Книга Четвёртая. Подземные Обители. Глава II

Глава II. Изумрудный покой Аталы и золотое сечение бездны

Переход сквозь субстратные слои земной коры занял сорок восемь часов по корабельным хронометрам «Эмпирика», хотя сама категория времени начала утрачивать свою механическую дискретность ещё на исходе первой тысячи миль. Когда кормовые винты нашего эфироплана прекратили перемалывать плотные фрикционные слои глубинного континуума, судно вышло в свободный дрейф.

Мы ожидали увидеть мрачные своды или бесконечные пещерные лабиринты, но то, что открылось нашему взору, превзошло самые смелые фантазии человеческих зодчих. Мы оказались в пространстве, не уступающем по размаху земным небесам. Над нами простирался купол из неизвестного камня, который сиял изнутри глубоким, ровным светом. Здесь не было ни слепящего солнца, ни бледной луны, ни россыпи звезд.

Капитан Вэйн стоял на баке, заложив руки за спину; полы его суконного сюртука едва шевелились под воздействием ламинарных потоков местного воздуха.

— Мистер Леон, — не оборачиваясь, произнес он, — настройте квадрант. Если моя интуиция старого моряка ещё чего-то стоит, мы столкнулись с оптической аномалией первого порядка.

— Совершенно верно, сэр, — навигатор Леон оторвался от окуляра латунного гониометра, протирая линзы замшей. — Световой поток лишен радиального вектора. Свет исходил снизу, из незримых пока глубин Паталы, отражаясь от сводов мириадами бликов. Это было сияние исполинских самоцветов, венчающих головы великих нагов, — свет чистый, лишенный жара и не отбрасывающий привычных черных теней.

Справа от «Эмпирика», строго выдерживая кильватерный строй, скользил «Левиафан» под командованием месье Дюбуа. Его медные обводы тускло отливали благородной патиной, а из алхимического котла струился тонкий, едва заметный шлейф инертного пара. Чуть поодаль, левее и выше, закладывал безупречную дугу «Хронос» капитана фон Герца, чьи стальные винты работали с точностью швейцарского анкера. Замыкал четверку «Атлантис» Элиаса, бесшумно планирующий на широких, жестко зафиксированных плоскостях. Между нашими экипажами не было и тени вражды; это было упоительное, строго научное соревнование умов и конструкторских решений.

Главной инженерной проблемой первых минут пребывания в Атале стало полное отсутствие теней. В этом бестеневом мире всё казалось объемным, идеальным и лишенным изъянов, но одновременно — лишенным перспективы. Глаз отказывался определять расстояние до объектов.

— Мистер Барнс! — негромко позвал капитан.

Из люка машинного отделения показалась замасленное лицо механика. В руках Барнс держал разводной ключ и странные очки с кристаллами исландского шпата

— Уже занят этим, сэр, — проворчал механик, вытирая лоб ветошью. — Без контраста наши дальномеры слепы, как новорожденные котята. Жироскопы держат горизонт, но если мы решим притереть киль к этой зеленой глади, нам понадобятся акустические лоты. Визуально мы не отличим фута от мили.

Почва под нашими ногами — вернее, под днищами наших зависших в полумиле от поверхности судов — была выстлана камнем, напоминающим гладкий изумруд. С высоты птичьего полета эта плоскость казалась бесконечным, тщательно отполированным столом для гигантского бильярда, на котором были расставлены изысканные декорации.

Снижение производилось методом контролируемой декомпрессии алхимических котлов. «Эмпирик» плавно опустился на травянистый ковер, который при ближайшем рассмотрении оказался вовсе не травой, а сложнейшим переплетением тончайших минеральных волокон. Вокруг раскинулись парки и сады, чье великолепие заставило бы померкнуть любую земную красоту.

Экипажи всех четырех кораблей сошли на твердую землю практически одновременно. Капитан Дюбуа, изящно поправив манжеты, наклонился, чтобы исследовать прикорневую систему ближайшего насаждения.

— Обратите внимание, господа, — заметил он на безупречном английском, — здесь нет следов гниения или листопада. Деревья с безупречными пропорциями стволов клонились под тяжестью плодов, источавших тонкий, сладковатый аромат. Это какая-то... стационарная биология.

В ветвях пели птицы, чьи голоса сплетались в сложные, математически выверенные симфонии. Барнс достал из кармана камертон, ударил им по каблуку и приставил к уху.

— Сэр, они поют в чистом строе, без темперации, — с легким подозрением произнес механик. — Интервалы между пассажами строго подчинены ряду Фибоначчи. Это не пение в нашем понимании, это акустическая трансляция какого-то волнового уравнения.

В искусственных озерах с кристальной водой цвели лотосы, лепестки которых казались вырезанными из драгоценных камней. Плотность воды в этих водоемах была значительно выше земной; Леон бросил в воду медную монету, и та опускалась на дно неестественно медленно, словно сквозь прозрачный глицерин. Всё здесь дышало невероятным, умиротворяющим покоем.

Мы сделали первый вдох, и аромат местных цветов мгновенно проник в самое сознание. Он был странно успокаивающим. В нем не было тревоги увядания. Поскольку сюда не проникало солнце, здесь не существовало смены дня и ночи. А там, где не отсчитывается время, нет и страха перед его быстротечностью. Воздух Аталы шептал лишь одно слово: вечность.

— Это опасная термодинамика, — сухо заметил капитан Вэйн, поправляя хронометр на цепочке. — Отсутствие градиента энтропии усыпляет бдительность. Если система не стремится к хаосу, значит, она уже находится в точке финального равновесия. А финальное равновесие в физике — это смерть, завернутая в красивую обертку.

Фон Герц, подошедший со стороны «Хроноса», согласно кивнул, его монокль блеснул в ровном изумрудном сиянии:

— Вы правы, Вэйн. Мои часы показывают, что анкерный механизм исправен, но субъективное ощущение такое, будто мы стоим на месте. Здесь нет «завтра». Это необходимо учитывать при расчете рационов и смен вахты. Мы должны искусственно поддерживать ритм, иначе мы превратимся в часть этого ландшафта.

Вдали, за кронами садов, показались шпили великолепного города, чьи стены были сложены из золота и хрусталя. Оттуда доносилась музыка, пробуждающая в уме самые глубокие, давно забытые желания. Это была не та музыка, что пели птицы; в ней не было математической сухости, она обращалась не к разуму, а к подкорковым узлам, к древней, животной гидравлике человеческого тела.

И навстречу нам, плавно ступая по изумрудным дорожкам, уже двигались три фигуры.

Это были женщины неземной красоты. Их одежды были сотканы из света, а в руках они несли хрустальные чаши с мерцающей жидкостью. Ловушка Аталы начала захлопываться. Память об наставлении, полученном нами из древних ведических списков перед началом экспедиции, вновь всплыла в нашем разуме.

Согласно хроникам, от демона Балы на свет появились три типа женщин: свайрини, камини и пумшчали. Свайрини выходят замуж только за представителей своего сословия, камини готовы выйти за мужчину любого происхождения, а пумшчали меняют мужей одного за другим. Когда какой-нибудь новый мужчина попадает на Аталу, эти женщины тут же заманивают его к себе и поят дурманящим напитком, приготовленным из мощного снадобья под названием хатака.

Они приблизились. Их движения обладали той степенью плавности, которая доступна лишь существам, не знающим усталости суставов и тяжести земной гравитации.

— Приветствуем вас, странники верхнего мира, — произнесла та, что шла посредине. Её голос вибрировал на частоте, от которой у Барнса едва не лопнуло стекло на карманном манометре. — Вы проделали долгий путь сквозь мертвый камень, чтобы обрести то, что ищет любая живая душа — завершенность.

Капитан Вэйн сделал полшага вперед, снял пробковый шлем и отвесил безупречный, умеренно глубокий поклон, принятый в лучших домах лондонского Сити.

— Рады приветствовать вас, сударыни. Капитан Артур Вэйн, исследовательское судно «Эмпирик». Со мной мои почтенные коллеги: капитан Дюбуа, капитан фон Герц и капитан Элиас. Мы чрезвычайно признательны за столь живописный прием, однако вынуждены заметить, что наше появление здесь продиктовано исключительно научно-географическим интересом.

Женщина, стоявшая справа — судя по её горделивой осанке и тяжелым золотым обручам на запястьях, принадлежащая к сословию свайрини, — тонко улыбнулась:

— Ваши корабли красивы, но они сделаны из железа и дерева, которые подвластны ржавчине и тлению. Зачем искать границы обитаемого мира, если можно остановиться там, где эти границы стираются? Испив из наших чаш, вы поймете, что истинная география — внутри.

Она протянула хрустальный сосуд. Жидкость внутри совершала странные концентрические движения, не связанные с колебаниями самой чаши. Это был эликсир хатака. Мы знали, что от этого эликсира половая сила мужчины безмерно возрастает, а женщины только этого и ждут. Соблазнив мужчину страстными взглядами и речами, такая дева обнимает его и, обольстительно улыбаясь, побуждает сблизиться с ней и предаваться любовным утехам до тех пор, пока её страсть не будет утолена. Гордясь своей новообретенной мужской силой, плененный человек считает себя сильнее десяти тысяч слонов. «Я достиг совершенства», — думает он. Ослепленный гордыней и одурманенный, он забывает о неминуемой смерти и мнит себя Богом.

— Благодарю вас, — мягко, но решительно произнес фон Герц, вынимая из кармана серебряный портсигар. — Однако у нас в Пруссии принято перед употреблением незнакомых субстанций проводить базовый качественный анализ. Барнс, будьте любезны.

Механик, вооружившись пипеткой и маленьким пузырьком с лакмусовым раствором, осторожно приблизился к чаше, которую держала третья дева — пумшчали, чьи глаза горели откровенным, хищным любопытством.

— Позвольте, мисс, — буркнул Барнс.

Он аккуратно взял каплю мерцающей жидкости на кончик стеклянной палочки и перенес её на предметное стекло. Женщины не препятствовали ему, их улыбки оставались безупречными, но в них появилось легкое недоумение — очевидно, до сих пор им не приходилось сталкиваться с мужчинами, которые ответили бы на предложение абсолютного блаженства лабораторным тестом.

— Ну, что там, Барнс? — тихо спросил Вэйн, не сводя глаз с собеседниц.

— Удельный вес колоссальный, сэр, — вполголоса отозвался механик, разглядывая реакцию сквозь небольшую лупу. — Органический алкалоид высокой концентрации с выраженным каталитическим действием на эндокринную систему. Вызывает мгновенный выброс адреналина и катехоламинов, блокирует центры торможения в коре головного мозга. Говоря простым языком, сэр, если вы это выпьете, ваш пульс подскочит до двухсот, а субъективное ощущение собственной исключительности выйдет за пределы шкалы любых известных мне измерительных приборов. Но есть побочный эффект.

— Какой же?

— Полная деструкция волевой сферы. Вы станете идеальным вечным двигателем, запертым в цилиндре чужих желаний. Мощность в десять тысяч слонов — это, конечно, звучит заманчиво для поршневой группы, но если у котла нет машиниста, он просто взорвется или сгорит на холостом ходу.

Капитан Вэйн повернулся к центральной деве, которая олицетворяла камини — готовую принять любого, кто переступит порог этого мира.

— Видите ли, очаровательные леди, — произнес Вэйн с легкой, чисто английской иронией, — предложение ваше выглядит чрезвычайно лестно для нашего мужского тщеславия. Ощутить себя сильнее десяти тысяч слонов — опыт, несомненно, заслуживающий упоминания в отчетах Королевского Общества. Однако, как правильно заметил мистер Барнс, у нас слишком жесткий график движения. Профсоюзные правила и адмиралтейские инструкции строго запрещают командному составу мнить себя богами в рабочее время. Это крайне негативно сказывается на дисциплине и точности ведения бортовых журналов.

Девственницы Аталы переглянулись. Музыка, доносившаяся из города, на мгновение сбилась с ритма, словно где-то на золотой колокольне соскочила шестеренка.

— Вы отказываетесь от бессмертия ради ваших железных коробок? — спросила пумшчали, и в её голосе впервые промелькнула вполне земная досада. 

— Мы не отказываемся, — мягко вмешался Элиас, до этого хранивший молчание. — Мы просто переносим дегустацию на обратный путь. Наша цель лежит глубже. Мы ищем проход на Виталу. Если вы будете так любезны и укажете нам дорогу к кристаллическому дворцу, мы сочтем наш визит в Аталу полностью успешным. 

Мы двинулись к городу. Женщины, осознав, что привычный сценарий соблазнения натолкнулся на непреодолимое препятствие в виде британского флегматизма и немецкой аккуратности, не проявили агрессии. Напротив, их поведение приобрело характер изысканного эскорта. Они плыли рядом с нами, едва касаясь стопами изумрудных плит, пока наши корабли медленно эскортировали нас по воздуху, удерживаемые на кабельтовых канатах матросами.

— Скажите, — обратился Леон к камини, шедшей по левую руку от него, — эти шпили... Каким образом золото соединяется с хрусталем без температурного шва? Наверху, в Европе, подобные конструкции потребовали бы колоссальных клепальных работ или сложнейшего литья под давлением.

Девушка посмотрела на него с мягкой укоризной, словно учитель на ребенка, спрашивающего, почему трава зеленая.

— Золото и хрусталь — это просто застывшие мысли первого зодчего, — ответила она. — Они не соединяются. Они просто соприкасаются там, где форма переходит в ценность. Зачем клепать то, что удерживается собственной безупречностью?

— Рационально, — заметил Дюбуа, шедший позади и внимательно фиксировавший разговор в своей записной книжке. — Архитектура, основанная на статической метафизике. Мистер Барнс, как вы думаете, мы могли бы применить этот принцип при проектировании новых палубных надстроек?

— Я бы не рисковал, месье Дюбуа, — отозвался механик, не выпускавший из рук разводного ключа. — Мысль — субстанция ненадежная. Сегодня ты думаешь о безупречности, а завтра у тебя разболелся коренной зуб или вспомнилась тетушка из Бристоля — и вся твоя хрустальная палуба посыплется матросам на головы. Дайте мне добрую сименс-мартеновскую сталь и полудюймовые болты, на них по крайней мере можно положиться при любом шторме.

Город приближался, и его масштабы подавляли. Стены, сложенные из золота и хрусталя, не отражали свет — они преломляли его, создавая внутри городских кварталов сложнейшую игру световых лучей. Здесь не было улиц в нашем понимании; пространство было организовано как анфилада циклопических залов под открытым (если так можно выразиться о пещерном куполе) небом.

Местные жители, встречавшиеся нам на пути, выглядели как ожившие статуи эпохи Праксителя. Мужчины и женщины Аталы не занимались ни ремеслом, ни торговлей. Они сидели на хрустальных скамьях, слушали бесконечные математические симфонии птиц и созерцали цветение лотосов.

Капитан Вэйн подошел к одному из горожан — высокому мужчине с кожей цвета старой слоновой кости, облаченному в полупрозрачную тогу.

— Добрый день, милостивый государь, — произнес Вэйн. — Не будете ли вы столь любезны подсказать, каков текущий паритет между золотом ваших стен и, скажем, фунтом стерлингов? Нас, как исследователей, интересует экономический базис вашего умиротворения.

Горожанин медленно повернул голову. Его глаза были абсолютно прозрачными, в них не было зрачков — лишь ровное изумрудное сияние, отраженное от пола.

— Что такое фунт? — спросил он голосом, лишенным каких-либо интонационных модуляций. — И что такое паритет? Золото — это просто плоть земли, которая защищает нас от сквозняков из нижних миров. Оно не имеет цены, потому что его нельзя съесть и его нельзя потерять. Цена бывает только у того, чего мало. А золота здесь столько же, сколько у вас там, наверху, — обычной грязи.

Вэйн удовлетворенно хмыкнул и посмотрел на Леона.

— Запишите, мистер Леон: местный рынок находится в состоянии перманентного насыщения, что исключает возможность классических торговых отношений. Экспортно-импортные операции лишены смысла из-за отсутствия дефицита ценностей.

— Но если здесь всё доступно и ничего не имеет цены, — спросил Леон у горожанина, — в чем же тогда заключается смысл вашего ежедневного существования? К чему вы стремитесь?

— Стремление — это болезнь тех, кто движется во времени, — ответил житель Аталы, вновь погружаясь в созерцание лотоса. — Мы не существуем ежедневно. Мы просто есть. Смысл не нужен тому, кто уже находится в центре круга.

— Ну вот, — ворчливо заметил Барнс, — опять эта круговая логика. Ни чертежа тебе, ни спецификации. «Мы просто есть». Да если бы мой левый поршень «просто был», мы бы до сих пор торчали в Плимуте под погрузкой кокса!

Мы миновали центральные кварталы и вышли на площадь, которая заставила замолчать даже скептически настроенного Барнса.

В самом сердце города, под сенью колоссального дворца, чьи стены были высечены из единого кристалла, мы обнаружили то, что искали. Этот дворец не походил на резиденцию монарха; скорее, это был гигантский стабилизатор давления, возведенный над тектоническим разломом.

Здесь не было лестниц или ворот. В центре площади зиял колоссальный провал, окруженный колоннами из черного обсидиана. Эти колонны были настолько огромны, что их вершины терялись в верхнем сиянии купола Аталы, а поверхность камня была отполирована до зеркального блеска, в котором отражались наши эфиропланы, зависшие по периметру площади.

Но этот провал не был тьмой. Напротив, из него бил столб ослепительного золотистого света, настолько плотного, что он казался осязаемым. Это была «пуповина», связывающая Аталу с Виталой.

Поток света обладал собственной гидродинамикой; он не просто рассеивался в пространстве, а поднимался вверх упругой, вибрирующей струей, заставляя воздух вокруг обсидиановых колонн дрожать и идти оптическими волнами.

Оттуда, из невообразимой глубины, доносился запах серы, расплавленного металла и чего-то древнего, первобытного. Это был запах реки Хатаки, чьи воды превращали всё, к чему прикасались, в чистейшее золото.

Капитан Вэйн подошел к краю провала, защищая глаза ладонью от плотного золотого сияния. Приточная вентиляция «Эмпирика» мгновенно отреагировала на изменение состава среды: дифференциальные манометры на мостике судна испуганно затрещали.

— Ну и ну, — негромко произнес Вэйн, вдыхая тяжелый, насыщенный ионами металлов воздух. — Запах хорошей, честной доменной печи. После этой приторной парфюмерии местных садов сера кажется лучшим одеколоном в мире. Мистер Барнс, каковы параметры восходящего потока?

Механик уже разворачивал переносную барометрическую станцию. Он подбросил в воздух небольшой кусочек свинца; подхваченный золотым столбом света, свинец не упал, а завис на мгновение, покрываясь тончайшей желтой пленкой, после чего медленно опустился на изумрудные плиты. Барнс поднял его щипцами.

— Сэр, это чистое золото аурум, девятьсот девяносто девятая проба, — с благоговением произнес он, ковыряя свинец ногтем. — Поток света несёт в себе мельчайшую золотую пыль, взвесь из реки Хатаки. Если мы задержимся здесь слишком долго, латунные трубки наших котлов превратятся в золотые, а золото, как вам известно, обладает совершенно иными показателями теплопроводности и прочности. Мы рискуем потерять жесткость конструкций.

Капитан фон Герц подошел к краю провала с противоположной стороны, его инженеры уже наводили на столб света теодолиты.

— Плотность среды позволяет совершить контролируемый спуск на винтах, — крикнул он сквозь гул, доносившийся из бездны. — Но нам придется изменить шаг винтов и полностью перекрыть забор внешнего воздуха. Если алхимический туман попадет в цилиндры, поршни заклинит в высшей мертвой точке из-за диффузии золота в чугун!

— Согласен! — отозвался Вэйн. — Месье Дюбуа, капитан Элиас! Перевести корабли в режим замкнутого цикла! Использовать внутренние кислородные регенераторы!

Три девы — свайрини, камини и пумшчали — стояли на границе площади, не решаясь приблизиться к обсидиановым колоннам. Их светящиеся одежды казались тусклыми в лучах золотой пуповины, а на лицах появилось выражение глубокой, почти космической скорби. Для них этот провал был источником опасности, нарушающим их вечный, бестеневой покой, напоминанием о том, что ниже них бурлят куда более мощные и грубые силы творения.

— Вы действительно хотите уйти туда? — спросила камини, и её голос едва пробивался сквозь тяжелый рокот бездны. — Там нет садов. Там нет покоя. Там только вечный жар и рев расплавленного золота. Витала поглотит вашу индивидуальность.

Капитан Вэйн повернулся к ней, застегивая верхнюю пуговицу своего сюртука и поправляя ремни сигнального кортика.

— Видите ли, дорогая леди, — произнес он с улыбкой, в которой сквозила истинная гордость исследователя XIX века, — покой — это прекрасная вещь для загородного поместья в Сассексе, когда джентльмен выходит на пенсию. Но пока наши котлы держат давление, а в чернильницах не высохли чернила, наш долг — двигаться вперед. Вечность — слишком длинная дистанция, чтобы проводить её на одном месте, пусть даже это место вымощено изумрудами.

Он поднял руку, давая сигнал экипажу «Эмпирика». Матросы начали быстро выбирать канатные шпили, подтягивая судно к площади. На палубе «Левиафана» взревели вспомогательные компрессоры, вытесняя воздух из балластных цистерн. «Хронос» и «Атлантис» уже занимали свои места в предпусковом ордере.

Мы возвращались на свои корабли. Ловушка Аталы, захлопнувшаяся было за нашими спинами, оказалась бессильна против простой человеческой любознательности и строгой технической дисциплины. Мы оставляли позади этот бестеневой мир, полный совершенства и лени, чтобы погрузиться в грохочущее, золотое сердце планеты.

Перед тем как спуститься в люк, навигатор Леон бросил последний взгляд на хрустальные шпили города.

— Капитан, — спросил он, — как вы думаете, мы вернемся сюда когда-нибудь?

Вэйн посмотрел на манометр, стрелка которого уверенно приближалась к рабочей отметке, и сухо ответил:

— Только в том случае, Леон, если у нас закончатся запасы чая. А поскольку мистер Барнс загрузил в трюм двадцать ящиков отличного цейлонского, Атале придется подождать нас еще очень, очень долго. Отдать швартовы! Начать спуск в рифт!

Винты «Эмпирика» маслянисто рокотали, и наш эфироплан, наклонив нос под углом в тридцать градусов, первым скользнул в плотный, пахнущий серой и золотом столб света, уходящий в недра Виталы.