Кунигулис

Как меня много лет назад спас «Кунигулис»

Четверть века назад меня, сорокакилограмового «особиста», этапировали из Мордовии в Липецк. Едва отсидев карантин, я попал в санчасть — в системе этот островок относительного благоденствия носит название «Крест». Сперва меня поселили в «Американку»: камера, скроенная по лекалам заокеанских тюрем. Тогда в нашей пенитенциарной системе ставили такой эксперимент — тема отдельная, и я не раз о том опыте поминал, но сейчас не о том.

А сейчас — о «Кунигулисе».
Знаю, как пишется это слово правильно, но зэки, народ хоть и наблюдательный, часто безграмотный, а прозвище прилипло намертво. Почему же начальника медчасти величали столь, мягко говоря, неблагозвучно? Причина, верно, была — у нас на ярлыки не скупятся, и если дали имя, значит, попал в точку.

Как того розовощёкого капитана в белом халате на самом деле звали — уж не вспомню, да и неважно.
Важно другое: именно благодаря ему меня отправили в Воронеж, в межрегиональную тюремную туберкулёзную больницу, где меня в буквальном смысле откачали с того света. Правда, отняли часть лёгкого, но при моём букете — от опухоли до кучности туберкулом — это, согласитесь, уже мелочи.

И до сих пор с самой тёплой горечью я вспоминаю хирурга, который меня оперировал, — Юрия Петровича Кошелева, кандидата медицинских наук. Пьющего медицинский спирт и курящего «Приму» в мундштуке, те самые, без фильтра. Но это случилось позже.

А пока — меня шатало лагерным ветром. Тридцать лет от роду, дерзкий, умный, злой не по жизни, а от жизни, харкающий кровью молодой мужчина, когда-то нравившийся женщинам. Теперь моя судьба лежала в руках «Кунигули», как мы его обычно называли. Он дал добро на Воронеж — не дал липецким коновалам резать меня по-своему.

Но не он один участвовал в моей незавидной участи. Первый толчок дал старый фельдшер — тот, что осматривал меня и заполнял медкарту. Странный дед давно был на пенсии, но по сей день корпел в лагере: желающих работать с публикой колоритной, а по большей части поганой, не находилось, и он служил там, по сути, жил в колонии. Хороший дед, хоть немного «не в себе».

И вот я думаю: в той жестокой машине, где человек превращается в номер, случаются щели. И сквозь эти щели — как сквозь решётку — пробивается свет. Кто-то, взглянув на истощённое тело, видит не статью, а хрип и кровь. Кто-то ставит подпись не по инструкции, а по совести.

Спасибо вам всем — и деду, и розовощёкому капитану, и пьющему хирургу с мундштуком, — за то, что я жив и сейчас пишу эти строки.
Ветер тогда дул в лицо, но теперь я знаю: он был попутным.

Крест оказался не только названием санчасти, но и точкой отсчёта. На том кресте и держится человек.