На изломе советской империи Глава 5

Максим направился к машине, стоявшей возле центрального входа. Андрей тем временем шёл в противоположную сторону — его BMW стояла с другой стороны центральной больницы, постепенно растворяясь среди редких прохожих и серых стен корпусов.

Максим сел в машину, но сразу не поехал. Он опустил голову на руль, на несколько секунд позволив себе просто выдохнуть, а потом снова поднял взгляд — и в нём уже не было места усталости, только упрямая сосредоточенность. Ему всё сильнее казалось странным поведение Андрея: брат будто нарочно старался обходить острые углы, прятать за сухими фразами правду, которую он чувствовал, но Андрей не хотел произносить её вслух. Версия про случайного грабителя рассыпалась в голове Максима, как сухой песок. Тётя Вера описывала всё совсем иначе: негодяй целенаправленно поджидал отца, знал, где тот живет, когда вернётся, выбрал момент и нанес смертельные удары. Это не было похоже на случайность. Это было спланировано.

«Надо самому с этим разобраться, — твёрдо подумал Максим, стискивая пальцами руль. — Кто мне может помочь? Так… кто из знакомых работает в милиции? Точно, Саша Комаров, мой одноклассник, он как раз работает опером, занимается убийствами…»

Он резко открыл бардачок, вытащил оттуда потрёпанную записную книжку, пальцы быстро скользили по страницам, пока не наткнулись на нужную строчку. Саша Комаров. Рабочий телефон. Максим всмотрелся в цифры, пытаясь их запомнить, и положил книжку в карман.

Недалеко от центрального входа в больницу стояла старая обшарпанная телефонная будка — с мутными от грязи стёклами, но, к счастью, ещё рабочая. Максим вышел из машины и быстро зашагал к ней. Внутри было немного душно, видно, нагрелась от летнего солнца, трубка была чуть липкой на ощупь, но он не замечал этих мелочей. Сердце колотилось где-то у самого горла, пока он набирал номер.

Гудки тянулись невыносимо долго, каждый из них отдавался внутри тяжёлым эхом. И вдруг — щелчок, и знакомый голос:
— Комаров слушает.
— Саш, это Максим, — выдохнул он с облегчением от того, что трубку взял именно Комаров. — Мне очень нужно с тобой поговорить. Прямо сейчас. Это про отца…
На том конце провода повисла короткая пауза, чувствовалось, что Саша подбирал слова.
— Максим… — голос Саши стал тише, мягче. — Приезжай. Я сейчас в отделении, но могу ненадолго выйти. Давай через тридцать минут в сквере напротив.
— Да, знаю, — кивнул Максим, хотя Саша его не видел. — Буду там. Спасибо, Саш.

Он положил трубку и на мгновение замер внутри этой тесной, душной будки, прислушиваясь к себе. Впервые за этот бесконечный день ему показалось, что он сделал первый шаг, чтобы попытаться распутать убийство отца.

Выйдя наружу, Максим глубоко вдохнул прохладный, пахнущий приближающейся осенью воздух. Теперь у него был шанс получить информацию из первых рук.

Встреча состоялась у районного отдела милиции, в небольшом сквере, где старые липы уже роняли первые жёлтые листья. Скамейки тут стояли полукругом, будто для неспешных разговоров, но сегодня воздух был пропитан не летней тишиной, а напряжением, которое Максим чувствовал каждой клеткой.

Он не видел Комарова почти год. Последний раз они случайно встретились, когда Максим только вернулся из армии. Тогда они неплохо провели время в небольшой кооперативной кафешке — в то время для Максима такие заведения были в новинку: необычный интерьер, хороший сервис, ощущение, что жизнь понемногу меняется. Нельзя сказать, что они были друзьями, но хорошими приятелями — точно. И вот теперь эта встреча была совсем другой: без школьных воспоминаний, без шуток, с привкусом горя, которое не спрячешь ни за каким разговором о пустяках.

Максим ещё метров за сто увидел слегка сутулую фигуру Комарова, приближающуюся быстрыми, решительными шагами. В нём всё ещё угадывался тот самый Саша, с которым они когда-то бегали по школьным коридорам, но теперь в его походке появилась какая-то особая собранность, деловитость.

Комаров, пристально глядя в глаза Максиму, протянул ему руку.
— Соболезную, — едва слышно произнёс Комаров.
Максим немного привстал со скамейки, крепко пожал протянутую руку — и в этом рукопожатии тоже сказалось всё: и благодарность за эти простые слова, и надежда, что сейчас он, наконец, услышит что-то, что поможет ему прояснить ситуацию.

— Саша, у меня к тебе есть несколько вопросов, неофициальных, — сразу, без лишних вступлений, сказал Максим. Ему не хотелось ходить вокруг да около, Чернышову были нужны конкретные правдивые ответы.

— Спрашивай, — спокойно ответил Комаров, присаживаясь рядом. — Расскажу, если это не будет мешать расследованию.
Максим подался вперёд, опершись локтями о колени, и посмотрел на Комарова.

— По какому направлению сейчас идёт следствие? — голос его звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение, как в туго натянутой струне.

Комаров на мгновение задумался, подбирая слова так, чтобы не выдать лишнего, но и не оставить Максима совсем без ответа.

— Ну, основная версия — это убийство, сопряжённое с разбоем. Есть ещё версия, связанная с работой твоего отца, но она не основная. Пока работаем по версии разбоя.

Максим резко выпрямился, будто эти слова толкнули его в грудь.
— Разбойное нападение? — повторил он, и голос его дрогнул не от слабости, а от острого, колючего несогласия. — Он же убил его возле квартиры, как будто специально ждал! Проще на улице найти себе жертву, чем стоять несколько часов, «светиться» в подъезде! Это не обычный разбой, Саша. Это похоже на то, что кто-то знал, когда отец вернётся. Знал, что он будет один.

Комаров не стал перебивать. Он слушал, чуть склонив голову, и в его взгляде не было ни снисхождения, ни желания успокоить дежурной фразой.

— Я понимаю, о чём ты, — тихо сказал он. — И в материалах дела есть моменты, которые тоже заставляют задуматься. Но пока у нас нет ничего, кроме предположений. Следов мало, свидетелей почти нет… А версия с разбоем — она самая очевидная.

— Максим стиснул кулаки, чувствуя, как внутри поднимается волна бессильной злости — не на Сашу, а на эту чёртову очевидность, которая так удобно закрывает глаза на всё остальное.

— А ты сам? — Максим снова посмотрел ему прямо в глаза. — Ты сам в это веришь?
Комаров помолчал, будто взвешивая, сколько может позволить себе сказать. Потом медленно, не отводя взгляда, произнёс:
— Честно? Не до конца. Слишком много нестыковок. Ты пойми, я не могу идти против объективных фактов. Мы проводим дознание в рамках Уголовно-процессуального кодекса, есть свои сроки, начальники требуют быстрее передавать дело в прокуратуру. Если у тебя есть что-то, что может помочь — любая деталь — скажи. Я посмотрю, как это можно использовать при расследовании.

Максим на секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Перед глазами снова всплыли слова тёти Веры, её дрожащий голос, её страх. Он вспомнил, как она говорила, что видела убийцу отца и сам момент нападения. Он не забыл и обещание, которое ей дал — не рассказывать о ней милиции.

Следуя своему обещанию, он решил не говорить Комарову о рассказе тёти Веры. «Всё равно она опознать не сможет, только напрасно будет рисковать своей жизнью. Нет, такую ответственность за неё я взять не могу», — подумал Максим.

Комаров обратил внимание на немного странное поведение Максима; было видно, как он борется со своими сомнениями, и попытался его успокоить.
— Уверяю тебя, Максим, мы все версии исследуем, — наконец твёрдо произнёс он. — Ни одну не оставим без внимания. У нас не так много зацепок, но мы их проработаем все до единой.

Максим на секунду прикрыл глаза, выдохнул, пытаясь унять эту колючую, рвущуюся наружу досаду. Потом снова посмотрел на Сашу — прямо, без обиняков.

— Скажи, Санёк, у отца часы на руке были? — спросил он, и сам удивился, как спокойно прозвучал этот вопрос — будто в нём была какая-то последняя надежда на ясность.
Саша чуть нахмурился, вспоминая, потом медленно, еле заметно покачал головой из стороны в сторону.

— Нет, я сам его осматривал. Ни денег, ни часов не было. Поэтому мы и взяли за основную версию разбойное нападение: пропала ценная вещь, пропала наличность. Часы какой марки у него были? Может, какие-то приметы особые, чтобы быстрее опознать, если всплывут?

— У него были швейцарские, — тихо ответил Максим, и на мгновение перед глазами встала та самая сцена: они с Андреем выбирают эти часы, спорят, какой ремешок лучше. — Мы ему с братом на юбилей подарили.

— Какой фирмы, не помнишь?
— Кажется, «Tissot»… — Максим на секунду запнулся, потом уверенно кивнул. — Да, точно, этой фирмы. Позолоченные, механические, с коричневым кожаным ремешком. У отца ещё была привычка чуть подтягивать этот ремешок, когда он волновался…

Саша достал маленький блокнот, быстро, но аккуратно записал детали.
— Хорошо, это важно, — он поднял взгляд, снова встретился глазами с Максимом. — Если где-то всплывут такие часы, это будет серьёзная зацепка.

— У меня к тебе просьба, — голос его звучал глухо, но твёрдо. — Как что-то будет новое по делу, сообщи мне, пожалуйста. Хоть самую мелочь.
Саша помолчал, взвешивая, как лучше ответить, чтобы и не обнадежить зря, и не оттолкнуть.
— Хорошо, позвоню, — наконец произнёс он. — Но давай оформим твой процессуальный статус потерпевшего. Так и мне, и тебе проще будет. Я смогу официально делиться с тобой информацией, которую имею право раскрывать.

Максим кивнул, соглашаясь не столько с бюрократией, сколько с тем, что теперь у него есть хоть какой-то легальный путь к правде.

— Всё, мне надо бежать, — Саша взглянул на часы, и в его движениях сразу появилась та собранность, которая отличает человека, у которого каждая минута расписана. — С этим ГКЧП всё начальство на ушах, усиленный режим у нас. Собираются в город войска вводить, если неспокойно будет. Будь осторожней, ладно? Сейчас на улицах всякое может быть.

Старые приятели пожали друг другу руки — крепко, по-мужски, без лишних слов. Саша быстрым шагом направился к отделению милиции, растворяясь в потоке людей, спешащих по своим делам, будто и не было этого тяжёлого разговора.

Максим ещё немного постоял, глядя ему вслед, потом глубоко вдохнул прохладный, пахнущий осенью воздух. В груди по-прежнему было тяжело, но теперь к этой тяжести примешивалось странное, почти непривычное чувство: он сделал что-то реальное. Не просто метался между страхом и болью, а дал следствию деталь, которая могла оказаться важной.

Он сел в машину, повернул ключ зажигания, и мотор ровно заурчал, возвращая его к другим, не менее тяжёлым делам. Теперь нужно было договориться о поминках. Кафе находилось всего в двухстах метрах от его дома — небольшое, уютное, с деревянной отделкой и запахом свежей выпечки. Хозяин кафе хорошо знал отца: тот не раз заходил туда после работы, заказывал свой любимый пирог с капустой, шутил с официантами. Поэтому долго уговаривать не пришлось: хозяин и сам хотел помочь, да и для него это было выгодно — люди придут, кафе будет заполнено. Оставалось только согласовать точную дату и время.

Когда Максим вышел из машины у дверей кафе, он на мгновение замер, собираясь с мыслями. Впереди ждали разговоры, цифры, списки, бытовые, почти равнодушные вопросы: сколько порций, сколько столов, когда подавать горячее. И среди всей этой обыденности ему предстояло организовать это печальное мероприятие таким образом, чтобы сохранить память об отце, живую, тёплую, настоящую, которую нельзя было спрятать ни за какими сухими расчётами.