой тяжести — и держаться.

— Хорошо, я прямо сейчас этим и займусь, — твёрдо произнёс Максим, словно сам себе давал обещание не дать горю парализовать его. — Ты не интересовался, кто следователь по делу отца?
— Нет, пока не было возможности, — коротко ответил Андрей, снова проводя ладонью по шероховатой доске: казалось, этот простой, механический жест помогал ему держаться ровно, не рассыпаться на части.

— Андрей, может, у тебя какие-то версии есть? — Максим подался вперёд, в голосе его сквозило не просто любопытство, а отчаянная попытка ухватиться за хоть какую-то нить, найти смысл в этой нелепой, страшной случайности. — Ведь не просто так его убили… Вы же с ним вместе работали. Может, это связано с его работой?

Андрей чуть поморщился, будто от слова «работа» стало ещё больнее.
— Это вряд ли. Если бы у него были проблемы, я бы наверняка о них знал, мне кажется, это обычный гоп-стоп. Давай не будем терять время, вечером встретимся еще раз у меня и поговорим по результатам.

— Гоп-стоп? Как-то странно! — Максим нахмурился, голос его дрогнул от недоумения. — Это гад специально ждал отца в подъезде! Не на улице, не в тёмном переулке — в собственном подъезде, где каждый сосед на виду. Это не случайность, Андрей. Это… продуманно.

Андрей слегка смутился, ему стало неловко от собственной попытки всё свести к чему-то простому, обыденному. Он чуть пожал плечами, но в этом движении не было уверенности, продолжил разговор:
— Сейчас много отморозков повылезало, — проговорил он, глядя куда-то в сторону, туда, где между деревьями мелькала серая лента дорожки. — Попробуй пойми, что у них в голове. Например, отморозок узнал, что отец на заводе должность хорошую занимает, на «Волге» ездит, значит, деньги есть, решил грабануть. Пусть милиция разбирается, не лезь в расследование.

Андрей потушил сигарету об урну, стоявшую возле скамейки, резко поднялся, слегка расправил плечи и спокойно произнёс:
— Мне нужно ехать, — добавил он, не глядя на брата. — Вечером увидимся. Братья пожали друг другу руки.

Максим внимательно посмотрел на Андрея — в этом взгляде было столько невысказанных вопросов, столько тревоги, что казалось, он хотел силой мысли заставить брата остановиться, признаться, что и ему не верится в эту версию про случайного грабителя. Но Андрей не стал смотреть ему в глаза — лишь мельком, едва уловимо скользнул взглядом по лицу Максима, когда прощался, и тут же снова отвёл глаза, будто боялся, что в них брат прочтёт то, что он сам старался не замечать.